Вернутся к фанфику
Глава пятая, в которой все закончилось
30 июня 2025, 10:28Всякое обладание начинается с разрушения.
***
Робин — Ты останешься со мной, птичка. Он стоит сзади почти вплотную. Высокий. Непроницаемый. Его голос совершенно спокоен, будто говорит о погоде. — Что? — лепечу я, чувствуя, как подкашиваются ноги. Мне становится страшно до онемения, до судорог в животе. Итан оборачивается, в глазах непонимание. — Эй, что происходит? Холлоу даже не смотрит на него. — Остальные могут идти, — говорит он громче, чтобы все слышали. — Все. Кроме неё. — Я не пойду с тобой! — отчаянно выдыхаю сквозь зубы. — Иди к чёрту! Пытаюсь вывернуться, отступить, но он тут же сжимает меня сильнее, до боли— он легко мог бы сломать мне ключицу, если бы захотел. Я дёргаюсь, кричу, Итан бежит ко мне, Джонатан — следом. — Убери руки, сука! — кричит он. Но уже поздно. В воздухе разливается ощущение, будто что-то чудовищное вот-вот произойдёт. Холлоу выхватывает нож. И в следующую секунду бьет брата в живот. Всё происходит так быстро, что я даже не сразу понимаю, что это за ужасный хлюпающий звук — а потом из живота Итана вырывается тёплый пар, и он медленно оседает на колени, удерживая внутренности руками. — Нет!.. — кричу я в ужасе, но Холлоу уже разворачивается к Джонатану. Ловит его за куртку, притягивает ближе и медленно — с наслаждением, как будто давно хотел — вскрывает его горло. Джонатан хрипит, захлёбываясь кровью. Его глаза встречаются с моими — полные ужаса, недоверия, боли. И гаснут. Группа замирает в непонимании — а потом разворачивается и бежит прочь. Они просто… уходят. Никто даже не попытался помочь. Мой отец бросается вперёд на это чудовище — с голыми руками, с криком. Холлоу легко перехватывает его движение — и нож входит в грудь, как в масло. — Папа!.. — ору я, но он уже оседает, с искажённым от боли лицом. Меня рвет прямо на землю. Я едва стою, в каком-то липком тумане, задыхаясь, не понимая. Мир обрушился. Люди, которые были моей опорой — исчезли за секунды. — Тише, птичка, — говорит Холлоу, подходя. — Всё, что мешало, ушло. Я ору. Изо всех сил, горлом, лёгкими, нутром. Пытаюсь ударить, вырваться, укусить его. Он перехватывает меня за талию и легко, будто я и правда птичка, поднимает на плечо. Я бью его ногами, кулаками, головой. Боль, слёзы, отчаяние — всё плавится в одном безумном вихре. — Пусти меня, ублюдок! Я убью тебя! Убью! — хриплю я, но мои слова тонут в шаге его тяжёлых ботинок. Он уходит прочь. Уносит меня в пустоту. Всё, что у меня было, осталось позади. Мёртвое. Я — живая еще. Но в его руках. И никто не помог.***
Холлоу Дом старый, полусгнивший, с осыпавшимися стенами и проваленной в одной из комнат крышей. Он хорошо знает это место — останавливается здесь в свои редкие возвращения. На этой стороне Пояса людей мало. А те, что есть, не станут подходить близко к таким, как он. Птичка вырубилась по дороге — то ли от страха, то ли от истерики, то ли от усталости. Маленькая, лёгкая — совсем как он себе представлял. Дышит тяжело, лицо — все еще мокрое от слёз. Холлоу устроил ее на старом матрасе, прицепив за щиколотку цепью. Аккуратно. Он не хочет причинить ей боль. По крайней мере, не сейчас. А потом просто садится рядом. И смотрит. Как её грудь поднимается и опускается. Как подрагивают пальцы. Как лицо хмурится даже во сне, в этом беспомощном обморочном сне. Он проводит рукой по её волосам — мягким, пахнущим страхом, тем самым страхом, который он чувствовал от неё всю дорогу. Страх делает её ещё прекраснее, а его наполняет жизнью. — Моя птичка, — шепчет он. Маленькая и хрупкая до невыносимости. Как стеклянная фигурка, которой хочется обладать, гладить, уронить — и смотреть, как она разбивается. Он тяжело вздыхает. Прислушивается к себе — к собственному телу. Желание почти мучительное. Она кажется такой лёгкой, такой податливой. Он представляет, как держит её, прижимает к себе — её ноги обвивают его талию, она хрипло дышит у него в ухе… Нет. Не так. Она будет сопротивляться. Она будет плакать, кусаться, звать на помощь. И в этом тоже есть… нечто. Но Холлоу никуда не торопится. Ему нравится это ощущение — ждать, наблюдать. Знать, что она его, наконец. Целиком. Он чувствует себя… спокойно. Спокойнее, чем за многие месяцы до этого. Сидеть вот так, в полутемноте, смотреть, как она дышит — как будто внутри него всё наконец стало на свои места. Всё обрело форму. Смысл. Как странно бывает. За всю его жизнь — у него не было ничего своего. Ни дома. Ни женщины. Даже лица своего — толком не помнил. Балаклава стала привычнее кожи. Но вот — есть она. Его птичка. Только его. Он спас её, он выбрал её, он провёл её через Мёртвый пояс. Все, кто был с ней — все её бросили. Или умерли. Он — остался. Он — здесь. Разве она не должна быть благодарна? Разве не этого она заслуживает — принадлежать кому-то, кто силён, кто не даст её в обиду? Кто не отдаст её этому ублюдку Джонатану. Ты была не с теми, птичка. Но теперь — с тем, с кем надо. Он представляет, как все будет. Как она проснётся и осознает, где она — одна, в этом доме, с ним. С цепью на щиколотке. Без шансов. И как в её глазах родится этот страх, эта паника. Его любимая часть. Она будет бояться. Кричать, просить, умолять. Может быть, попробует ударить. Плевать. Это только на первых порах. Это пока не привыкла. Первые три дня — самые тяжёлые. А потом — тишина. Потом — пустота. А после — можно будет что-то построить. Он представляет, как будет, когда она перестанет дёргаться. Когда затихнет. Когда поймёт. Когда перестанет смотреть на него, как на чудовище. Он мог бы быть ей домом. Укрытием. Пусть поплачет. Пусть посидит в цепях. Пусть пройдёт через ужас. Потом придёт покой. Он знает, как обращаться с вещами. Сломанными. Дергающимися. Непослушными. Он умеет ждать. Он умеет держать. Он будет рядом. Он ее очистит. От прошлого. От воли. От слов. Оставит только дыхание. Только дрожь. Только тишину. Он не торопится. Скоро она проснётся. Он просто сидит и улыбается сам себе под балаклавой.***
Робин Я просыпаюсь от ощущения тяжести. Что-то давит на грудь изнутри. Словно мир стал слишком тесным, а воздух — слишком густым. Я пытаюсь пошевелиться и слышу, как что-то звякает. Медленно поднимаю голову. Цепь. На моей щиколотке. Цепь. Секунда — и всё возвращается. Голоса. Кровь. Тёплый пар из живота Итана. Руки, обвившие меня, как капкан. Крик. Тишина. Я срываюсь на всхлип и в ужасе начинаю отползать назад, но почти сразу упираюсь в стену. Сердце грохочет в ушах. Паника накрывает, как волна. Я едва дышу. Он здесь. Сидит в углу. Смотрит. Спокойно, выжидающе. Холлоу. Я не дышу. Просто смотрю на него — и не могу пошевелиться. Мои пальцы дрожат. Цепь на ноге звякает при каждом судорожном движении. — Тише, птичка, — говорит он. Голос мягкий, ласковый. Он подходит. Медленно, чтобы не спугнуть, как будто я дикое животное. Приседает рядом. Протягивает руку. Я сжимаюсь, прижимаюсь к стене. — Не трогай меня, — хриплю. Он не слушает, не убирает руку. Касается щеки — медленно, как будто гладит ребёнка. Пальцы грубые, шершавые. От его прикосновений хочется выть. Я замираю, слёзы текут по лицу сами собой. — Не надо… прошу, не надо… — шепчу, замирая, теряя голос. Его рука скользит ниже. К шее. Пальцы задерживаются на ключице. Он дышит тяжело. Глубоко. Как будто сдерживается. Воздух вокруг — вязкий, как смола. У меня пересыхает в горле. Я думаю — вот оно. Сейчас. Он навалится, сорвёт с меня одежду, вдавит в грязный матрас. Уничтожит. Но он останавливается. Пальцы замирают. Он будто приходит в себя. — Птичка, успокойся, — говорит он негромко. — Мне не нужна просто дырка для ебли. Дырок много. Я захлёбываюсь рыданием. Он продолжает, всё так же спокойно, тихо: — Ты — не они. Ты моя птичка. Сломанная. Раненая. Надо, чтобы ты привыкла. Чтобы ты поняла. Он убирает руку. Встает. — Не бойся. Я не трону тебя сейчас. И уходит.***
Холлоу Он не хочет трогать её — не сейчас, не так. Не хочет причинять боль, разрушать то хрупкое, что еще осталось. Но тяжелое напряжение растет с каждой секундой, сжимая его тисками. Зверь внутри требует выхода. Этот жгучий голод, неумолимый и свирепый, заставляет сердце колотиться в бешеном ритме. «Нужно унять это», — думает он, вставая с места. — «Не навреди своей птичке.» Он уходит в другую комнату и закрывает за собой дверь. Тут, в темноте, его тело дрожит, и разум борется с безумной жаждой. Он пытается унять зверя, контролировать бурю внутри, найти в себе хоть каплю покоя. Каждый вдох дается с трудом, каждая мысль раздирает изнутри. Член стоит как камень, всё мышцы натянуты, как струны. Внутри глухо пульсирует злое, требовательное желание. Он знает себя. Знает, на что способен. Если сорвётся сейчас — в этом состоянии, на грани, с дыханием, полным хищной жажды — ей будет больно. Не потому что он этого захочет. А потому что не сможет остановиться. Не услышит, не поймёт, не почувствует, когда нужно замереть, отступить, не давить. Он будет жадным. Тяжёлым. Сильным. Она — хрупкая. Маленькая. Вся дрожащая. И он раздавит её — даже если будет звать это лаской. Он не хочет этого. Ни секунды. Никто не обидит его птичку. Птичка должна трепетать — но не от боли, не от такой. И если для этого нужно раз за разом держать себя на цепи — он будет. Сломать себя проще, чем сломать её. И потому — делает то, что должен. Расстёгивает штаны. Рука ложится на член. Кожа горячая, напряжённая, пальцы чуть дрожат от скопившегося адреналина. Он сжимает себя, как сжимал бы чужое горло — быстро, грубо, эффективно. Не ласкает — гасит. Ритмичные движения, без пауз. Никаких фантазий. Ему не нужно ничего воображать. Его птичка и так всегда перед глазами. Потом — один глубокий вдох. Глухой выдох сквозь зубы. И тепло в ладони. Он переводит дыхание. В груди всё ещё гудит. Но ярость, что ползла вверх по позвоночнику, отступает. Он делает это ради неё. Чтобы не сломать. Чтобы не испортить. Чтобы не взять, когда она боится. Его птичка. Он вытирает ладонь, застёгивает штаны, медленно выдыхает. Пульс уже не рвётся в горло, сердце сбивается с боевого ритма. Всё внутри ещё гудит, но буря — осела. Стала глухой, подспудной, управляемой. Когда возвращается — всё уже тихо. Она не двигается. Сидит на полу, сжавшись у стены, колени прижаты к груди. Смотрит вперёд стеклянным взглядом, ни на что. Сквозь. В никуда. Он подходит медленно. Опускается рядом, не прикасаясь сразу. Просто сидит. Несколько секунд — может, минут — тишины. Он даёт ей время. Себе — тоже. Она не двигается. Но не отстраняется. Тонкая, сломанная. Такая маленькая рядом с ним — будто куколка из ткани и костей. Легко сломать. Но он не будет. Никогда. Он осторожно обнимает её одной рукой, обволакивая, как защитным коконом. Его ладонь на её плече — сильная, тяжёлая, надёжная. Тепло его тела разливается вокруг неё. Она не шевелится. Немного погодя откидывает голову ему на грудь. Сидит так — тихо, глухо. Дышит неглубоко. Как будто где-то далеко, в воде, где звуки не доходят. Он не двигается. Не говорит. Не дышит громко. Просто держит. И через какое-то время чувствует, как её дыхание выравнивается. Она медленно расслабляется, тает под его рукой, перестаёт быть сжатым комком боли и страха. Всё ещё дрожит, но иначе — не от страха, а от усталости. От переполненности, которой нет названия. Голова её скользит чуть ниже. Она засыпает. В его руках. И это — правильно. Так и должно быть. Холлоу держит её крепко, но бережно. Дышит ровно, следит, чтобы его собственная грудь не тревожила её покой. Внутри всё ещё бурлит — инстинкт, зверь, голод — но он заперт. Под замком. Ради неё. Он будет держать этого зверя в клетке столько, сколько потребуется. Всю жизнь, если надо. Потому что это — его птичка. Его свет. Его слабость и сила одновременно. Он закроет её от всего. Даже от самого себя.***
Робин Он ушёл в соседнюю комнату, и всё затихло. Только ветер стонет в трещинах стен, да цепь на моей щиколотке позвякивает от редких движений. Я не плачу. Слез уже не осталось — будто вычерпала себя до дна. Я просто сижу, глядя в никуда. Потом я слышу. Тихо. Глухо. Почти случайно — как будто кто-то в темноте сдерживает звук, но всё равно срывается. Короткий, хриплый стон. Мне не нужно гадать. Я знаю. Меня тошнит. От понимания. От этой тишины между нами, в которой он что-то делает с собой, чтобы… не сделать это со мной. Он возвращается, не говоря ни слова. Опускается на матрас рядом. Обнимает меня одной рукой и прижимает к себе. Осторожно. Ласково. Как будто мы близки. Как будто я — его. Я не пытаюсь вырваться. Что толку? Он всё равно не отпустит. Он гораздо сильнее меня. Я смотрю в угол, где треснула старая кладка. Там цветет плесень. Вот и всё, что у меня осталось — мёртвый камень, сырость и голос в голове, который больше не кричит, не зовет на помощь. Просто шепчет: это конец. Я откидываю голову на его грудь и проваливаюсь. Медленно. Бесшумно. Как будто ухожу с головой под воду. Ни воздуха. Ни спасения. Ни шанса. Только его руки. Только цепь. Только тьма.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!