Пролог. Имя — знамение

О, как для нас всегда опасен тот,

Кто не в дела вникать лишь наши станет,

Но созерцать и наших мыслей ход!

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Ад, песнь XVI

      Яркий белый свет пронзительно бил из низкого окна, разбавляя сгустившийся в тесной комнате зловещий полумрак, так что расставленные вокруг предметы скудного интерьера отбрасывали густые, чернильно-чёрные тени. Толстые свечи в позолоченных канделябрах не горели, их маслянистые тела выглядели нетронутыми, словно их никогда не касался живительный отблеск всепоглощающего огня. Маленькое, сомкнутое со всех сторон четырьмя стенами помещение не пустовало: постороннее, чуть ли не беспардонное присутствие ощущалось так явно и открыто, что начинало раздражать; а между тем глядящие в мутную пустоту глаза по-прежнему видели перед собой только одинокую темноту, приправленную призрачными бликами, но она казалась родной, исцеляющей. Благословенная тишина, истинная услада для всеслышащих ушей, неизбежно надломилась, а потом и вовсе разрушилась чужими сдержанными шагами, аккуратными, робкими, боязливыми, что вкрадчиво влились в беззвучную музыку всеобщего молчания, и их взволнованные обладатели, сами же и настоявшие на этой тайной встрече, очевидно, чувствовали себя лишними в этой душной, будто бы окутанной туманом комнате. Впрочем, так и должно быть. Они должны благоговеть, гадать, задаваться вопросами. Они должны испытывать внутренний трепет при контакте с той силой, которую никогда не смогут постичь.       — Вы можете начинать. — Тонкого слуха щекотливо коснулся заговорщический шёпот, уже знакомый, но недостаточно тихий, чтобы скрыть от терпеливого наблюдателя каждое брошенное в стороне от него слово. — Спрашивайте, что вас интересует, он за ширмой. Он не увидит ваших лиц.       Увидит. Ещё как увидит. Для этого ему даже не нужно смотреть.       — Если хотите, мне говорите. Я спрошу и доложу вам ответ.       — Не нужно, Гюль ага, — раздался новый голос, принадлежащий на этот раз женщине, приглушённый, но при этом мягкий и переливчатый, ничуть не изменяющий своей природной звонкости. Голос, привыкший быть властным и громким, но слишком часто вынужденный имитировать заискивающую покорность. — Мы сами спросим у него. Ты лучше постой у входа. Следи, чтобы сюда не вошли.       Снова тишина и шелест удаляющихся прочь шагов. Теперь их только трое. Одна из посетительниц, куда более скромная и даже немного испуганная, первой приблизилась к разделяющей их резной ширме, стараясь ступать бесшумно, но по короткому ворсу пёстрого ковра её несмелая, шаткая походка различалась всё так же отчётливо. Разумеется, он знал, кого из себя представляли эти две далеко не простые женщины, спустившиеся в его нищенское низовье с самых верхов. Он был предупреждён о том, с кем ему предстоит иметь дело, ему были известны не только их высокие статусы, но и их имена, а они наверняка втайне утешали себя мыслями, что большего о них он никогда не узнает. Разве можно знать о человеке больше, чем он сам желает о себе рассказать? Однако они, пришедшие сюда за правдивыми ответами, решившие довериться ему, даже не подозревали, что на самом деле он способен увидеть все их души насквозь, если только захочет. Он способен найти ключ даже от той двери, которую заперли на самый надёжный замок. Он всегда смотрит вглубь и поэтому замечает больше, чем другие.       Долгое молчание. Прерывистое, шумное дыхание, вырывавшееся на свободу непроизвольно, неосознанно.       — Якуб эфенди. — Она произнесла его имя. Хорошее начало. Её голос нежен и сладок, словно текущий по скалистым впадинам зеркальный ручей. Он дрожит, трепещет, точно пойманная в западню птица, но отчаянно пытается оставаться твёрдым.       — Слушаю, госпожа. — Он обернулся, лишь чуть всколыхнув пыльный подол своего чёрного плаща с надвинутым на голову бесформенным капюшоном. Приблизился к маленькому столику, где расположил необходимые ему вещи, и взял в руку круглую железную миску, украшенную резным рельефом. — Говорите.       — Я беременна, — с придыханием произнёс тот же робкий голосок, выдав ему совершенно очевидную истину. — Мне тревожно. Спать даже не могу.       Он поднял со стола жестяной кувшин, в пустую миску с холодным журчанием полилась кристально чистая вода, наполнив её ровно до половины, и затем кувшин опустился обратно, издав брякающий звук, в воцарившемся напряжённом безмолвии прозвучавший почти неестественно. Прикрыв глаза, он глубоко, абсолютно бесшумно вдохнул, вбирая в лёгкие привычный стальной аромат непорочной жидкости, и тут же обратился к своим внутренним ощущениям, живущим отдельно от его телесной сущности, но всегда тесно с ней связанным. Ему приходилось возвращаться к этому состоянию слишком уж часто, так что теперь, по прошествии стольких лет, он ничуть не задумывался о том, как именно ему удаётся это делать. Медленно открыв глаза, он едва скользнул блуждающим взглядом по неподвижной поверхности загнанной в ёмкость воды, и этого ему оказалось достаточно, чтобы скорее почувствовать, чем увидеть, как прозрачную гладь затянул извилистый полумрак, будто нашёптывающий ему что-то из глубин своей железной темницы. Палец окунулся в прохладную жидкость и принялся отточенно чертить круговые движения, неторопливые и сдержанные, чтобы немного расшевелить скомканные тени, но при этом не рассеять их полностью. Они поддавались на удивление легко, даже слишком легко, и вот уже через пару мгновений бестелесный сгусток черноты сложился в первые чёткие силуэты. Стряхнув с пальца лишнюю влагу, он пристально вгляделся в то, что предстало перед его внутренним взором, и задумчиво скользнул своими длинными пальцами по короткой бороде: внутри этой ещё не появившейся на свет жизни таилось чересчур много света. Его это насторожило. Однако бедная госпожа, терпеливо ждущая ответа, уже подавала первые признаки беспокойства, так что он решил не затягивать с оглашением открывшейся ему правды.       — Я девочку вижу.       Вот она — маленький силуэт, свернувшийся в калачик наподобие самого обычного младенца. Её глаза закрыты, но на них уже проступает первая влага. Она плачет, но лицо её спокойно, объятое каким-то взрослым смирением. Обычно он всегда видел только тьму: тени рассказывали ему всё, что было ведомо им самим. Но внезапно сосредоточенный на своей непростой работе мозг словно пронзила нестерпимо яркая вспышка, так что даже зазвенело в ушах, и странный проблеск золотистого света извилистой лентой распустился среди мерно дышащей тьмы, озаряя собой водную гладь.       — Слёзки текут. На коленях у матери она весела. Золотые волосы у неё. Она весь ваш дом осветит, как солнце.       — Я же говорила, Хатидже, — полушёпотом, не скрывая охватившего её восторга, произнесла другая госпожа, и он готов был поклясться, что на её губах сияет искренняя улыбка. — Машалла!       Будущая мать тоже улыбнулась и даже тихо засмеялась, но скорее от облегчения, чем от радости. От одной тревоги ему удалось избавить её, однако она по-прежнему переживает. И отнюдь не напрасно.       — Якуб эфенди, — с тем же благоговейным почтением обратилась к нему взволнованная госпожа, и он навострил слух, хотя и так догадывался, о чём будет её следующий вопрос. — Я жду человека одного…       Человек со страшной тьмой в душе и раной на сердце.       — Он вернётся. — Так сказали тени. Они никогда не лгут. — Путь его сложен, тернист, но он вернётся. Цел и невредим.       Шумный вздох облегчения. Преждевременный. Темнота под его пальцами стала гуще, начала волновать неподвижную поверхность стоячей воды. Кончики пальцев ощутили раздражающее покалывание, но он не отдёрнул руку, ибо нужно было увидеть всё до конца. Целый ворох неразборчивых знаков, кое-где оборванных и почти уничтоженных, замелькал у него перед глазами, и голову на миг охватило предательское недомогание, так некстати нахлынувшее на него именно сейчас. Подобного он не испытывал уже очень давно. Ему казалось, он бесцельно плывёт в этой липкой паутине слепой ненависти, цепкого страха и кровавой жестокости, а глаза всё никак не хотели останавливаться, жаждали заглянуть ещё глубже, в самое пекло. Наконец окружившая его со всех сторон горячая тьма отступила так же внезапно, как и атаковала его, мимолётная слабость бесследно исчезла, не оставив после себя даже воспоминаний, а в разрозненных мыслях, к великому его сожалению, сохранилась лишь малая часть тех запутанных образов, которые выцепил из мрачных глубин его проницательный взгляд. Один из них оказался наиболее ярким, наполненным, значащим — тот самый беспросветно чёрный сгусток натуральной тьмы, безликой и бесформенной. Вот то, о чём он может сказать прямо сейчас.       — Но есть кто-то, как тень… — Обе они насторожились. Обеих мгновенно сковал новый приступ бессознательного страха. — Он всё время смотрит… И ждёт.       — Кто?       Он не знал. Поэтому промолчал, предпочёл не признаваться в этом. Даже он, при всех своих выдающихся способностях, не мог заглянуть так глубоко. Это заветное знание само отталкивало его от себя, точно не хотело быть обнаруженным, и всё же возникало безумное желание вцепиться в него, схватить, пока оно находилось так близко. Госпожа, с одной стороны, сияла от счастья и с окрепшим нетерпением ждала рождения обещанной ей золотоволосой дочери, а с другой — ничуть не утихшая тревога грызла её изнутри, порождая новые противоречия и страхи. И он, тот, кому было известно гораздо больше, чем он позволил себе сообщить, упрямо подавлял непрошенное чувство вины, заглушал надоедливый голос проснувшейся вдруг совести, который всё не смолкал и почти кричал ему с возмущением и осуждением из бездны его притуплённых чувств. Он уже не слышал тихого разговора двух госпожей, обрадованных и встревоженных одновременно, не слышал и того, как они ушли, оставив его в одиночестве. Застывшее на подкорке помутнённого сознания видение не отпускало, но оставалось всё таким же непонятным, пугающим, неопределённым. И, конечно, госпоже он поведал далеко не всё.       Тонкий месяц в беззвёздном небе. Кровь, лужи крови… Его руки в крови. Он умыт этой кровью… Эта ночь кажется бесконечной… Золотой локон ложится ему на плечо, на щеке замирают горячие слёзы…       Сердце его предательски ёкнуло и замерло где-то в горле, а в груди в это время затрепетало какое-то дикое пламя. Нет, существовала ещё одна вещь, которую он знал наверняка и уже никогда не забудет.       Имя. Он знает её имя.