Вернутся к фанфику
3.
1 августа 2025, 17:00Лав обожала свою работу. С самого первого дня она отдалась ей полностью, отдала ей все, что у нее было, а было у нее очень много. Ум, амбиции, кладезь энергии и желание править миром. А это можно было делать, только если у тебя есть деньги, поэтому это стало первой ее главной целью, она собиралась покорить Октавия Сноу, чтобы он платил ей столько, чтобы хватало на шанс избавиться от пудры.
А дальше — связи. Сын президента обладал ими в избытки.
Или, может быть, однажды ей светил выгодный брак. Лав не отрицала возможности зацепиться за богача без слишком выдающегося разума, чтобы чувствовать себя более безопасно. С ним могло случиться то же, что и с ее отцом, Голденберг не строила воздушных замков относительно мужчин, но она разберется.
Она была очень похожа на свою мать и, войдя во взрослую жизнь, девушка все сильнее ощущала в себе это. Стержень внутри, закаленный сталью Розы. Ее гордость, ее разум, ее шипы, скрытые за внешне нежными лепестками.
Несмотря на пару промахов, свойственных новичку, Октавий был ей очень доволен, как и все в офисе. Лав едва ли не ночевала на рабочем месте и очень быстро обзавелась поддержкой коллектива. Она была хороша в том, что делала. Услужлива, но не тряпка. Умна, но не выскочка.
Академия ее уже не слишком заботила, Лав едва там появлялась. Ей виделось, что высшее образование потеряло свою ценность, все, что ей было нужно, она уже взяла из своего учебного заведения — знакомства.
Второй раз в жизни Лав увидела президента Сноу в день его рождения. У нее было именное приглашение, на котором серебром было выведено «Лав Голденберг». Ни Перси, ни ее маме, ни ее молодому человеку Бенни приглашение не пришло. Мама и Персефона переглянулись, когда она получила свое, но ничего не сказали. Бенни Лав даже не сказала — незачем ему знать, его это только расстроит.
Лав держала свое приглашение поближе — на прикроватном столике. Она охраняла свою путевку в жизнь, берегла, как самую главную свою драгоценность, мама так берегла бирочку из роддома с ручки ее младшей сестренки, которой было отведено прожить всего лишь год.
В этом они разительно отличались.
Приглашение пришло в бархатном темном непрозрачном конверте. Было непонятно, что в нем, но стоило его раскрыть — в глаза бросался герб семьи Сноу. Лав, как завороженная, провела подушечками пальцев по выпуклому шершавому контуру. Внутри покрытого ледяной коркой заостренного к низу щита были изображены горы, на них лежал снег.
Сноу всегда берут верх.
Внутри конверта на дорогой плотной бумаге было ее имя, с другой — все инструкции. Адрес, время, дресс-код. Лав знала все данные наизусть, она считала часы до этого вечера.
Лав повезло, стажировка, которую предложил ей Октавий, стала постоянной работой, и вот уже полтора года она была одним из главных членов команды будущего президента Панема.
Лав чувствовала себя на своем месте. Она знала, как общаться с высокопоставленными людьми и обычными капитолийцами, понимала, что можно говорить, а что нет, умела держать лицо, что бы это ни значило: Лав улыбалась, когда нужно, была непронциаема в иной ситуации.
Она была вхожа в дом наследника президентского кресла и больше не считала его холодным и отстраненным. Не сразу, со временем, Октавий открылся ей с совершенно неожиданной стороны.
Он был добросердечен, вежлив, даже улыбчив. У него было прекрасное чувство юмора и самоиронии. Октавий Красс Сноу не был заносчивым, не был самодовольным. Лав могла бы сказать, что он был простым хорошим человеком.
Но только когда его не видели посторонние.
Например, рядом со своей женой он всегда снимал маску, лед в его голубых глазах таял, как мороженное на солнце, и в них горела такая любовь, что даже у Голденберг перехватывало дыхание.
Она хотела, чтобы однажды на нее кто-то посмотрел так же (это не слишком вязалось с богатым тупым мужем, но одно другому не мешало).
Бенни так на нее не смотрел. Но и она на него не смотрела так, как Маргарита смотрела на Октавия.
Где-то в глубине души Лав всегда знала, что он не «тот самый», что любовь у них вовсе не такая, как у ее родителей. Им просто было вместе весело и хорошо, по крайней мере, пока они учились в своих частных школах.
Сейчас Лав все чаще было с ним скучно. Сейчас ей все чаще было за него стыдно.
Благодаря своей работе, Голденберг видела и знала много сильных, умных, талантливых мужчин, которые многого добились. Бенни был из хорошей обеспеченной семьи, но не стремился к большему. Он или останется на своем месте или скатится вниз. Лав это не устраивало.
Лав хотела наверх.
Ее тянуло к деньгам и власти, как магнитом. Она хотела попробовать их на вкус, понять, насколько это может ее изменить, хотя и не осознавала этого.
Лав дошла до машины под зонтом, шел снег, некрупный, мелкий и колючий, первый в этом году. Он царапал щеки прохожим, оказавшимся на улице в этот вечерний час. Дул ветер, отбивая по крышам одному ему известную мелодию. Голденберг не верила, что это было лишь совпадение.
Теплая шуба доставала ей до пят, светлый мех щекотал подбородок.
— Добрый вечер, — безгласый водитель вежливо ей кивнул. На нем сегодня была парадная форма — весь в черном, перчатки белоснежные, смешная кепочка, галстук. Даже туфли надел новые — они блестели в свете фонарей, проникающего сквозь темные окна машины. — Выглядишь замечательно, — он кивнул снова.
Лав достала свой планшет, он загорелся бледным свечением, девушка сверила свои записи, отчеты от прислуги в доме Октавия и время. Затем она кивнула сама себе и вздохнула. Все шло по плану, но сердце у нее учащенно билось. Большой вечер.
— Можем ехать.
Она стянула с себя шубу, чтобы оставить ее прямо здесь, в машине, ассистентка не должна привлекать к себе много внимания. Лав едет работать, не развлекаться.
Дамиано, хоть и заметил краем глаза изменения в ее внешнем виде, как истинный джентльмен не стал на нее смотреть, Голденберг сверлила его взглядом до самого светофора, затем не выдержала, улыбнулась и осторожно ткнула его в плечо.
— И что, даже комплимента не сделаешь?
Молодой человек улыбнулся, обнажая ямочки на щеках, затем все-таки посмотрел на нее, внимательно, с интересом, как мужчина смотрит на женщину, кивнул и показал палец вверх.
— И я тоже думаю, что выгляжу обворожительно.
Она нравилась Дамиано, Лав это знала, а он знал, что она ему не по зубам. Но они много времени проводили вместе, и благодаря проницательности Голденберг, понимали друг друга очень хорошо. Лав много с ним болтала, хотя и не стала учить язык жестов для этого.
Дамиано ей тоже нравился. Он был хорошим человеком, а еще, начистоту, первоклассным красавчиком. Многие капитолийки с ума по нему сходили, несмотря на его статус. Высокий, подтянутый загорелый брюнет, весь в татуировках, да еще и близок к сыну президента... Иногда Капитолий и безгласым мог предложить хорошую жизнь.
Дамиано был не просто водителем, но и телохранителем Октавия, правда, об этом знали только Лав, Маргарита и сам Октавий. Для всех остальных Дамиано просто крутил руль. На самом деле он мог и убить. Быстро, метко, без лишнего шума. Настоящий профессионал. Лав ценила профессионализм. В таких вещах — тоже.
За три минуты до назначенного времени они подъехали к дому Октавия и Маргариты. Это был совершенно новый район, и Лав даже мечтать не могла жить здесь. Таких денег ей в жизни не заработать. По крайней мере, на позиции, которая у нее была сейчас. Но она не жаловалась.
Девушка вновь включила планшет, нажала на одну из десятков сенсорных кнопок, и домашней прислуге пришло уведомление, что они готовы встречать мистера и миссис Сноу. Огромные ворота стали беззвучно разъезжаться в стороны, Дамиано плавно надавил на газ.
Лав невольно окинула дом взглядом и даже позволила себе тяжелый вздох. Огромный особняк, напоминающий крепость, подсвечивался золотыми лампами, дом Октавия скрывался за высоким забором от любопытных глаз, но, стоя по ту сторону, все все равно понимали, чей это дом и какой он.
Все, как любил мистер Сноу. Очень старомодно. Стены из светлого камня, арочные окна, витражи, которые Лав любила разглядывать изнутри, массивные дубовые двери, которые на самом деле прячут в себе железные внутренности, не подберешься. Широкая лестница без поручней, парадное крыльцо, украшенное изящными цветами в огромных каменных горшках.
Внутренний двор, окруженный колоннадами и зелеными растениями, словно оазис спокойствия среди бурного мира. Фонтаны, шепот воды, скульптуры, ухоженные аллеи для прогулок, буйство растений, несмотря на ноябрь.
Время здесь замирало. Лав мечтала о таком доме.
Охранники патрулировали территорию, они проверили, кто в машине, кивнули Лав и Дамиано, и продолжили работу.
Дамиано щелкнул Лав по носу и ободряюще похлопал по коленке. Мол, у нее все еще впереди.
— Нет, мне за такое только душу продать.
Он беззвучно рассмеялся и показал руками две половинки разбитого сердца.
Лав улыбнулась, но не искренне.
В глубине души она знала, что в Капитолии все же были люди, которым действительно можно было продать душу за такое богатство. Голденберг знала, кому конкретно она могла ее предложить, не понимала только, стоило ли оно того?
Ровно без пяти минут семь охрана вновь открыла задние двери лимузина, Октавий помог жене сесть, галантно подав ей руку, затем обошел машину и сел на свое место, за Дамиано.
Они все вежливо поздоровались, Маргарита и Лав сделали друг другу комплименты, манера одеваться у них не совпадала, но поменяйся они местами, радостно прибрали бы гардеробы друг друга к рукам.
Миссис Сноу выглядела роскошно и строго одновременно, на ней было бархатное платье в пол, тяжелое, но идеально облегающее ее стройную фигуру. На правой ноге был изящный разрез. Шоколадные волосы были забраны назад, из украшений — скромное, но выполненное со вкусом ожерелье из кроваво-алых камней.
Мистер Сноу был явно не в настроении и достаточно нетерпеливо перебил их обмен вежливостями.
— Во сколько мы заходим, Лав?
— В семь часов, восемнадцать минут, мистер Сноу, — без запинки сказала Лав, даже не взглянув в свои заметки. Всю программу вечера она знала наизусть, ей не понадобилось и секунды, чтобы перестроиться с любезностей на дела.
Мужчина нетерпеливо вздохнул, Лав посмотрела на него через зеркало заднего вида, он выглядел собранным, сжимал челюсти так, что желваки ходили на его лице.
Лав хотела бы понимать, за что Октавий так ненавидел, боялся, не уважал своего отца? Но она не понимала даже рода этого чувства, Сноу-младший умел держать все в себе, умел скрывать истину.
— Торт?
— Салют в полночь, торт подадут за пять минут до него.
— Значит, нужно продержаться...
— Четыре часа, сорок две минуты.
Октавий позволил себе улыбку. Маргарита взяла его за руку и тоже улыбнулась Лав через зеркало, ее добрые медово-карие глаза светились благодарностью.
— Ты так хорошо изучила нас, Лав. Мне кажется, ты уже полноценный член нашей семьи, — мягко сказала миссис Сноу, если бы Голденберг умела, она бы покраснела. Ей было приятно.
— Да, Лав бы отлично вписалась. С Электрой у них война вполне в стиле Сноу.
Маргарита закатила глаза, но все-таки рассмеялась. У Лав при упоминании младшей сестры босса ком подступил к горлу, от Электры ее просто тошнило, но она ничего не сказала, посчитав это переходом личных границ, и продолжила заниматься делами.
Октавий фыркнул. Через зеркало Лав видела, что он принял более расслабленную позу, Маргарита, как и всегда, действовала на него успокаивающе, даже когда дело касалось президента Панема.
— Лав, расслабься. Я хочу, чтобы ты сегодня отдохнула.
— Мистер Сноу, день рождения вашего отца — не место для отдыха. У нас очень много важных встреч. Например... С Миларием Левингстоном.
— Миларий Левингстон... Самый богатый человек в Капитолии, — Лав бы сказала, жадный и алчный злодей, но она продолжила держать язык за зубами. — Да, твой наряд определенно обеспечит нам его внимание. Верно, Дамиано?
Водитель довольно кивнул.
Лав знала, ей нужно поддержать эту беседу, которая отвлекала Октавия от мыслей о предстоящем тяжелом и долгом вечере среди людей, которых, как она понимала, он не чувствовал себя своим.
— Благодарю, мистер Сноу, я изучила его биографию и оделась соответствующе.
Девизом Лав было «меньше ткани». По двум причинам. Первая — им пришлось поменять весь водопровод в прошлом месяце, это стоило таких денег, что Голденберг видела эту цифру в своих ночных кошмарах и просыпалась в холодном поту. Вторая — Миларий, к которому у Октавия было некое деловое предложение, продвинуть которое нужно было без участия президента. А Ливингстон очень любил откровенно одетых женщин.
Вкус и воспитание Лав не позволили ей оголиться совсем, поэтому она выбрала облегающее черное платье с высоким горлом. Лиф был из плотной ткани, он сильно прилегал к телу, очерчивая грудь, но был абсолютно непроницаемым. Однако начиная с талии ткань становилась совсем прозрачной, открывала подтянутый живот, струилась тонкими манящими узорами и открывала взору ее нижнее белье и округлые бедра. Из украшений только тяжелые медные серьги, которые мама сделала похожими на золотые.
Если она не обратит на себя внимание Милария, то он точно перешел играть в другую команду.
— Смотри, не доведи его до сердечного приступа, Лав, — весело сказала Маргарита, но Голденберг услышала то, что должна была — миссис Сноу призывала ее к осторожности в играх с такими людьми, как Миларий.
За это беспокоиться не стоило. Ее фамилия делала ее неприкасаемой.
— У меня уже есть связи среди его персонала, подделаем завещание, направим весь финансовый поток в нашу благотворительную организацию. Возможно, нам даже выгодна эта смерть...
В машине раздался искренний смех.
На сердце у Лав стало легче. В конце концов, в ее обязанности входили не только расписание Октавия, чай в нужное время и подписанные документы, но и душевное равновесие будущего президента. Оно, благо, было восстановлено.
***
Ковровая дорожка, ведущая к огромному особняку еще одного капитолийского богача, Августа Марция Фелла, была устлана лепестками белых роз. Кристальные снежинки ложились на блестящие во вспышках фотокамер лепестки и застывали на них, тая, как по команде, ровно через двадцать секунд. Фотографы вели себя прилично, не кричали, обращались к Октавию и Маргарите вежливо, и те послушно позировали, глядя то в одну камеру, то в другую. Очевидно, все были немного придавлены важностью мероприятия. Лав смотрела на них, стоя за красной дорожкой, готовая в случае чего подобрать шлейф Маргариты или отогнать назойливых папарацци. Но все было спокойно. Голденберг могла еще раз полюбоваться этой красивой парой. Они были уже совсем не юны, их любовь обрела некую зрелость, которая Лав пока казалось скучной, но со стороны она была не прочь за ней понаблюдать. Они подходили друг другу. Октавий — статный, высокий блондин с идеальной выправкой и Маргарита — изящная, маленькая и худенькая. Как куколка в его руках. Мысленно сравнив ее с куклой, Лав поморщилась. В нелестных статьях, с которыми ей приходилось периодически разбираться, Маргариту называли куклой с ватой во чреве. Это было еще самое поэтичное, но от того не менее мерзкое сравнение. Все потому, что Маргарита Сноу не могла подарить Октавию наследника. Даже в современном мире это все еще было важно. Настолько важно, что на кончике языка у Голденберг загорчило. Нет, она никогда бы не хотела оказаться на месте Маргариты. Печальная судьба, несмотря на весь лоск и блеск вокруг. Его рука лежала на ее талии, ее рука — на его груди, на пальце отчетливо виднелось фамильное кольцо, которое когда-то принадлежало маме Октавия. Лав один раз увозила его на чистку. Она все еще помнила обжигающе холодное прикосновение огромного сапфира, резь маленьких цветных бриллиантов вокруг него. Если упасть в воду с такой штукой на пальце, утонешь вне зависимости от того, как хорошо плаваешь. Закончив съемку, они все прошли дальше, к череде достаточно крутых, выложенных дорогим светлым мрамором ступенек. Они отделяли огромный сад, полный различных зеленых деревьев, бурно растущих кустарников и клумб, от самого дома. — Почему ваш отец отмечает свой день рождения здесь? — спросила Лав, глядя на зеленый плющ, обвивающий стены дома. Огромные овальные окна издалека светились теплым желтым светом. Они были еще далеко, но уже были видны красивые витиеватые арки, пожалуй, таких домов в Капитолии не было. Многие славились своей величиной, богатством, но таким изяществом — едва ли. — Он не любитель гостей в президентском дворце. Октавий не помнил, конечно, что Лав уже была во дворце однажды. Видимо, за эти годы что-то изменилось, возможно, президент становился более подозрительным. — Значит, мистер Фелл новый любимчик президента? Это большая честь — принять его в своем доме в такой важный день, — продолжала рассуждать девушка. Октавий усмехнулся. — Держи друзей близко, а врагов еще ближе, Лав. — О, — она понимающе кивнула. Ей нравилось, что мистер Сноу посвящал ее в расклад на шахматной доске, который знал, пожалуй, едва ли не лучше самого президента. Все-таки, с той высоты, на которой находился Кориолан Сноу, не все можно разглядеть. Повсюду сновала прислуга, гостей провожали к главному входу акробаты, они крутили колеса, вставали в мостики и шпагаты прямо на этой бесконечной лестнице. Когда они, наконец, поднялись, Лав с облегчением вздохнула. — Здесь явно нужен фуникулер, — дыхание Маргариты сорвалось. Лав и сама чувствовала, как колотится сердце, как легким не хватает кислорода. Еще до Темных Времен, до Катастрофы люди говорили о восхождении на гору Олимп, где жили древние боги. Эта бесконечная лестница ощущалась так же — Голденберг не была уверена, она видит перед собой официанта с шампанским или ангел пришел забрать ее на небеса. — Он есть, с другой стороны дома. Радуйся, раз мы заходим с этого, нас еще не приписали к старикам, — весело ответил Октавий. Между ними завязался шутливый диалог, Лав не стала вслушиваться, вместо этого девушка внимательно осмотрелась. Площадка перед домом была выложена мелкой-мелкой мозаикой, она образовывала красивый плавный рисунок. Плющ обвивал весь первый этаж особняка, очень буйный, неукротимый, он полз по окнам и стремился наверх, ко второму этажу и крыше. Еще снаружи, не встречаясь с Августом, Лав поняла, чем именно отличается хозяин дома от всех остальных капитолийцев. Он не боялся настоящего. Не вылизанного. Истинного. Тогда она не предала этому большого значения. Но много лет спустя она вернется в этот момент и вспомнит его с теплотой на сердце. Когда Лав переступила порог зала для приемов, ее окутал мягкий свет. Она заворожено подняла голову наверх, рассматривая витражные окна, которые серебрились холодными отблесками, что бросала на особняк луна. Витражи были яркими, цвета сочными, из маленьких осколков были собраны сложные узоры — сплетения цветов, лиан, солнце, луна, экзотические птицы, похожие на переродков, но не страшные, а притягательные, удивительные. Лав представляла, как в солнечные дни по залу прыгают цветные солнечные зайчики, играют на золотых и медных предметах интерьера, дорогой мебели и стенах, оббитых бархатом — голубым, пурпурным, изумрудным и лазурным. Зал был такой огромный, что здесь могла бы уместиться и сотня гостей. Повсюду были расставленные круглые столики, на них из удивительной тонкой ткани кружевные скатерти, в них были вплетены и искрились драгоценные камни. Сидения были оббиты мягким шелком, украшены золотыми вышивками в виде замысловатых завитков и геометрических фигур. Между столами оставалось место для свободных перемещений. Незаметные во всем этом роскошестве организаторы мероприятия проводили сына президента и его жену к их столику, Лав было отведено место за два стола от них. С этого места ей должно было быть прекрасно видно всю семью Кориолана Сноу. Зазвучали приветствия, вежливые, пустые разговоры. Над ними не нужно было даже думать, Лав была им обучена в Константе, поэтому все основное внимание ее было направлено на гостей. Как же шикарно все были одеты... Столько лоска, столько блеска, столько денег. Наверное, можно было бы кормить весь Капитолий и Дистрикты, да с лихвой, целый год, если снять все побрякушки и дорогие ткани с гостей. Лав набрала в легкие побольше воздуха. Ее голубые глаза вновь вернулись к изучению зала. Он был наполнен цветами — яркими лотосами, жасмином, что наполнял воздух сладким ароматом. Но здесь совсем не было роз. Интересно, президент это заметит? С потолка свисали роскошные люстры из хрусталя, которые переливались всеми цветами радуги. Их свет мягко освещал зал, придавая ему таинственный шарм. На стенах были развешаны картины, каждое полотно будто бы оживало при свете свечей, рассказывая истории о любви, предательстве, о славе, возвышении и падении. Зал наполняла музыка. Инструменты были чудаковатые, странные, вроде скрипка, но странной формы, пузатая, непонятная. И барабаны — совсем не барабаны, очень высокие, и играли на них руками, били прямо ладошками. Октавий, Маргарита и Лав прибыли одними из последних, после них появилась лишь пара членов Совета президента и его младшая дочь. Электра Сноу была одета... Едва ли она вообще была одета. На ней был слитный купальник на тонких бретельках, сшитый из плотной темно-синей ткани, весь в бриллиантах, и сверкал ярче всего, что было в этом зале. На ней были кружевные черные чулки в сеточку, и открыто было все. Ее грудь, ноги, бедра и ягодицы. Маргарита с Лав переглянулись, Голденберг дернула бровями и закатила глаза, миссис Сноу, не удержавшись, тихо рассмеялась. Октавий, от которого никогда не укрывались подобные мелочи, обернулся на сестру и очевидно побледнел, светло-голубые глаза округлились в немом ужасе. Электра этого не замечала. Она наслаждалась всеобщим вниманием, как и всегда. Мисс Сноу было не так важно, смотрят на нее с осуждением или обожанием, главное, что на нее смотрели. На нее одну. Лав недолюбливала младшую сестру своего босса, та была заносчива и слишком много о себе думала, но не признать, что она красавица, было трудно. Высокая, стройная, глаза карие, жгучие, в них была сосредоточена, казалось, целая вселенная, она притягивала этой темнотой всех: мужчин и женщин. Электра была очень похожа на свою мать, Лав, конечно, никогда не видела миссис президент вживую, но видела ее портреты и голограммы. Даже холсты отражали ее кошачью грацию, дочь это унаследовала. На Электру налетела армия поклонников, она смеялась, обнажая ямочки на щеках, стреляла глазками, трясла волосами цвета горького шоколада, и они волнами скользили по ее тонким обнаженным плечам. Красота ее была демонической, она манила, соблазняла, она навеивала самые страшные мысли, возбуждала самые тайные желания. У Голденберг это было желание пробить ей голову чем-то тяжелым. Лав отвернулась в сторону, руки сами сжали салфетку со стола. На благо всем музыка прекратилась, заиграли фанфары, и на сцену вышел Цезарь Фликерман, любимчик Капитолия. Зеленые волосы, черный, блестящий костюм. Он улыбался своими белоснежными зубами, махал ручкой и радовался овациям. — Ох, какая публика, — у него был невероятно приятный голос. Бодрый, но не высокий. — Сливки общества, так и тянет облизнуться, — он действительно провел языком по губам, и все рассмеялись. Он начал смешливо проходиться по гостям, что сидели ближе к сцене, то передразнивал их манеру говорить, то пересказывал последние сплетни об их жизни. Гостям тоже передавали микрофон, кто мог, отвечал в меру своего юмора, но никому было не перешутить Фликермана. У Лав тут же поднялось настроение. Он был и ее любимчиком тоже. — Знаете, а ведь пора встречать виновника торжества. Я здесь только чтобы представить его уважаемым гостям. Встречайте нашего президента. Отца нации. И именинника. Кориолана Сноу! Свет везде погас, но сцена подсвечивалась. Цезарь отступил в тень, и в зале под торжественную музыку появился он... Президент.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!