Вернутся к фанфику

2.

18 июля 2025, 18:00
При первой встрече Октавий Сноу показался Лав холодным и надменным. Он сидел за столом, сложив руки домиком, и смотрел на нее без единой эмоции своими ледяными голубыми глазами, пока она, пытаясь скрыть волнение, рассказывала ему о своем образовании, опыте работы и планах на жизнь. Его большой кабинет был залит солнечным светом, золотым, как дорогое шампанское в хрустальном бокале. Лучи касались идеально уложенных платиновых волос будущего президента и играли с ними. В их свете волосы Октавия тоже отливали золотом. На широком темном столе не было ни единой пылинки, они не просвечивались на свету, комната была, казалось, абсолютно стерильной. Три монитора бросали на его лицо едва заметный серебристый отблеск, делая его, пожалуй, еще чуть более бледным, чем оно и так было. Лав заметила, что у Октавия появились первые морщинки, едва заметные, но девушка была уверена, скоро они исчезнут под натиском тонких игл, которые заберутся под его кожу. Семья президента всегда должна быть идеальной. Они не просто власть. Они — Капитолий. Они — Панем. На столе не было ни книг, ни бумаг, но стояла фотография в рамке, очень... Старомодно. Сейчас никто не держал настоящих фотографий, все использовали живые голограммы, капитолийцам куда приятнее было смотреть на любимых людей в движении, с голограммами даже можно было поговорить, если правильно настроить программу. Жена Октавия, Маргарита Сноу, улыбалась со снимка, красивая и утонченная, ее карие глаза с примесью золота светились теплом. Лав по неизвестным причинам немного успокаивало ее лицо, поэтому она часто бросала взгляд на фотографию. Ее так и подмывало сказать, какая она красивая. Этакая нежная гортензия в царстве шипов. Шоколадные длинные волосы, убранные в скромную прическу, длинные ресницы, ровные белые зубы, губки пухлые, но не до вульгарности. Второй его личной вещью, что оказалась на виду, была палочка для токотерапии. Голденберг невольно думала о том, что же у него болит? Спина? Голова? Может, руки? Лав нравилось на него смотреть, она получала от этого эстетическое удовольствие. Он не привлекал ее как мужчина, скорее, как персонаж. Октавий знал, какое будущее ждет его, знал, кем станет однажды, и это знание текло по его венам, бурлило под светлой кожей. Лав ему завидовала, ведь ее перспективы все еще были туманными. У нее не было денег, но была видимость их присутствия. Не было власти, но были связи. Не было настоящих друзей, но не было и врагов. Ее главным козырем все еще была ее фамилия. Неплохой расклад, но этого было недостаточно для Капитолия. Хотела бы Лав оказаться на месте Октавия? Возможно. Все, чего она хотела — твердо стоять на ногах, этим Голденберг точно не могла похвастаться, девушка чувствовала, как под ней шатается пьедестал, на который она попала, благодаря кровным связям своего отца. Внутри все вибрировало от волнения, пальцы немели, но Лав держалась достаточно уверенно: сидела прямо, голос не дрожал, она не стеснялась смотреть Октавию в глаза. Ему нравился ее голос: нежный, приятный на слух, нравилось, как была поставлена ее речь, девушка не использовала модных капитолийских выражений, которые резали ему слух. В последнее время молодежь использовала исключительно высокопарные и глупые фразы, вроде «я в возмущенном восхищении», «мне крайне благоприятно», «кромешный вздор» и прочие нескладные вещи. Лав говорила по делу, красиво, но понятно. Она знала — Октавий прекрасно понимает, как она волнуется, его абсолютное молчание не способствовало расслаблению. Но он имел право проверить ее. Если Лав станет ассистенткой будущего президента, на ее лице должна быть идеально непроницаемая маска. Никто: ни журналисты, ни союзники, ни враги не должны и на шаг к ним приблизиться. Октавий был очень похож на своего отца, девушка видела его портреты в молодости, от этой холодной и будоражащей красоты у нее трепетало сердце. Однажды ей выпал шанс увидеть президента вживую, они были в одной комнате, дышали одним воздухом. Лав помнила об этом вечере в красках и, закрывая глаза, легко могла воспроизвести его по секундам. Семья президента поддерживала много благотворительных программ, в том числе они помогали детям, оставшимся без родителей. Прием устроили прямо под рождество, огромный холл президентского дворца весь был уставлен свечами, пламя танцевало, отбрасывая теплые блики на толстые стены. Детей-сироток, впрочем, здесь не было, только капитолийские богачи или те, кто ими притворялся, как Лав и ее мама. Роза отдала на аукцион пару хороших картин, а это значило, в ближайшее время им придется часто пользоваться пудрой и здорово экономить. Но это того стоило. Вечер был просто чудесный, как в сказке. Лав было шестнадцать, и это был ее первый официальный выход в свет. Когда они подъезжали к дворцу, как по команде, пошел снег. Крупные, блестящие в свете луны снежинки падали с неба медленно и плавно, а касаясь кожи, отчего-то не таяли, Розе пришлось стряхнуть их с щек Лав перед входом в парадную дверь, словно пылинки. И хотя в Константе их учили хорошим манерам, и преподавательница по этикету поставила бы ей «не зачет», будь она тут, на юном румяном лице Лав отражалось все то восхищение, которое девушка испытывала. Ее поражали красиво одетые женщины, все в мехах и бриллиантах, статные мужчины в бархатных костюмах, их смех, их взаимодействие, такое необычное, возможно, слишком высокопарное, но оттого все и было, как в сказке, как в старом кино. Было много гостей в гриме — лица красили плотной белой краской, а на ней рисовали разные звериные маски: тигры, зебры, павлиньи перья, другие рисовали красочные и золотые узоры, витиеватые, как лианы. Дорогие ткани струились по красивым, идеальным телам, словно вылепленными творцами из глины, а на самом деле вышитые иглами профессиональных хирургов. Живая музыка будоражила воображение. На сцене танцевали танцовщицы в белых туниках, подпоясанных золотыми поясками, играли арфистки, под потолком выступали воздушные гимнасты: они перебрасывали друг друга с каната на канат, качались на круглых качелях, изображая при этом влюбленные пары. От всего этого кружилась голова. Лав бродила между людьми, разглядывала их, а они разглядывали ее, все знали, кто она такая — Голденберг была очень похожа на своего отца. Ее длинные светлые волосы были забраны в высокую прическу, Лав казалось, она выглядела слишком просто, особенно по сравнению со всеми гостями, но мама была уверена — элегантность куда лучше вульгарной и пустой красоты. Девушка была в черном платье из тонкого шелка, спина оголена, на шее — украшение из жемчуга, а на руках длинные перчатки. Она повзрослела — у нее появилась грудь, выделилась талия, округлились бедра, но Лав еще совсем по-детски была поражена огромной елкой. Дерево было таким высоким, что почти касалось потолка в следующем зале, предназначенном для танцев. Лав пробралась туда тайком, из чистого любопытства, но не смогла сразу уйти, как планировалось. Словно заколдованная, девушка прошла внутрь, подняв подбородок высоко вверх. Елка была украшена красными и золотыми игрушками: солдатиками в парадной форме, животными с музыкальными инструментами, снежинками, фигурками балерин и фей. Елка мигала тысячами огонечков, а под ней были десятки огромных коробок с яркими бантами — подарки для детей-сирот. Лав в этом году не получит ничего вещественного на рождество, надежда на подарок ушла вместе с принятием решения отдать на аукцион не одну картину, а две, чтобы не ударять в грязь лицом. Но она получила куда больше — мечту. Наверное, именно в этот вечер Голденберг решила, что ее место здесь и нигде больше. Обойдя елку, Лав замерла и притаилась. На столиках в темном углу, куда не доставал свет огромных хрустальных люстр, были расставлены круглые подносы с шампанским. В основном зале шампанское, естественно, лилось рекой, но Роза строго ей запретила даже прикасаться к напитку. Возможно, боялась, что Лав попадет в зависимость, как и ее отец. Девушка была уверена, от одного бокала ей ничего не будет, и мама даже не заметит. Лав воровато оглянулась, в зале никого не было, возможно, и ей пока запрещено было тут находиться, но девушка была не из тех, кто отступается от своей цели во имя правил. Она укрылась в темноте и взяла бокал из изящного хрусталя, на посуде отражались огоньки гирлянд, золото на хрустале, золотые пузырьки. Лав задумалась на мгновение, а затем все-таки сделала глоток. Пузырьки до смешного обожгли ей язык и щеки, а затем приятное тепло разлилось по горлу, грудной клетке и желудку. Шампанское мигом вскружило голову юной и очень голодной Лав. Смешок сорвался с ее губ, и Лав прикрыла рот ладошкой, а затем икнула и снова рассмеялась сама с собой. — Что делает здесь юная леди? Все гости в другом зале, — она так резко обернулась на бархатный, смутно знакомый голос, что расплескала шампанское. Глаза девушки испуганно расширились, а сердце забилось с такой силой, что бокал в руке заходил ходуном. Можно было выбросить его на пол, пусть бьется, все хорошие манеры она совсем растеряла, ровно, как и шанс произвести хорошее впечатление... На президента Панема. Как она могла его не узнать? Возможно, потому, что голос мистера Сноу все же искажался динамиками телевизора, и в жизни был совсем другим. Признаться честно, еще более будоражащим. — Я... — Лав запнулась, на мгновение прикрыла глаза, собрала остатки самообладания, нашла в себе силы снова взглянуть на него, и продолжила, — простите, мистер президент, я потерялась. Он усмехнулся. Озорно, даже по-мальчишески, хотя для шестнадцатилетней Лав он был крайне преклонного возраста. В его голубых глазах, Лав точно это знала, заплясали бесенята. Это было так неожиданно, но так естественно... Она расправила плечи и чуть крепче сжала в руках ножку бокала — кожей она чувствовала липкое шампанское даже через тонкое кружево перчаток, но не подавала виду. — Думаю, ваши навыки ориентирования вас не подводят, раз вы так проворно нашли шампанское, — ее щеки залились румянцем. Это не укрылось от цепких глаз мистера Сноу. — Ваша мама и преподаватели Константы вам его, наверное, не разрешают, мисс?.. — он вопросительно приподнял светлые брови. — Голденберг. — Голденберг, — задумчиво повторил он, и хотя улыбка спала с его лица, глаза продолжали гореть озорным огоньком. — Мисс Лав Голденберг, значит, — из его уст это звучало так по-особенному... Сладко. Лав едва стояла на ногах, колени дрожали, ее всю трясло. Мистер Сноу был ее кумиром, она обожала переслушивать его старые речи, пересматривать репортажи о его жизни. Она следила за каждым его шагом, Лав обожала историю его становления, его силу, его решимость, его уверенность. А теперь ее кумир, отец их нации, стоял прямо перед ней и едва ли не откровенно смеялся над тем, что она украла у него бокал шампанского. — Да... Вы правы. Мама мне не разрешает. Но... Могу я вас попросить ей не говорить? Он снова улыбнулся. — Только если вы останетесь у меня в долгу, мисс Голденберг. Лав развеселили его слова, а может, дело было в шампанском. Она вдруг осмелела и сделала еще глоток. Впрочем, терять ей было нечего. Он был красив и совсем не выглядел на свой возраст. Кориолан Сноу все еще был атлетично сложенным, двигался по-мужски грациозно, его лицо было лишено морщин, но не выглядело кукольным. У него были очень живые глаза, и Лав тонула в них, захлебываясь силой, которая таилась за этими зеркалами, цвета летнего неба. — Если я однажды смогу вам его вернуть, это будет для меня честью, мистер президент. Он покачал головой: одобрительно и неодобрительно одновременно. — Что ж, допивайте свой бокал, и я провожу вас к вашей маме, юная змейка, — он галантно подал ей свой локоть. Юная змейка. Эти слова эхом повторялись в ее голове, сказанные этим бархатным голосом, серьезно и насмешливо. Тогда Лав вернулась в общий зал под руку с президентом Панема, и все смотрели на нее с благоговением. В тот момент она как никогда чувствовала, что твердо стоит на ногах. Теперь перед ней был его сын, очень на него похожий, но все-таки разительно другой. Он внимательно выслушал Лав, не показывал ни одобрения, ни пренебрежения, а затем, когда она закончила и замолчала, придвинулся чуть ближе, расцепил пальцы, сложенные до этого домиком, и бархатно спросил: — У меня только один вопрос, Лав. Для чего нам нужны голодные Игры? Лав действительно была очень похожа на отца, но образ мышления она переняла от своей матери. Роза видела людей насквозь, ее дочь была еще очень юной, чтобы так же безоговорочно понимать незнакомцев, но, как известно, она была очень внимательна к деталям. Лав знала отношение Персефоны к Играм, они были, как семья, и в стенах их дома на Корсо могли быть честными друг с другом, даже в таких щепетильных вещах. О своем племяннике Перси говорила редко, и лишь однажды, когда Лав напрямую спросила, почему он не работает в сфере Игр, та нервно дернула плечами и сказала лишь одну фразу: — Он не его отец. Лав знала (думала, что знала) все о Кориолане Сноу. Ей этого было достаточно. — Если я отвечу фразой с плаката, этого будет достаточно? Октавий Сноу дернул светлыми бровями, один из уголков его рта чуть дернулся, и губы изогнулись в подобии улыбки. Только в этот момент в его голубых глазах загорелся интерес. Только сейчас Лав показалась ему достойной внимания, прежде в ней не было ничего, кроме громкой фамилии. — Напомните, Лав, что гласит фраза с плаката? Голденберг чуть откинулась назад на спинку кресла и положила ногу на ногу. Небрежно. — «Нет мира — нет процветания. Нет голодных Игр — нет мира», — без запинки ответила Лав, но, не дав ему ответить, продолжила, — в дистриктах есть продолжение. «Нет мира — нет хлеба!». «Нет мира — нет безопасности!». «Нет миротворцев — нет мира!». «Нет Капитолия — нет мира!». Лав прекрасно понимала, в каком мире она жила. — Вы верите в написанное? — Октавию было крайне интересно, как она выкрутится. У его личного ассистента должен быть такой талант. Она не могла ответить «да», потому, что это была неправда. Она не могла ответить «нет», потому, что это было опасно. Оба они это знали. — Дедушка всегда говорил перепроверять то, что я слышу и что читаю. И думать своей головой. — В Академии этому сейчас не учат, — вздохнул Октавий. Лав показалось, она слегка растопила его лед. — Не учат, — повторила эхом Лав. В ее голосе звучала тоска. Октавий увидел отражение этой тоски в ее глазах и это, признаться честно, тронуло его. — Знаете, мисс Голденберг, я думаю, я могу предложить вам стажировку.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!