Осознание.

      Помнишь, да, с чего всё началось?       Безмолвно измученными глазами спрашивает он.       С того, как распластали его на капоте машины, с грубостью захватывая в свои крепкие руки воротник. И, Злобин готов поклясться, практически коснулись его шеи своими ледяными пальцами.       И это недоощущение звучит, — да, именно звучит, — прекрасно. Ибо он почти почувствовал, как подушечки длинных пальцев, ещё чуть-чуть, да и соприкоснуться с его кожей.       Он готов был умолять дотронуться, если бы не наигранная паника и такой же театральный, малодушный испуг напоказ.       От того досада и злоба взвывают вверх в организме, заставляя сердиться на себя самого, но осознание, что ежели бы не нарочитый страх, то тогда Женя бы даже не уронил его на крышку передней части машины, и не схватил бы Злобина за потный затылок.       И потный не в связи с тем, что ему страшно, — ведь это даже не правда, — а с тем, что его ощупывает Боков, и, нежно, почти, дарит ему шлепки, дабы отрезвить — что, конечно же, было не нужным.       Или, может, это началось ещё раньше. С их знакомства. С крепкого рукопожатия, с колкой фразы Жени. Может пуля зарождалась в то время, чтобы выстрельнуть со всей мощностью в сердце, дабы поглотить и так чёрную душу целиком.       Ваня до сих пор помнит, как неловко себя чувствовал при их первой встрече. Как мурашки покрыли спину, когда он ощутил острый взгляд, что словно щупал изнутри, пытаясь всю подноготную и чернь вытащить из него, но следователь младший непоколебим, держится.       Но больше сдерживается, чтобы не дотронуться до кожи желанной, что напротив стоит и своими пронизывающими глазками — эдакими ясными, зреет, вникая. И погружается в них Ваня, ныряет сразу же, и утопает в водовороте чутких и внимательно наблюдающих зрачков.       Ведь заметил он их ещё тогда — по телевизору. Оповестили всю страну об этом известном Евгении Бокове, что интервью даёт и через экран чувствуется сила эта, этот эффект изнуряющийся до дрожи в тщательном взгляде, в коем тонет Злобин и по вкусу ему это приходится. Потому он ждёт. Ждёт до чесотки на правой руке. Ожидает следователя московского с особенным задором, собираясь подарить ему незабываемые эмоции.       Но эти незабываемые эмоции подарил Женя Ивану, когда привалился всем своим телом на него, заставив к машине спиной прижиматься и дрожать от переизбытка чувств, что круговоротом в душе пляшут, пока Ваня ощущает, как вплотную к его ногам чужие ноги встают, а тело — крепкое, мощное, слегка худое, вжимается в него.       Если экое захлестнул в памяти следак московской прокуратуры, то Иван ему навевает, напоминает те ощущения, и похер даже, коли этого не было в Бокове. Не отрицает Злобин, что сам мог всё выдумать. Но плевать. В один из будней оказывается охмелевший в хламину у него, и, примерно также, — как и его когда-то, — валит бедного лысого на ближайший стол, впившись в его до ужаса холодные губы горячим пылким поцелуем.       Конечно, тот факт немного осел досадой, что после эдакой выходки Злобина, ему прилетел классный хук прямо в морду, покалечив губы до жидкости алой. И те горели то ли от соприкосновения с устами Бокова, то ли от нихуевого удара. Сука… Вырывается из рта вместе с кровью в тогдашнем дне, а затем его вжимают в стенку. Жарко. Было бы, если б не от злости его прижали, схватившись одной рукой за шею, а другой уперевшись ладонью в стену рядом с лицом Ивана.       — Ты шо, ахуел шо ль, Злобин?       Дурные глаза — озлобленные, они наполненные яростью такой, что захлебнёшься, сверкают угрозой, как гром посреди дня.       Ух-ты. А Злобину хочется — до дрожи, дабы светились эти глаза страстью и пылкостью нихуевой, а они нет. Не бывают таковыми даже.       Смачно в ту мрачную ночь поскандалили два мента. Ваня так и не понял, что плохого сотворил. Потому он, опьянелый, лишь обратно к губам тем желанным, из чьих одна брань нецензурная льётся водопадом, прижимается снова устами своими, впивается с особым рвением — с наслаждением, ведь жаждал до боли. Врывается собственным разгорячённым ртом в чужой, пока оттуда ругань идёт, пользуясь моментом удачливым. И чувствует воодушевлённую восторженность на душе. Чувствует, с иным шоком, как отвечают ему на поцелуй, ещё с таким энтузиазмом — безумным, подобным к остроте особенной — возбуждённой, и некой, неведомой для Ивана, в первичной форме.       И горит в этот раз не один Ваня, горит желанием ярым ещё и Женя. Хотя пьяный из них только тот, что помладше.       Чувственное лобызание переходит все рамки границ, когда ловкий язык Бокова проходится по зубам, чувствует металлический привкус от разбитой им же губы, а после переплетается с чужим языком, объявляя между ними пляс; особенно, когда длинные ледяные пальцы Жени обхватывают худую шею и ощущают как дёргается кадык, на что следователь младший сжимает ладонью руку старшего — с целью, дабы тот грубее его кожу сжал, до такой степени, чтобы синяки от пальцев остались. Намёк Боков понимает, сжимает настолько, что ощущает косточки выпирающие, ведь тот шею вытягивает, чтоб сильнее прижаться, от чего кожа тонкая натягивается.       Блятьблятьблять.       В черепной коробке оглушительными патронами стреляет нецензурная лексика, ибо прикасаться к Бокову — соотносительно также, как к проводу оголённому: электрическим током по венам проходится и молнией бьющей во все нервные окончания пронзает; подушечки пальцев от соприкосновения к кисти Жени горят неистовым жаром, собственно как и весь Ваня. Его ещё давно накрыло. Пылающий огонь разгорается вспыхивающем пламенем изнутри и заставляет возгорать все проволоки взвинченные и клетки нервозные, от чего горит на пути всё, даже сердце собственное — не жалеет, превращает в пепельницу, в кою лысый с сигарет своих обычно золу серую сбрасывает.       Злобин не соображает — мозг обезумевший, покрытый спиртом палёным, даёт приказ на колени опуститься и против воли Жени хуй ему отсосать. Боков отказывался, даже чуть не вмазал, но судя по тому, что по счёт поцелуя он был не против, то тут уже поломался и забил. Ваня знает, что жалеть будет на утро, ой как будет. Ведь поторопился с действиями такими. Знал, яко это случится, но не так рано и резво.       Пуговицу на джинсах плотных расстёгивает, затем с молнией также повторяет и боксеры приспускает, а член уже набухший, дёргается. Ладонью его обхватывает, от чего тело, что перед ним, вздрагивает. Он не знает, как правильно, не делал ни разу такого рода действий кому-то. Себе — да, бесспорно, на Женю в кулак спускал, пока наблюдал за ним через экран телевизора.       Злобин готов вылизать его начиная хоть с пяток до макушки, это не составит труда, совсем нет.       Оттого он, сделав пару движений рукой вперёд-назад, принялся вылизывать. Его рот обхватил большой член, а позже волосы на голове были грубо сжаты крепкой ладонью Бокова.       Томные выдохи, которые Злобин хотел бы почувствовать своим ртом, звучали в черепной коробке эхом.       Он двигался в правильном направлении, доставляя удовольствие своим горячим ротиком следаку.       Было пиздец жарко. Может ещё потому, что он одетый, ведь влетел сразу же в хату чужую и набросился на бедняжку лысую. Пальто хотелось разорвать в клочья, а шарф красный, что свободно свисал с шеи, — хоть он и был любимым, — к чёртовой матери разрезать. Или нет. Или лучше удушить бы им Женю, глянуть, как он задыхается, как его глаза заслезились бы. Ода. Ваня посмотрел бы на это, отдал бы миллионы за экое зрелище. Зрелище, в коем скатывается слезинка с глаза эдакого непреклонного Бокова. Злобин начал бы дрочить прямо там же, ибо эрекция встала сразу бы колом, при этом он слизал бы своим язычком солёную воду, что скатывалась бы по щеке.       Он и не заметил, как ускорился при этих мыслях, более активно начав двигаться головой, пока следователь московский не жалел, насаживал свой член в пылкие уста с энтузиастическим порывом.       Звуки в комнате грязные, пропитанные желчью мерзкой, должно быть — липкие: влажные, немного причмокивающие, и истомлённые прерывистые, ведь сопровождаются полустонами хриплыми. Сама атмосфера накаляет, и мало того, что ощущением находишься в вязком осадке ила, чувство духоты испариной окутывает, вынудив находится в этом, — хоть и возбуждающем, — томном болоте. В зной углубляется каждая трещина в черепной коробке, коя происходит из-за невероятных переизбыточных чувств, будто кинули в режущее стекло камень, но оно не потрескалось в ебеня, а решило, что отделается лишь треском лёгким — вот такая параша в голове у Злобина, ибо описать по-другому это не получается.       Полухриплый полустон вырывается из рта Евгения, и он вдалбливается в рот податливый, буквально долбит, не жалея.       Злобин помешанный и ненормальный ублюдок — он хочет оставить порез Бокову во время его оргазма; хочет, чтобы тот его душил до черных точек перед глазами; хочет вылизать каждый палец Жени, что дотрагивается до его волос сейчас.       Желание губит и губительно окутывает до мелкой дрожи в руках и до неких тревожных бабочек в животе, что оседают там уже мёртвые, почти сгоревшие, вот-вот и в пепел рассыпятся.       Крайние долбящие толчки и Боков кончает тому в рот, видя перед собой разноцветные искры, в то время как Ваня сглатывает семенную жидкость и слизывает до последнего член, пока он не обсохнет и не обмякнет.       Но не доделывает свою работу до конца, как его насильно поднимают наверх, хватаясь за ткань пальто на плечах. Он встаёт и не ожидает, что его волосы на затылке, — чуть выше, — сожмут до боли, заставив голову опустить слегка назад, а затем чтобы желанные губы впились в его, ощущая свой же вкус на языке.       И Злобин почти кончает, ибо ни разу не взаимодействовал настолько с Боковым. Обычно кровь циркулировала в член от мелкого прикосновения, иногда рукопожатия, а иногда вообще, блять, от голоса — грубого, строгого, всегда командующего. Про данный момент он молчит, ведь в шоке, что не обкончался от происходящего.       По его расчёту, он должен был кончить, даже не дотронувшись до члена, раза три-четыре, если учитывать поцелуи, а потом отсос, а затем снова горячие поцелуи. Да в принципе от стоящего напротив Жени член вставал колом, потому приходилось вспоминать как вбивал труп рыжей твари на кол, и тот под тяжёлым весом съезжал вниз, образуя кровотечение с дырой в груди — на этом зацикливался Иван, лишь бы член не смел вставать дальше, но это не очень то и помогало.       Ощущение, как Боков вжимается в него, он не забудет никогда. Как сильное тело с неистовым желанием прижимается, словно боится, что тот исчезнет.       Так ты помнишь с чего всё начиналось?       Злобин верит в то, что тот умеет читать по глазам, но нет.       Каким хуем он оказался в одном из их ментовских кабинетов — не помнит. Пелена неописуемой любви к Бокову накрыла глаза, словно одевая розовые очки.       Лишь обрывками моменты, где Женя его в больнице обнимает, тёплые слова говорит, и совершенно на него не думает. Ну, по-крайней мере, он надеялся, что это так.       Но в итоге оказавшись с наручниками, сидящим на стуле, и составляя фоторобот, он понял, что здесь что-то не чисто, что-то определённо не так.       Шестерёнки нервозно крутились в голове, пытаясь осознать, где он проебался, ведь видит напротив самого себя, словно в зеркало смотрит — только оно чёрно-белое, старое, будто на старый фотоаппарат сфоткали, и пыль в виде винтажа добавили. Но глаза — их не было, казалось, не дорисовали портрет, мол, дайте ещё времени и зрачки будут. Но нет. Их не будет.       — Это не я! — Сквозь боль в горле восклицает Злобин, слегка дёргаясь на стуле. Дёргаясь также, как член Бокова, когда он опустил на него руку — он помнит.       И, если честно, сиденье ощущалось так, словно его ждала казнь. Словно сейчас оденут шлем электрический специальный, подключат всё оборудование, а после пустят ток по черепной коробке, оставив умирать. Но нет — опять. Нетнетнет.       —… а ты мне нравился… — Из всей обвиняющей речи слышит единственное Ваня, и хочет время вспять вернуть, дабы по новой это услышать, ведь мёдом на душу, как опиумом.       — …но и тут ты проебался. — Не спорит, базару ноль. — Это всё прелюдия была. — Ого. Брови в удивлении поднимаются вверх. — А теперь я тебя конкретно выебу.       Давай.       Злобин ждёт этого также, как и ещё раз почувствовать ощущение наслаждения во время перерезания горла очередной шмаре. Но не скоро у него это получится осуществить. И получится ли?       Раж резво ажиотажем плавится где-то изнурительно внутричерепно, когда резким движением следователь московской прокуратуры нависает над Ваней, схватившись за спинку стула по бокам от его шеи.       И тогда осязание в разгорающемся воздухе в каждой клетке нагревается, вот-вот не выдержит и взорвётся.       Влечение ощущается ярко так, по-живому и невероятно. Плывёт внутривенно по всем канальным путям сквозь клетки организма по всему полыхающему телу, заставляя вспотеть и покрыться испариной жуткой. Ваня не слышит брань, ругань и прочую хуиту, ибо в его мозгу происходит вихрь трясины из ржавчины скверной, в омуте из вязкого месива, состоящий из слякоти болотной, что погружает, отключая все каналы мыслительные.       Вспыхивающие молниеносные искры буквально сверкают в черепной коробке, электризующим током врываясь и сжигая всё вокруг до боли, до пронизывающих костей.       Особенно раздражающая повязка на шее с непередаваемой пронзающей резью словно подливает масло в огонь, вынудив страдать от сразу же нескольких факторов, один из которых Боков, стоящий так близко; второй — осознание, что он больше скорее всего не увидит его, потому что ждёт решётка или чего похуже; третье — та, что мешает дышать и говорить — в увечье ужасно пульсирует, вот-вот и пойдёт кровь. Но лучше так. Лучше, чтобы он кровью истёк, сдохнув; чтобы задохнулся в собственной лужи из алой жидкости, но лишь бы дали только ещё раз перед собой почувствовать лысого следователя московского, дабы вблизи стоял, прижимаясь, как тогда — после извращённых лобызаний у него дома.       Горит рана. Горит, сука, до неимоверной боли и разрастаясь до непомерных размеров, воспринимаясь как пытка, ибо колотьё в порезанной шее не успокаивалось.       А Женя стоит напротив, как ни в чём не бывало, и резким движением ладонью своей обхватывает место болючее, сжимая повязку на шее, и словно на зло — приносит дивную, — блять, просто прекрасную, — невыразимую жгучесть с бо́льшей силой, превращая это всё в кошмарное мученичество. Будто издевается, мол, «больно тебе, да, сука?». Да, больно. Отпусти.       Но не слышит, ведь снова глазами своими на вид невинными просит безмолвно.       А лучше нет. Не отпускай. Сожми покрепче, да побольнее. Задуши.       И Боков словно слышит витающие мысли в ненормальной голове Злобина: сжимает сильнее шею худую, перекрывает доступ к кислороду, душит как и просили. Душит от злости. Злится на него, на себя. На него — всего вроде то и неповинного, безгрешного как будто, но столько, мразь, людей поубивал; на себя — доверился, что почти душу открыл, да чуть в любви не признался. Но жизнь, блядина такая, иначе решила — шины проколола, шоб он наверняка въебался в столб ближайший, та и сдох бы там же, голову себе разбив.       И Женя и правда себя так ощущает, кажется же, что реально голову разбили, от чего кровь рекой хлещет, и рекой такой — предательской, обманчивой, сопровождаясь неверием в происходящее.       Злобин какого-то хуя выглядит, как кот загнанный, словно и правда неповинный: глаза — большие, растерянные, кажется, что и обладатель их пакостей не творил; морда такая, что, то ли въебать охота, то ли наоборот — прильнуть к губам; кожа бледная, но кровь хлынет к щекам, понудив покраснеть котёнка невинного, — а может это и щенок вообще. А брыкается, вроде, как кролик, что в ловушку волка хищного попал. И хуй поймёшь, как это чудо назвать вообще. Человеком не назовёшь, нет. После всего, что сделал, точно — нет.       В то время Ваня кричит у себя в голове, наверное, автоматически брови домиком складываются, умоляющее и виноватое выражение лица делая.       Женяженечкапощадимолю.       И правда же молится в голове своей муторной.       — Я ж, Вань, думал, шо тебя к себе в Москву заберу. Со мной бы жил.       Боков бесится — до скрипа зубов. Желваки на скулах играются — видно слишком, ибо худые они — щёки его, как лезвия, вот-вот и зарежут. Он от озлобленности собственной следователя младшего в свои крепкие руки захватывает, его воротник по-хамски сжимает, как тогда — на машине. Но там это чтоб успокоить было, сейчас же наоборот.       И зрачки расширяются в мгновенье, заполняют мраком своим радужку цвета небесного, бегают по лицу красивому, но озлоблённому у Жени — рассматривают.       — А ты, сука, тварью оказался.       Ваня целомудренно уголком губ дрогнув, улыбается так, словно пиздёж это всё.       И тогда срывается московский следак, резвым действием отрывается от Ивана, и резко стул пинает с силой грубой, вследствие чего тот на пол падает жёстко, ударившись не хило. Не успевает опомниться, как его за шкирку берут, шее больнее делая, и на столик бросают, валят уже как-то по-хозяйски.       Злобин спиной ощущает мебель холодную сквозь кучу одежды, что на нём, а после к нему прижимаются и сцена с капотом повторяется.       — Пиздец те. Признавайся, сучка, где хуйца сосала. — С особой ненавистью хамит Боков, наваливаясь сверху на лежачего под ним, специально прижавшись.       — Когда… — Хрипит. Говорить, блять, тяжело. — Когда ты меня к капоту прижал, я мог ещё тогда тебе хуй отсосать. — И коварный смешок сипло издаёт, лыбится, гадёныш, ненормально.       У Жени свирепой пеленой глаза застилаются. Весело ему. Ахуевший. Неистовствует до дрожи. Катушка слетает, крышу начинает сносить, он звереет, и переворачивает Злобина животом к столу, заставив того руки, закованные наручниками, за спину убрать.       — Доигрался ты, Ванечка.       И Злобин сам дуреет.       Да сотворяй со мной всё, что пожелаешь.       Он не против.       Любит грубо, больно, резко — чтобы точки чёрные перед глазами плыли, болью в голову отдаваясь, а вместе с ними искры разноцветные летали, о удовольствии уведомляя. И желательно так, дабы болело всё; дабы тело горело и живого места на нём не было.       Слышит копошение сзади, пытается понять, голову поворачивая в бок, и периферийным зрением замечает, как лысый задумал что-то неладное.       А потом понимает.       Понимает потому, что его штаны с бельём сняты были быстрым движением, а затем Боков харчком смазывает, чтоб не так больно было, но знает, что не поможет, ибо это так — для приличия.       И входит на сухо практически. Ожесточённо это для него слишком, но он по-другому не может — Злобин из него все соки выжал и заебал знатно, теперь очередь Жени его заёбывать.       Ваня шипит сквозь стиснутые зубы. Мало того, что шея кровоточит, так ещё и боль, пронзающая все органы внутренние, выворачивает наизнанку.       Боков не двигается, давая промежности привыкнуть.       — Больно те? — Волнуется, удивительно.       — Очень.       — Терпи. Нехуй было. — А нет, не волнуется — перепутал. — Я из тебя дурь всю выебу, шоб больше в мыслях не было рыжих всяких.       — Что ж ты тогда не двигаешься? — Снова усмехается Ваня.       И чувствует резкий, пронизывающий до костей, толчок, сопровождающийся дикой болью и стоном боли, кой из уст Злобина надсадно звучит из-за горла болеющего. Спровоцировал.       — Ты долго ещё выёбываться будешь? — И повторное движение бёдрами.       Злобин лыбится сквозь девственное своё страдание в промежности, ведь смешно ему, что лысика довёл до ручки.       А Боков, на самом деле, сдерживается с особой страстью, дабы не начать вдалбливаться в тугую плоть, чтобы в мясо не разорвать, ибо злости немерено, как и воронки вожделения.       Слышится надрывистое:       — Сука…       Злобину плохо, точки перед глазами мрачные эдакие, появляются неожиданно, и неприятными ударами прямо в лоб идут. Но хорошо до боли. Слишком. Наслаждение жуткое окутывает дрожью, прошедшей по позвоночнику, ссылаясь прямо в затылок. Не смотря на то, что ладони закованы, ноют уже от онемения, за них меж наручников хватаются пальцы длинные Жени, и заставляют выгибаться до хруста, особенно после, — опять блять, — жёстких толчков.       — Больно те? — Он что, поиздеваться решил?       — Больно. — И ощущает повторные действия, что провожают дикой желчью и словно ударом в челюсть. — И хорошо.       Воздух в комнате кажется наэлектризованным, вот-вот и каждая частичка взорвётся, не выдержав этакого ярого напряжения.       А затем следует стон. Но не от боли.       Означащий удовольствие, тихий — совсем-совсем, словно его проглотить пытались, но не вышло.       Оттого Боков сознание чуть не теряет, ведь эхом в барабанных перепонках отдаётся, и сообразить он больше не могёт.       — Играл святого при всех, да? Безгрешность свою показывал, невинный такой весь якобы. — В перерывах между толчков грубых молвит лысый. — Блядство, Вань, настоящее блядство. — Меж томными выдохами прерывисто грубит. — Я ж, блять, ещё когда ты своей жене изменил, всё понял, виду не подал — надеялся, шо показалось.       — А когда я тебе хуй отсасывал, по тебе и не скажешь. Это ж после было. — Дерзит, при этом находясь снизу, наглеет аж до ахуя.       Ощущает поцелуй на лопатке своей — кроткий, как вспышка света, как удар в под дых, как пуля в лоб. Затем Боков уже грубее оказывается, и вдалбливается внезапно, но медленно, всасывает кожу влажную, вакуум создавая, и пока медленными толчками, но резкими, двигается, всю спину отметинами покрывает, что на синяки похожи.       Острые ощущения перемешиваются с переизбытком чувств, ибо Женя мало того, что засосы оставляет, так ещё и кусается, причём до боли, не жалеет, что Ваня аж вскрикивает всего раз, а во время остальных губу закусывает и чувствует, как глаза солёной водой наполняются от слишком болевых прикосновений.       Пыл горячий разливается в груди, как опиум тот, что Злобин втихаря как-то раз пробовал и с ума сходил. Помнит, как грезил, что к нему Боков пришёл, и увлёкся несбыточными предположениями, яко во время того, как его в задницу Женёк долбил, тот ему глотку перерезал — после этого Иван больше наркотики не пробует, опасается ещё хоть раз такой приход словить неуравновешенный.       Сейчас ощущение такое, подобное тому тогдашнему, но осязание, что оно настоящее, происходит не в голове, а тут — в кабинете полицейском, на столе с документами, пару из которых на полу оказались от телодвижений грубых.       И спустя минут десять Злобин чувствует оргазм стопроцентно-крышесносящий, предупреждает об этом, выдыхая рваным сиплым голосом что-то вроде:       — Я сейчас… — Ловя ртом воздух, как рыба, при этом мурашками покрываясь от ладони ледяной, что под его одеждой на спине шастает.       — Ещё хоть раз будешь на тёлок рыжих смотреть? — Останавливается намеренно, сука, ждёт ответа.       А тот пытается сам насаживаться, но его обратно припечатывают жестоко и резво к столу твёрдому, буквально фиксируя положение, вследствие чего Ваня двинуться не может и хнычет, скулёж издавая.       — Ты шо, сука? Отвечай давай, блять. — Резко бёдрами двигается, членом задевая чувствительную точку, и замирает нарочно снова.       — Не…нет. Не буду. Не посмотрю... — Выдыхает тяжело, словно с трудом говорить даётся.       — Вот и славно. Хороший мальчик. — Последние слова он на огромном вдохе говорит и выдыхает шумно через нос, успев сигарету поджечь, во рту держит.       И резко Злобина переворачивает лицом к себе, его руки навверх над головой поднимая. Двумя руками бёдра чужие держит и видит член набухший, что дёргается, с чего ухмыляется слегка в зубах с сигаретой, а после, между двух ног других находясь, наклоняется ближе к лицу напротив, едкий дым выдыхая.       В то время как Ванёк тает от слов тех, а затем от возбуждения неистового мигает где-то в низу живота, оповещая о скороприходящем оргазме, в котором он спустя несколько толчков умирает, задыхаясь в вожделённом экстазе, и, произносит стоном скулящим и сиповатым имя следователя московского.       А там и Жене достаточно лицо увидеть, что желанно искорёженное в оргазме расплывается. Он кончает с хрипом рваным и тихим, но слышным среди вдохов чужих прерывистых, успев высунуть, и пачкает одежду другую спермой, при этом заполняя комнату смрадом сизым и горьким — таким, что дышать невозможно.       Грязь — вот, как ощущаются их отношения. Вязкое, из гнилой нитки собрано грязнище это, что в один клубок связывается, кой пачкает их обоих, намертво в груди застывая и развязывая там одни бактерии, которые тиной захватывают органы изнурительной одержимой манией и вожделённым безумным вожделением.       — Ну хотя бы я тебя отыметь шо ли успел, пока тебя за решётку не посадили.