Вернутся к фанфику
Грехи отцов
18 февраля 2026, 04:42Центральное место в зале Глухого занимал триптих огромных мониторов. Под столом, точно черные змеи, извивались кабели, переплетались в сложные узлы, вползали в утробы многочисленных таинственных коробочек, где лихорадочно, как пульс больного, бились алые и изумрудные огоньки.
— Профиль я нашел, а дальше что? — Глухой принес стул для Меглина и развернул окно браузера.
— А дальше попробуем выяснить, кто последним наведывался к одному безвременно усопшему врачу, — буркнул Родион.
Меглин подсел к столу, и холодный синеватый свет экранов мгновенно превратил его лицо в жуткую маску: в глазницах легли черные круги, темные, глубокие борозды подрезали крылья носа. В этой комнате, где не было ни одной вещи, не имеющей отношения к информации, Родион сам казался пережитком прошлого — аналоговым механизмом, изношенным до предела.
— Глянь четверг, одиннадцатое число.
Глухой поводил мышкой, и на экране возникла девочка лет трёх в ярко-желтой куртке. Она кокетливо улыбнулась в камеру, отчего на пухлых детских щечках тут же заиграли милые ямочки.
— Мамочки, вы только посмотрите на этот цвет, — бодро зазвенел из колонок голос Кристиныы. — Ну, разве не прелесть? Сонечка, повернись, зайка, покажи спинку! Видите, как идеально сидит? Движения совсем не сковывает. А ткань — настоящая мембрана: капельки просто скатываются, так что никакой осенний дождь нам теперь не страшен. Соня, не стой, беги скорее, проверим, как штанишки держат тепло!
Глухой еле заметно вздрогнул и сжал зубы.
— Ты смотри пока, а мне в туалет надо, — невнятно пробормотал он, поднимаясь.
Меглин проводил его понимающим взглядом. Дочери Глухого тоже было три, когда он отвёз её и жену в деревню к тестю, а сам вернулся в город — нужно было доделывать срочный заказ. В следующий раз он увидел семью три дня спустя. Даже не их, а то, что удалось обнаружить на пепелище, в жирном сером месиве из золы и тлеющих головешек. Это было всё, что осталось от добротного загородного дома.
Маньяк, как раз вышедший на охоту в тех краях, вырезал целые семьи и после убийств сжигал осиротевшие, испакощенные дома. Глухой тогда сам нашел Меглина и предложил сделку: талантливый хакер пообещал стать глазами и ушами Родиона в цифровом мире в обмен на право увидеть, как подохнет нелюдь, отправивший на тот свет его семью. Каждый из них честно выполнил свою часть сделки, хотя Родион чувствовал, что Глухому казнь маньяка в итоге не принесла ни удовлетворения, ни покоя. Спустя семь лет после гибели семьи, он продолжал жить по инерции, с кровоточащей дырой на месте сердца. Меглин относился к этому с той мрачной философией, на которую способен только человек, сам живущий в аду: вокруг него всегда хватало тех, кого изнутри рвали на части самые разные демоны.
Родион вернулся к просмотру. Девочка в солнечной курточке продолжала бегать по двору, не подозревая, что в эту секунду кто-то внутренне корчится от боли при виде её беззаботной детской улыбки.
Камера Кристины, не отрываясь, следовала за Соней. В кадре появился дом и парковка с серой «Камри». Рука Меглина метнулась к мышке, и видео встало на паузу.
— Глухой, — позвал он. — Подойди, мне твоя помощь нужна.
Мужчина вернулся в зал и сел к компьютеру. От него остро пахло водкой.
— Видишь вон ту серую машину в кадре? Сможешь прочитать номер?
Глухой покрутил колесико мышки, проверяя наличие других, более удачных ракурсов. Видимо, нашёл, загрузил какую-то программу и застучал пальцами по клавишам, бормоча себе под нос что-то вроде «…сейчас будем вытаскивать…», «…уберу цифровой шум…», «…наложим кадры…», «…а вот тут фильтр…».
На центральном мониторе возникло серое поле, на котором, как на проявляющейся фотографии, постепенно проступил номерной знак.
— Ну вот, кто б сомневался, — Глухой увеличил результат.
Буквы были чуть рваными по краям из-за артефактов сжатия, но читались совершенно четко.
— А парень-то аж из Воронежской области сюда забрался. У них там что, своих врачей нет?
— По базе пробить сможешь?
— А то… Мне как раз актуальную слили.
Глухой еще немного поколдовал над данными и откинулся на стуле.
— Есть! Шаповалов Игорь Валерьевич, 5 сентября 1990 года рождения.
Он щелкнул по иконке в углу окна, и на монитор, мигнув, выплыло водительское удостоверение с четким прямоугольником фотографии.
Пару секунд Меглин напряженно рассматривал лицо на карточке, волосы, глаза, а затем вскочил, отшвырнув стул, и бросился вон из квартиры.
— Родион! Ты чего? — крикнул ему вслед Глухой.
— Волкову звони, быстро! Пусть поднимает наряд и на Рылеева, к Ане!
Меглин добежал до машины, рванул ручку и прыгнул на сиденье. Цапнул с «торпеды» телефон, набрал номер стажерки, рывком воткнул заднюю скорость, развернулся и помчался со двора.
Быстрее! Еще быстрее!
Даже боль, терзавшая его последнюю неделю, вдруг отступила, растворилась, стала просто фоном кошмарного озарения.
Он знал эти глаза, их форму, разрез, густую опушку ресниц, ореховую радужку со светлыми крапинками.
Глаза Ани.
Только у неё они были яркими окнами души, а у парня на фотографии — высохшими колодцами, на дне которых клубился мрак.
Не отвечает.
Родион летел через весь город брошенным камнем, и руки, судорожно сжимающие руль, мелко тряслись и подрагивали.
***
Аглая Фёдоровна, беззвучно шевеля губами, смотрела на высокого худого парня. Этого не могло, не должно было случиться — и всё же вот оно, её прошлое, стоит перед ней. Догнало её спустя двадцать пять лет. Пединститут гулял! В трехкомнатную Галкину квартиру набилась почти вся шестая группа. Ну, то есть квартира, конечно, была не Галкина, а ее родителей, которые этот Новый год решили провести на лыжной базе, в заснеженном лесу за городом. — Вик, давай ты «оливье» дорежешь, а я бутерброды сделаю, а? — весело предложила Глаша своей однокурснице. Пританцовывая под грохочущую в зале музыку, она принялась резать батон. Девушку захлестывала эйфория, подогретая первым фужером вкусного, ледяного — только что с балкона — шампанского. Зимняя сессия закрыта, впереди Новый год и целых десять дней каникул! В кухню заглянул Витька с истфака. — О Вить, мне тут как раз помощь нужна! — обрадовалась она. — Шпроты открой? Глаша с обожанием смотрела, как его длинные, красивые пальцы ловко орудуют консервным ножом. По этому обаятельному голубоглазому раздолбаю сохла добрая половина девчонок в институте, включая её саму. Он с лёту покорял девичьи сердца искромётным шутками, игрой на гитаре и невероятным бархатным баритоном, которым он мастерски исполнял весь модный репертуар. Плотненькая темноволосая Аглая знала, что у нее нет ни единого шанса — Витька предпочитал фигуристых блондинок, но запретить ей украдкой вздыхать по нему не мог никто. Она как раз закончила раскладывать на ломтиках хлеба жирные копченые шпротины, щедро посыпав их колечками зеленого лука, когда на кухню влетела Галка. — Ну что, будущие филологи, давайте за стол, старый год проводим! Потом были нехитрая студенческая закуска и выпивка, бой курантов, ослепительные холодные искры бенгальских огней и чувственные медляки на безумно дорогой импортной кассете… Глаша пригубила еще шампанского, стараясь не смотреть на танцующие парочки. Периодически то одна, то другая сокурсница исчезала со своим кавалером — и возвращалась раскрасневшаяся, со сверкающими глазами и кое-как поправленной прической. — С Новым годом, Глаш! — она вздрогнула. Перед ней стоял Виктор. — Хочешь потанцевать? — заплетающимся языком предложил он, и девушка поняла, что он уже здорово нагрузился. Да и плевать! Она хотела и еще как! Они танцевали под Always Somewhere, и Витькины руки, казалось, были везде и сразу, и от их поглаживаний и прикосновений она будто плавала в каком-то горячем тумане, как в клубах сахарной ваты. Витька шептал комплименты, жарко дышал в ухо, таранил ей живот чем-то твёрдым… Она позволила увлечь себя в ванную, где Витька пьяно и неожиданно слюняво присосался к её губам, задрал юбку и стянул трусики, дрожащими от возбуждения руками расстегнул свои брюки… От резкой боли между ног Глаша мгновенно протрезвела, ойкнула и попыталась оттолкнуть Витьку, но остановить его могла только немедленная кастрация, а никак не её жалкие попытки вырваться. Она сдалась, прикусила губу и закрыла глаза. И все те минуты, пока он, сопя и урча, вколачивался между её бедер, Глаша думала только об одном: неужели вот эту унизительную, потную случку которое столетие воспевают в бесчисленных произведениях о любви и романтике лучшие умы человечества — писатели и поэты? После каникул они столкнулись в коридоре института, натянуто улыбнулись друг другу и разошлись по разным аудиториям.***
В начале февраля Глаша поняла, что залетела. Она, наконец, перестала убеждать себя, что тошнит её от гадкой еды в студенческой столовой, и что задержка у неё от стресса на последнем курсе. В женской консультации пожилая врач грубовато помяла живот, провела осмотр и подтвердила беременность. После занятий Глаша дождалась Виктора, отозвала его в сторонку и, запинаясь, рассказала про ребенка. — Ну и при чём тут я? — равнодушно спросил он. — Как это «при чём»? — опешила Глаша. — Кроме тебя ведь никого не было. — Даааа? — заржал он. — А мне откуда знать, что не было? Я тебе туда пломбу не ставил. — Вить!.. — Чего «Вить»? — зло передразнил он её, мысленно кляня себя за идиотское пьяное приключение. — Делай аборт, пока не поздно, или ещё чего придумай. И не надо на меня своего наёбыша вешать. Про меня лучше вообще помалкивай, иначе всему твоему курсу расскажу, какая ты, оказывается, безотказная давалка. Глаша, обхватив себя руками, монотонно раскачивалась на кровати, тупо уставившись на плакат с какими-то рыбками и водопадом, закрывавшем дыру в стене общажной комнаты. В коридоре раздался цокот каблуков, и в комнату впорхнула Маринка, её однокурсница. Ходить спокойно она вообще не умела — постоянно бегала, летала, перемещалась по каким-то своим таинственным делам, успешно проворачивая их с кипучей природной энергией. В результате Маринка щеголяла самыми модными прикидами на курсе, носила дефицитные югославские сапоги и курила неприлично дорогие заграничные сигареты с золотым ободком у фильтра. — Ты чего в темноте сидишь, Глаш? — она включила свет. — Слушай, выручай, а? Тут одному человеку курсач написать надо, сроки поджимают, а ему некогда. Не бесплатно, естественно. Она осеклась, заметив выражение лица Аглаи. — Эй? Да что случилось-то? Глаша подняла на неё опухшие от слёз безжизненные глаза. — Залетела я, Марин, — пришибленно пролепетала она. — Ничего себе новости! — обалдело уставилась на неё Маринка. — От кого? — От… от… да неважно. — Хм. Ну и ладно. А он чего? Глаша всхлипнула и закрыла лицо руками. — Понятно. Аборт будешь делать? — Я… я не знаю. Страшно. Аборт — это ведь убийство получается. Не могу я, Марин, такой грех на душу брать. А если ребенка оставлю, меня саму отец с матерью убьют! Позор на всю деревню! Отец, когда в город отпускал учиться, сказал, чтобы не возвращалась, если в подоле принесу. — Н-да, вот так дела, — Маринка плюхнулась на кровать и обняла рыдающую девушку. — Слушай, да не убивайся ты так! Есть вариант… — Да какие уж тут варианты… — Я тебя с одним человеком познакомлю. Он уже девчонкам из нашего пединститута помогал. И тебе поможет. Завтра ему позвоню, встретимся, поговорим. Табличка на двери гласила: «Главный врач Леонов Михаил Андреевич» — А, Мариночка! Здравствуй! Проходи, проходи, рад видеть, — сердечно поприветствовал их сухощавый, холёный мужчина в модных дорогих очках и с бородкой клинышком. — А это и есть Аглая? — Здравствуйте, — прошептала та, опуская глаза. Девушке почему-то стало стыдно перед этим радушным доктором за свой позор. — Да вы садитесь, я сейчас чайку сделаю. — Я бы с удовольствием, Михаил Андреевич, но мне бежать надо, — вежливо отказалась Марина. — Вы тут и без меня всё обсудите. — Да-да, конечно. Спасибо тебе! Он пожал ей руку, и Аглая успела заметить, как в ладонь подруги перекочевал стянутый резинкой рулончик купюр. Михаил Андреевич вернулся к столу, включил электрочайник, достал из ящика коробку швейцарского шоколада и упаковку черного чая. — Ну, Глаша, мы сейчас почаёвничаем, и вы мне расскажете, что случилось, — ласково сказал он. Сначала запинаясь, а потом всё смелее, она поведала ему всё: и про тот злополучный Новый год, и про Витьку, и про своего деспотичного отца, и забитую бессловесную мать, от которой точно не будет поддержки, и про то, что в этом году госэкзамены и ей сейчас совсем не до ребенка. Леонов слушал, не перебивая, сочувственно кивал и подсовывал салфетки, когда она не выдержала и разревелась от жалости к самой себе. — Ну что ж, ситуация стара, как мир, — улыбнулся он, когда девушка закончила. Аглая шмыгнула носом и недоверчиво уставилась на доктора. Она-то была уверена, что ничего страшнее и несправедливее еще ни с кем не случалось. — Ты посмотри на это с другой стороны, — ободряюще продолжил он. — У тебя с первого раза беременность наступила, значит, девушка ты здоровая и крепкая. А некоторые мои пациентки, бывает, годами лечатся, но забеременеть не могут. Своих детей Бог не даёт, а усыновлять официально не все хотят — и бюрократии не оберёшься, и опека проверками замучает. В таких случаях я стараюсь помочь, так сказать, неофициально… — Это как? — Ну как, как… Тебе вот ребенок сейчас помеха, а кто-то счастлив будет его взять и воспитать, как родного. Я всё так устрою, что вы с приёмной мамой в одно время тут окажетесь, только в разных палатах. Родишь ребеночка ты, а по документам выйдет, что она. Ясно теперь? — Ясно… — прошептала девушка. Чай перед ней давно остыл и подёрнулся радужной алюминиевой плёнкой, но она все равно схватила чашку и, не чувствуя вкуса, сделала глоток. Отдать родного ребёнка! Ей вспомнились две или три последние поездки домой на каникулах, пьяненький отец с солдатским ремнём в руках, его неприятный, скребущий голос: — Я те, Глашка, не прафесар, лекциев долго читать не буду, а только смотри, ежели в подоле принесешь, вот этим ремнём отхожу до полусмерти и из дома выкину, как Бог свят. Девушка снова вытерла набежавшие слёзы. — Давайте так, я согласна. — Вот и славно, — просиял Михаил Андреевич. — В женскую консультацию больше не ходи, беременность я сам вести буду. А теперь пойдем-ка, я тебя осмотрю…***
— Тужься давай! — Да тужусь я, тужусь! Ой, маааамочки! — Еще чуть-чуть! Давай, немножко осталось. Глаша зашлась в протяжном зверином вое, которому, казалось, не будет конца, и в этот момент почувствовала, как из нее выскользнуло что-то крупное и тяжелое. Ужасное распирающее ощущение между ног исчезло, сменившись тупой пульсацией и непривычной легкостью. Где-то совсем рядом раздался крик… Ребенок. Её ребенок! Не её. Живот скрутило новой схваткой. Накатила обморочная слабость, по лицу струился не то пот, не то слёзы. — Маааама! — Да всё, всё, не вопи, это детское место отходит, — проворчала акушерка. — Молодец, хорошо отстрелялась, — над ней, улыбаясь, стоял Леонов. — Сейчас тебя в палату отвезут, отдыхай, набирайся сил. — Михаил Андреевич, а кто родился-то? — ей почему-то страстно захотелось это узнать. — Мальчик, — нехотя ответил он и сделал знак Ирине, акушерке, — уноси, мол, быстрее, а то не ровен час, попросит подержать, а там и оставить захочет. Уже бывали накладки, а выпускать из рук полученные деньги он не собирался… На следующий день после выписки Глаша обошла несколько школ в городе, и в одной из них ей повезло — освобождалось место учителя русского языка и литературы. Леонов на прощание вручил ей небольшой конверт, и этих денег девушке хватило, чтобы снять комнату недалеко от школы. На работу Глаша — теперь уже Аглая Фёдоровна — вышла в конце октября и с тех пор старалась назад не оглядываться.***
— Вы… вы, наверное, квартирой ошиблись, — внезапно у неё так пересохло во рту, что она едва могла говорить. — Не ошибся. Ты — моя мать, — повысив голос, отозвался он. — И у меня есть доказательства. Аглая Фёдоровна нервно покосилась на дверь соседей и поёжилась. Что ей делать? И что ему надо? Зачем он пришёл? Ждёт, что она раскроет ему материнские объятия, а потом они отпразднуют воссоединение семьи чаем с тортом? В любом случае, не выяснять же на лестничной площадке, что ещё ему известно и откуда. — Проходи, — пригласила она в квартиру странного посетителя и провела его на кухню. — Как тебя зовут? — Игорь, — парень поставил на стол торт, положил цветы. Прислушался к звуку фена из ванной, обшаривая кухню глазами. — Игорь, почему ты решил, что я — твоя мать? — Леонов мне рассказал, — парень оторвал взгляд от набора ножей в деревянной подставке и уставился на Аглаю Фёдоровну. Она призвала на помощь всю свою педагогическую выдержку и решила всё отрицать. В конце концов, он ничего не докажет. Леонов обещал, что не оставит никаких официальных документов… — Мне кажется, ты все-таки не по адресу. Я никакого Леонова не знаю. Он неожиданно размахнулся и отвесил ей звонкую пощёчину. Второй удар пришелся по уху и свалил её на пол. Женщина закрыла голову руками и скорчилась, пытаясь увернуться от пинков, градом сыпавшихся на её тело. — Врёшь, мразь! — он навис над ней, и его глаза полыхали от ярости, как два раскалённых уголька. — Ты знаешь Леонова. И знаешь, что я твой сын. В ванной кто? — До… до…чь, — сквозь слёзы прошептала Аглая. Рот наполнился желчью и кровью. Господи! Это не может быть её ребёнок. Это какой-то маньяк. А она сама пригласила его войти…***
Аня выключила фен и прислушалась. Ей померещились громкие голоса в кухне, звук падающего тела. У Родиона что, случился очередной приступ? Дверь ванной затрещала, со звоном брызнули в разные стороны шурупы хлипкого шпингалета. Аня успела только изумленно обернуться, и её голова словно взорвалась, и всё кануло в темноту. Игорь отволок два бесчувственных тела в комнату. Сноровисто примотал мать принесенным с собой кабелем к стулу — управился в два счёта. Со второй тоже надо что-то сделать. Он огляделся в комнате. Шкаф, стол, разобранная кровать… комок одеяла… где-то он это видел. Синюшное лицо на белой простыне, свистящий шепот: «Дебил!» Какое-то мгновение он не мог понять, где он. Зазвонил телефон на столе, мешая сосредоточиться. Он схватил аппарат и в бешенстве запустил им в стену. Потом рванул с кровати простыню, ножом исполосовал в лоскуты. Связал девке запястья и лодыжки, сунул в рот кляп. Так-то лучше. Теперь можно приступать.***
Голос. Монотонный, как жужжание мухи. Словно бы прямо над ухом, и всё же где-то далеко. — Мать! Проснись, мать! Чья-то рука грубо хлопает её по щеке. Во рту вкус рвоты. И опять вот-вот стошнит. Аглая провела языком по лопнувшей губе и задела острый край выбитого зуба. Перед глазами у нее плыла и качалась физиономия безумного типа. Перед правым глазом — левый совсем заплыл и напоминал узкую щёлочку. Потом она увидела Аню. Та лежала на полу без сознания, спелёнутая полосками ткани, как кукла. Голова безвольно запрокинута, лицо закрыто влажными, спутанными прядями. — Пожалуйста, — прошептала Аглая. — Не надо! Отпусти Аню. Она тут не при чём. Его лицо исказилось гримасой отвращения. — Дочку Анечку, значит, любишь? А меня продала, как щенка, ссучившаяся ты тварь. Недостаточно был хорош, да? — Нет… — она застонала. — Я тогда не могла по-другому… Пожалуйста… ну пожалуйста, не трогай её! Игорь повертел в руках нож и оскалился. — Что, больно? — выплюнул он ей в лицо. — Это хорошо. Я тебя для этого и искал. А будет еще больнее… Он наклонился над Аней и кончиком ножа уперся ей в грудь. Аглая завизжала.***
Родион прыгнул на Игоря сзади в резком броске, отшвырнув в сторону уже ненужные ключи. Мужчины потеряли равновесие и покатились по полу, сцепившись в смертельной схватке. Меглин был крупнее и опытней, Игорь — моложе и проворней. Он ударил ножом, целясь майору в горло, но тот успел отпрянуть, и лезвие лишь глубоко рассекло кожу. Хлынула кровь. Боль подстегнула ярость Родиона, придав ему силы. Он подмял под себя парня, перехватил его руку и принялся медленно, сантиметр за сантиметром, отгибать назад запястье. Игорь, придавленный к полу весом Родиона, завопил и забился, как гадюка под рогатиной, не сводя глаз с неумолимо приближающегося острия. Оно на секунду замерло, а потом качнулось и резко устремилось вниз, вонзившись парню прямо в глотку. Когда Волков с опергруппой ворвался в квартиру, всё уже было кончено.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!