Глава 1. Случай на охоте

Лю Цингэ уже не один раз зарекался брать с собой на миссии Шэнь Цинцю. Просто потому, что его шисюн, довольно сдержанный в обычной жизни, при виде очередной диковинной твари совершенно терял голову, и, честно говоря, временами это было совершенно невыносимо. Но каждый раз, когда на Байчжань почти в одно время с владыкой пика Цинцзин приходило сообщение об очередной непонятной твари (Цингэ подозревал, что Шан-шисюн просто уведомляет Шэнь-шисюна об интересной корреспонденции), и Шэнь Цинцю смотрел на него своими сияющими от предвкушения и азарта глазами, рассказывая о предполагаемом объекте охоты, причем в таких деталях, о которых знали, вероятно, только на Линьюй, да и то далеко не все, Лю Цингэ… Лю Цингэ просто не мог устоять. Что-то мутилось в его голове от задорного взгляда ярко-зеленых глаз, устремленного поверх одного из вееров, которые шисюн так часто забывал на его пике. Что-то внутри него дрожало от того, что ему дозволено видеть не только холодную и суровую маску Шэнь Цинцю, но и тот искренний и живой интерес, который вызывали у него все твари без исключения, — и после всего этого он просто не мог отказать. Нет, после того чудесного спасения в пещерах Линси в нем что-то сломалось, окончательно и бесповоротно, превратив былую ненависть к Шэнь Цинцю в что-то, чему Цингэ не мог дать конкретного названия. В этом чувстве мешались желание защищать, искреннее восхищение умом — и даже остроумием (оказалось, шисюн обладал хорошо скрываемым чувством юмора), а в какой-то момент Цингэ даже поймал себя на том, что он наблюдает, с какой грацией Цинцю заваривает чай, а затем разливает его по белоснежным чашкам с рисунком цветущей сливы-мэйхуа; как его тонкие изящные пальцы обхватывают чашку, чтобы поднести ее ко рту, и это зрелище опьяняет его сильнее того сливового вина, которое так любили ставить на праздничный стол в его семье. Он не мог забыть его веера́, насквозь пропахшие запахом леса после дождя, к которому примешивались тонкие цветочные нотки, его запахом, веера́, которые он с рассеянностью, абсолютно не подходящей главному стратегу школы, стабильно забывал у него на Байчжане после каждой тренировки… Хотя, может быть, в этой кажущейся рассеянности тоже была своя стратегия? Нет, сейчас не время об этом думать. Надо найти Цинцю. Цингэ погрузил в цянькунь туши убитых ящеролапых кабанов и отправился на поиски своего непутевого шисюна. Он прошерстил ближайшие к поляне, на которой ему пришлось сразиться с небольшим стадом, заросли, но не нашел никаких следов присутствия другого человека. Попытки обнаружить следы ци Цинцю на чем-либо из окружающих предметов тоже не принесли результатов. Улететь он тоже вряд ли мог. Хотя в последнее время совершенствование Шэнь Цинцю было в норме, и Неисцелимый не давал о себе знать, а значит шансы на то, что он свалится с меча по дороге, были очень малы, он бы не оставил шиди разбираться с тварями в одиночку. Хоть глава Цинцзин и не был ровней повелителю пика Байчжань, в дальнем бою он был не так уж и плох: взять хотя бы его технику с листьями. На скольких уже совместных охотах он использовал ее в качестве отвлекающего маневра, позволяющего Цингэ ударить в уязвимое место монстра? Блять, когда он стал думать о Шэнь Цинцю, от которого ранее он ожидал только удара в спину, как о верном человеке и хорошем напарнике? Ладно, это все неважно. Он подумает об этом, когда найдет шисюна. И конечно, сделает ему выговор за то, что тот снова попал в передрягу, а он только ослепительно улыбнется и извинится за то, что стал причиной беспокойства шиди. Цингэ зашел еще немного вглубь леса, но очень скоро развернулся: лианы, плотно растянутые между деревьями, показывали на то, что здесь никто не проходил, в противном случае плети были бы порваны, и это было бы заметно. Да, конечно, может быть, он не так уж и силен в четырех искусствах, но читать местность как положено охотнику, он умел. Куда, гуй его побери, запропастился Шэнь Цинцю? Лю Цингэ прошелся по лесу в другую сторону, и там уже были заметны следы человеческого присутствия: часть плетей была срезана чем-то острым, — скорее всего, дело рук шисюна — но больше — ничего. Только небольшая пещера в паре десятков чжан от него, задернутая пологами лиан. Цингэ уже собрался уходить, как вдруг заметил краем глаза что-то необычное. Веер? Да это же любимый веер Цинцю! Он осторожно поднял веер, аккуратно отряхнул пластины от попавших на них комочков влажной после дождя земли и развернул его. Как всегда, безупречный и прекрасный веер безупречного и прекрасного Шэнь Цинцю. Планки из небесной пьянящей липы, известной своим нежно-голубоватым цветом древесины и способностью настойки на ее цветках опьянять даже совершенствующихся с золотым ядром, а на шелке цвета предрассветного неба устремлялся ввысь бамбук цвета цин с золотыми контурами стеблей и листьев. Великолепная работа. Цингэ сложил веер и по привычке поднес к губам, запечатляя на нем поцелуй и слегка прихватывая губами изящную резьбу на одной из крайних планок. Шальной мыслью у него в голове пронеслось, что было бы куда лучше, если бы вместо веера был сам Цинцю, но он тут же себя оборвал. Нет. Никаких прикосновений к шисюну, пока тот сам не позволит. Вдруг он услышал легкое «пуф!», и почему-то руки оказались на чьих-то плечах, покрытых прекрасным шелком золотой лимонницы, а губы… Под его губами слабо шевелились, словно в легком шепоте, трепеща, как пойманная в паутину бабочка, чужие губы, мягкие и нежные, и Цингэ снесло. Он накрыл их своими, буквально на секунду, только чтобы почувствовать их вкус, чтобы сохранить в своих воспоминаниях этот краткий украденный миг близости, как вдруг Шэнь Цинцю ответил. Его губы разомкнулись, совсем чуть-чуть, но и этого было достаточно, чужой язык осторожно скользнул и коснулся языка Цингэ. Как будто он тоже боялся спугнуть этот интимный момент, словно пустынный мираж. Это легчайшее, почти невесомое прикосновение окончательно разрушило остатки самоконтроля Цингэ. Да и нужен ли был самоконтроль, когда ему разрешили? Пусть не словами, пусть таким почти незаметным касанием, но фактически Цинцю сказал ему «да, ты можешь это сделать». И Цингэ сделал. У него не было абсолютно никакого опыта в любовных делах — всю свою юность он провел в совершенствовании боевых навыков. Да и не было в жизни Цингэ никого, кто задевал бы с ювелирной точностью что-то такое в глубине души, что заставляло его сердце замирать. Никого — до Шэнь Цинцю. Казалось, время замерло, соединив их в этом безумном порыве страсти, хотя нет, не страсти, слишком уж нежным и эфемерным было то чувство, которое захлестнуло сейчас душу Цингэ. Это так выглядит любовь? Но к сожалению, этому невесомому моменту близости пришел конец, хотя Цингэ был бы не против провести так всю оставшуюся жизнь и даже посмертие. Цинцю с явной неохотой отстранился, только чтобы произнести чуть хриплым голосом: — Шиди, там ловушка. — Что? — На пещеру наложено проклятие любовного оборота. Оно превращает человека, попавшего в зону действия проклятия, в его любимую вещь, а снять проклятие может, — тут шисюн усмехнулся, — только поцелуй истинной любви. Дальше он пробурчал себе под нос: — Самолет, я понимаю, что у тебя было туго с фантазией, но настолько банально копировать сказку про принца-лягушонка только ради очередной главы с па-па-па совсем уж перебор. Подождите? Поцелуй истинной любви? Хотя нет, его, наверное, должно больше интересовать, почему на невзрачную пещерку наложено столь странное проклятие, что еще защищает пещеру от незваных гостей, и что такое ценное спрятано в ней, что она так серьезно охраняется? От размышлений его оторвал голос Шэнь Цинцю. — Пожалуй, этот шисюн должен поблагодарить шиди за свое спасение, хотя это было… несколько неожиданно для него, — шеки Цинцю залились легким румянцем. — Честно говоря, этот шисюн был уверен, что он так и останется лежать в траве в форме веера. Цингэ не сразу нашелся с ответом. — Не стоит благодарности, — резко выпалил он и почувствовал, как уши загорелись. Между ними повисло неловкое молчание. — Шисюн нашел, что еще охраняет пещеру? — наконец решил спросить Цингэ. — К сожалению, из-за того, что этот Шэнь попал под действие проклятия, ему не удалось обнаружить иных защит на пещере, — он вытащил из рукава тот самый веер, на этот раз уже настоящий, и раскрыл его перед собой. — Однако этот шисюн считает, что шиди не стоит пытаться осмотреть пещеру прямо сейчас, это слишком опасно. Лучше вернуться в орден, доложиться о находке главе Юэ и посоветоваться с Сюй-шимэй прежде, чем лезть в такое странное место. Справедливо. В конце концов, мало ли, что еще может там оказаться. Цингэ согласно кивнул и обнажил Чэнлуань. Шэнь Цинцю изящным движением убрал веер обратно в рукав и уже было хотел обнажить Сюя, как Цингэ остановил его. — Шэнь-шисюн только что попал под заклятие неизвестного происхождения с непонятным влиянием на движение ци. Что будет, если оно, скажем, спровоцирует приступ Неисцелимого? Этот шиди не хотел бы рисковать жизнью и здоровьем шисюна. Честно говоря, Цингэ и сам от себя такого не ожидал, но возможность лететь с Цинцю на одном мече после всего произошедшего была… слишком уж соблазнительной. Цинцю провел пальцами по щеке. — Как бы ни сложно было этому Шэню признать свое поражение, но на этот раз шиди прав, — и он изящным жестом протянул Цингэ руку, чтобы тот помог ему подняться на Чэнлуань. Цинцю встал позади него, и как только только они взмыли в небеса, и Цингэ взял курс на хребет Тяньгун, на его пояс легла изящная рука, которая будет сводить его с ума всю дорогу.