Щелчок.

      Не то, конечно, чтобы эта конъюктура не пришлась по вкусу Ивану, он готов был вновь это повторить.       Во время приступа дикого страха, Злобин оказался спиной прижат к капоту машины. Сильное и, на удивление, холодное тело придавливало неимоверно крепко до онемения в ногах вследствие обездвижения. Тяжёлой ледяной ладонью лёгкие и не резкие шлепки да́рили по щеке отрезвляющим щелчком, что унимал кризис личной тревоги.       Собственноличные бестактные слова и нецензурная брань, кои была до этого, заменяются словами лысого, что звучали в стрессе как седативные. Особенно имя Злобина в усмиряющем и утешающем тоне из грубых уст звучит гладко-убаюкиваще, пытаются привести его в чувство. И это в какой-то степени по неизвестной причине утихомиривает.       Ваня растерянно отвечает на заданные вопросы ступором, сенсационно взирая на бесцеремонное лицо перед собой. Его остебенье нетактично сжимают в кулаке, очертя голову о освобождение, а влажный затылок от стрессового пота в власти чужой ладони, оттого голова дрягается, дабы привести в чувство.       Жалкий энтузиазм мелкой каплей возрождается в черепной коробке, растекаясь до непомерного размера.       Это полотно — Ваня даже сказал бы «художество» — образует завораживание в чужих мазках краски в виде: размеренного и, почему-то, вечно ледяного дыхания; грубых, мозолистых рук, и хмурых, практически чёрных глаз, хотя на вид столь негодующие и свирепые. Назвал бы «картина маслом» не в ироничном плане, а в заслуживающем красивом. Интересный объект предстаёт перед ним, вызывая трепет.       Собственное прерывистое дыхание в шоковом состоянии кажется эхом в барабанных перепонках, оттого не слышны лишние звуки, такие как: завывание сирен, женские голоса, ругательства и подобные крики. Заметна лишь худая физиономия напротив, с выделяющими и острыми скулами. Казалось, что он в особенности залип.       Поэтому харя, умиротворяющая его, изумительно влекла, из-за чего тревога и паника прекратили свою деятельность, по тому на замену им пришла пустота и лёгкий осадок неприятного колебания внутри.       И в тот момент случился взрыв. Не на улице, нет. В голове у Злобина. Что-то в виде щелчка, произошло резкое нажатие спускового крючка, и пуля вылетает в мгновение. Пуля, которая пролетает сквозь тело, врываясь в душу, поглощая внутривенно всё, что забытое и уже давно незнакомое. Поглощает одним многозначающим словом. Словом «Любовь»…       И этот окрыляющий аттрактивный щелчок произошёл даже не во время их знакомства, тогда он только зарождается, лишь готовится к выстрелу и готовится долго. Потому что на настоящий выстрел времени нет, нужна подготовка пять или десять секунд, чтоб прицелиться. А эта пуля летела долго. Часами. Пытаясь ещё в начале дать намёк на ярую приязнь, как только он сказал «Я — Ваня. Ваня-следователь», а тот ответил «И что же ты нарасследовал, Ваня-следователь?», до сей поры пытался дать понять, что это окажется снесением крыши.

***

      После случившегося, Злобин равнодушно сиживал на пассажирском кресле, пока Боков управлял машиной, надвигаясь в неизвестном направлении.       Иван достаточно флегматично отвечал на вопросы Евгения, еле выдавливая из себя хоть слово и, в основном, поглядывал в окно, хотя профиль Бокова казался предпочтительнее.       Однако Ваня был безэмоциональным в большей мере, чем лысый, тем не менее последний особо никогда не выделялся пылкостью и темпераментностью.       Слово за слово и по собственной инициативе Бокова так они и вынесли вердикт, что надрать зад местным архаровцам — лучшее решение.       Прекрасный французский с грубой лексикой звучал не так скверно, как могло бы быть, а после пару колких фраз, и лысый уже состязается с тутошними хулиганами. На что Иван, поразмыслив пару секунд, узрел прилетающий в Евгения хук и в два счёта влетел в драку, вливаясь полным ходом, сразу же повалив одного из парней.       Конечно, плачевные последствия в виде: ушиба в искалеченной челюсти, разбитого носа и, наверное, сломанного зуба у Злобина; рассечённой брови, ушибленной головы и поврежденной щеке у Жени — особо их не осчастливили, но полегчало знатно. Даже «Будто заново родился» из уст Вани вылетало свободно, особенно после адреналиновых восприятий, не смотря на вкус железа и ощущения кровавых слюней во рту везде, где только можно. Потрескавшиеся костяшки, испачканные в юшке у обоих парней не имели значения, когда крепкое рукопожатие ощущалось словно накрывающей эйфорией.       В итоге они — покрытые опухшими ссадинами и красными синяками по всему телу, омывались в душевых. За разговорами о случившейся драке с несколькими усмешками, и маленько о семье Злобина, они приняли душ, а после выдвинулись на новое проишествие.       Новая порция стресса и тревоги ожидаемо получена, но это не было концом, это было началом. Потому что с приходом домой — несмотря на то, конечно, что «домом» это место называть не хочется — всё ощущалось острее. Испорченный ропотом и возгласами воздух словно застревает в горле пылью. Хочется выхаркать эту пыль — грязную, застоявшуюся, что впитала в себя одни афронты и негодования. Потому он срывается, повышает пару тонов в голосе, упоминая смерть ребёнка. Так, чтобы жене совестно было, стыдно; чтобы вину ощутила негоже. Он знает, что нельзя так, что не стоило этого произносить, но ничего поделать не может, от чего горькая пилюля камуфлетом застревает где-то в кадыке комом, но он пытается сделать вид, что ему плевать, старается эту пилюлю проглотить. Проглотить также, как горечь за свои слова и действия, адресованные сегодняшним днём тем врачам, что «ребёнка не успели спасти», ведь виноваты они не были.       Настроение испорчено, хотя его и в помине не было, лишь после намеренной драки легче на секунду стало, потом снова всё по жопе шло. Нервы потрёпаны однозначно, будто за душу потянули и, словно как кота — против шерсти погладили, заставляя испытывать терзание и неприятное душевное состояние. Иван в мгновение после своих гневных слов, направленных вечной ругающей жене, вылетел из квартиры, по дороге куртку захватя. Его родное место уже в машине. Делать нечего, остаётся лишь там спать. Да он и не против. Холод окутывает потихоньку, но тёплым пальто укрываясь, Злобин забывает про это и, после дня тяжёлого и нервного засыпает в один миг. Даже привычные и повседневные мысли не бьют колоколами в голове, затихли на удивление. Видимо поняли, что вместо них уже денёк потрепал знатно.

***

      Появляющийся будто из ниоткуда Боков с своими пару постукиваниями костяшек по стеклу заставляет воспрянуть ото сна и мигом отворить дверцу авто. Пробуждение резкое и внезапное. Такое Злобин не одобряет, но ничего не выражает против.       Сонный, только что очнувшийся Иван вяло и рассеяно отвечает на глагольства Евгения, что сел в машину моментально, как только та открылась. С миллионами вопросами Женя нападает на пробудившуюся секунду назад голову, заставляя думать — что делать с утра совсем не ахти.       Таким образом, они и трогаются с места, выезжая к знакомым умершего Ершова, по дороге слушая радио, по которому идёт какое-то шоу. Как узнаётся позже, эти знакомые — люди странные. Сектанты.       Злобин такого рода людей отвергает. Не в восторге от них. Особенно после посыпания комплиментов Бокову, мол, «благородный он человек». Иван с ними солидарен, конечно, но специфически-гадкий укол где-то слева в груди даёт о себе знать. Он практически схватился за место, где душевно-дискомфортно, но во время руку отдёрнул.       Славно, что нахождение с этими людьми не вызывает трепет и у Бокова, ввиду этого они не проводят у них долгого времени и покидают огромные чужие владения.       Как однажды сказал Боков: «День прошёл, число сменилось — нихуя не изменилось». Сейчас же ситуация аналогичная: время тикает, дело не раскрыто, всё погано.       Поэтому они разделяются, каждый следует по своим обязанностям. Боков к ведущему «Фанни-Шоу», что слушали во время поездки, а Ваня — в отдел, разбирать бумаги.       В итоге оба встречаются в их общем кабинете с другими коллегами, яро обсуждая нынешнее дело. Весь такой важный и критический Боков, ходит по комнате туда и обратно, выслушивая чужие версии, явно негодующий ими: матерится грубо, с оскорблениями. Плевать ему, если кому-то что-то обидно, похищенный ребёнок важнее.       Ситуация накаляется и, блять, прекращать они это не хотят. Лишь похлеще кидаются руганью, из-за чего вечер проходит натужно. Слишком напряжённо. Коммуникация миновала ожесточённо. Все были неспокойны и вымученные, потому диалог не удался, но никого это не расстроило, поддерживать иллюзию любвеобильности к друг другу не было желания ни у кого. Они были рады рассосаться по домам как можно быстрее, пулей вылетая из отдела милиции. Выглядело почти смешно.       Из здания выходили практически последними Боков, Злобин и Райкина. Двое курили, обмениваясь одной нецензурной лексикой, на что Иван иронично хмыкнул, дрогнув уголками губ. Он не любил сигареты, не видел смысла в курение и каждый раз наблюдал, как люди губят себе лёгкие.       — Может по стопочке? — Оглядывая двоих, приглашает Евгений, выдыхая едкий дым через нос.       — Я пас. — Надежда докуривает сигарету, выбрасывает окурок и прощается с коллегами.       Злобин и Боков кивают ей на прощание, после глядя вслед женщине. Один из них загубит тяжку и вопросительно созерцает на второго.       — Я… Я — нет скорее всего. Извиняй. — У Злобина дела другие, он занятой, поэтому опять чуть не начав вамкать, он отказывается от предложения.       — Ну, как знаешь. — Пожимает Женёк плечами, прикусывает сигарету зубами, затягиваясь, и тянет руку на прощание.       Иван всего секунду даёт себе думать, мол, «может всё-таки согласится?», но ладонь уже автоматически тянется в ответ.       Они жмут друг другу руки напоследок, и расходятся по разным сторонам.       Злобин кидает взгляд на небо и половина луны на тёмном фоне светит ярко.       Светит так, словно эта ночь обещает быть многообещающей.