Часть I. Строге. Глава I. Бесценный дар

Когда б я совестью не заручился:

То спутник добрый; с ним страх гинет весь,

Кто правоты доспехом облачился.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Ад, песнь XXVIII

      Прозрачная завеса ранних утренних лучей безмятежно расстилалась по гладкому мраморному паркету, оставляя на блестящем полу неподвижные бледные блики, и только восставшее над спящим миром солнечное сияние по неизменной траектории закрадывалось сквозь решётчатые окна, наполняя просторное помещение достаточным количеством разгоняющего предрассветную тьму света. Словно затевая некую робкую игру в постепенно голубеющем небе, всё ещё немного сонное солнце то стыдливо пряталось за барьером невидимых глазу туч, и тогда ровные полосы разлёгшихся на полу белых силуэтов мутнели, пока не исчезали совсем, то вновь беззастенчиво выпрыгивало на свободу, являя земле свой искрящийся лик. Напор его вкрадчивых ласок всё нарастал, случайные прикосновения бесплотных жёлтых пальцев становились всё теплее, хотя рассвет только недавно занялся, обещая очередное, по-летнему погожее утро. От волнительного предвкушения некоего особенного дня, обязанного, к тому же, порадовать отсутствием пасмурности и дождей, расслабленно восседать в углу низкого длинного дивана в привычной удобной позе доставляло ещё больше удовольствия, несмотря на то что недавно разомкнутые после на редкость спокойного сна глаза порой так и норовили снова закрыться: видимо, утреннее тепло вгоняло в приятную дремоту. Почти законченная вышивка тем не менее от этого не становилась ненавистной и ничуть не надоедала, напротив, в эти поистине бесценные мгновения томного одиночества работа шла куда быстрее и легче, длинная тупая игла будто сама собой выводила нужные петли, а оставшийся кусочек чистого полотна продолжал покрываться утончённым цветным рисунком. В огромном зале с высоким куполообразным потолком и каменными стенами, разукрашенными искусной росписью в лучших традициях европейского Возрождения, незаметно поселилась ласкающая слух тишина, которую в столь ранний для всеобщего оживления час не беспокоили ни посторонние хлопотливые шаги, ни чужие голоса: казалось, вся жизнь начинает понемногу пробуждаться лишь для той единственной бодрствующей души, давно уже променявшей сладость глубокого сна на занятие любимым делом. Изящные тонкие пальцы с изумительной точностью управляли иглой, вынуждая её грациозно скользить по податливой ткани, светлые голубые глаза неотрывно наблюдали за каждым её заранее спланированным движением, однако в них не таилось ни доли сосредоточенности или утомляющего напряжения. Задумчивый взгляд их, хотя и был окутан странной отрешённостью, оставался ясным и безмятежным, а на аккуратных губах застыла едва заметная полуулыбка, придающая ещё больше непорочной красоты молодому точёному лицу. По узким, чуть сгорбленным плечам на безукоризненно ровную спину спускались чуть завитые золотистые локоны, ничем не подвязанные, и только на голове блестело скромное жемчужное украшение, стягивающее шелковистые волосы наподобие ободка. Ничего не замечая вокруг, дав волю беспрепятственно текущим в отдыхающем сознании мыслям, предоставленная самой себе обладательница столь привлекательной внешности даже не шевельнулась, когда ушей её коснулся намеренно приглушённый звук открываемой входной двери.       — Ишарет?       Неожиданно раздавшийся с противоположного конца зала знакомый мягкий голос заставил полностью погрузившуюся в свою работу девушку поднять голову и оторвать рассеянный взгляд от незаконченной вышивки, и тут же она наткнулась прояснившимся взором на вошедшего внутрь посетителя, позвавшего её по имени. Как всегда при виде невероятно красивой матери она улыбнулась чуть шире, на миг залюбовавшись её тихой, но гордой походкой, отложила полотно и неторопливо встала с дивана, чтобы приветствовать госпожу традиционным поклоном. Сдержанно присев перед ней, Ишарет при этом по-прежнему украдкой провожала сияющими глазами её приближение и с никому более неведомым благоговением изучала её идеальный образ, подобранный гармонично и с тонким аристократическим вкусом: лёгкое атласное платье жемчужного оттенка свободно ниспадало узкими краями на пол, изящно подчёркивая стройную аккуратную фигуру и рельеф обнажённой умеренным декольте груди, тонкую талию обвивал серебристый ажурный пояс, а по длинной шее спускалось алмазное ожерелье, безупречно сочетающееся с рубиновыми серьгами и миниатюрной диадемой. Неизменно в сопровождении двух верных служанок, по привычке сцепив на уровне подтянутого живота женственные руки, тепло улыбнувшаяся дочери госпожа неспешно прошествовала в пустующий зал, остановившись перед ней, и окинула её нежным взглядом, в котором читалось ответное безусловное любование.       — Доброе утро, дорогая, — мелодичным голосом проворковала мать, ненавязчиво погладив представшую перед ней девушку по плечу, и в её переливчатой интонации послышалось сдержанное удивление. — Ты уже встала?       — И Вам доброе утро, матушка, — широко улыбнулась Ишарет, искренне обрадованная тем, что у госпожи сегодня такое хорошее настроение, и затем бережно сжала в своих пальцах её складную ладонь, склонившись к ней и прильнув губами к гладкой коже. — Счастливого Курбан-Байрама!       — Спасибо, милая, — ласково усмехнулась мать, терпеливо дожидаясь, когда девушка покончит с церемониями. — Тебя тоже с праздником.       — А где отец? — изумлённо округлила глаза Ишарет, только теперь с неприятной досадой сообразив, что госпожа спустилась к ней одна. — Разве он не должен был сегодня остаться дома?       — У него появились какие-то важные дела, он уехал рано, — с дрогнувшей мягкостью пояснила мать, постаравшись не спускать с губ непринуждённую улыбку, но Ишарет без особого труда различила в её голосе скрытые признаки решительного непонимания. — Не волнуйся, наверняка он очень скоро вернётся.       «Так нечестно, — даже не пытаясь подавить охватившее её огорчение, проскулила про себя задетая этим известием девушка, ничуть не стесняясь пробудившейся внутри неё детской обиды. — Почему даже в такой день он не может остаться с нами?»       Не успела Ишарет полноценно дать волю растущему острому чувству несправедливости, как тяжёлая деревянная дверь, ведущая в зал, снова распахнулась, и на пороге появилась чья-то миниатюрная фигурка, которая торопливым шагом приблизилась к обеим госпожам, бесшумно скользя над полом, словно неприметная тень. Невинное любопытство заворошилось в воспрянувшем сердце Ишарет, когда она узнала в новом пришельце исполнительную служанку Нигяр калфу, уже не один год преданно помогающую не столько её матери, сколько ей самой. Сама молодая госпожа даже не обратила внимания на то, что в последнее время, особенно после того как переступила роковой рубеж своих лет и стала по-настоящему взрослой, она довольно часто и искренне откровенничала с бывшей калфой султанского гарема, не стесняясь рассказывать ей обо всём, что её тревожило или занимало. И Нигяр, будучи на редкость понимающей и приятной в общении, всегда терпеливо и внимательно слушала её до конца, проявляла сочувствие и участие, давала советы, основываясь на своём богатом опыте, и всегда Ишарет заворожённо внимала каждому её слову, нисколько не сомневаясь в том, что добрая калфа желает ей только хорошего. И вот теперь, наткнувшись чуть растерянным взглядом на аккуратный силуэт Нигяр, облачённой в простое охристое платье, Ишарет испытала боязливый прилив надежды: вдруг служанка пришла сюда для того, чтобы сообщить о приезде отца? С некоторой поспешностью выполнив приветственный поклон, Нигяр вскинула на старшую госпожу тронутый тщетно подавленным смятением взгляд своих узких карих глаз, и внимательно наблюдающая за её странным состоянием Ишарет вопросительно изогнула брови, осознав, что калфа чем-то не на шутку обеспокоена.       — Хатидже Султан, — переводя возбуждённое дыхание, обратилась Нигяр к матери девушки своим тягучим приятным голосом. — Ваш приказ выполнен. Только вот… Всё вышло совсем не так, как мы ожидали.       — Спасибо, Нигяр калфа, — наградив встревоженную служанку одобрительной улыбкой, Хатидже с предвкушающим блеском в тёмных глазах вскинула увенчанную пышной гривой каштановых волос голову, властно повысив голос. — Если всё готово, приведите её сюда.       — Кого? — против воли вырвалось у окончательно ошеломлённой Ишарет, и с настойчивым вопросом в потерянном взгляде она обернулась к матери, чуть нахмурившись от нехорошего предчувствия. — Что Вы скрываете от меня, мама?       — Терпение, дорогая, — многозначительно улыбнулась Хатидже, ответив дочери успокаивающим взглядом. — Скоро сама всё увидишь.       Теряясь в неразрешимых догадках, Ишарет усилием воли заставила себя остаться на месте, зато Нигяр, получив от своей госпожи новое поручение, незамедлительно метнулась в сторону выхода и вскоре исчезла за дверью, правда, совсем не надолго. Вскоре массивная дверь в зал с характерным звуком отворилась, вынудив изведённую до предела непостижимой неизвестностью Ишарет выжидающе приосаниться, и внутрь, после вошедшей впереди Нигяр, с очевидным трудом ввалились две другие служанки, что вели с двух сторон кого-то ещё, обвязанного драными лохмотьями, и этот кто-то, кем бы он ни был, усиленно и неистово сопротивлялся, так что бедные хрупкие девушки едва справились с тем, чтобы довести его до госпожей. В немом изумлении, граничащем с полным недоумением, Ишарет наблюдала за тем, как служанки, остановившись на почтительном расстоянии от своих покровительниц, с явным облегчением толкают незнакомца в спину, заставляя его упасть на колени, но даже тогда им пришлось намертво вцепиться в его плечи, ибо он продолжал с неутихающей яростью вырываться до тех пор, пока в самом деле не убедился, что это бесполезно. Через несколько мгновений безуспешных попыток выбраться на свободу узник обмяк всем телом, словно обессилел, и тогда Ишарет в приступе беспомощного замешательства обнаружила, что в действительности этот неизвестный посетитель был гораздо немощнее по своим пропорциям, нежели выглядел в порыве дикого упрямства. Вот незнакомец в последний раз исступлённо дёрнулся, издав какой-то гортанный звук, больше напоминающий рычание, и резко вскинул голову, так что с неё слетел тёмный капюшон его ничтожного одеяния, мгновенно положив конец всем недопониманиям молодой госпожи. Это оказалась девушка, на первый взгляд не намного старше самой Ишарет: её исхудавшее тело, едва прикрытое рваным тряпьём, представлялось маленьким и слабым, сплошь покрытым пылью, неимоверно тонкие руки были чёрными от засохшей на них грязи, как и осунувшееся лицо с острыми выразительными чертами, зацепившее Ишарет своей особой красотой. Большие серо-зелёные глаза, глубоко ввалившиеся в череп, хотя и болезненно помутнели от голода и хронической усталости, по-прежнему сохранили в себе былой неукротимый огонь, языки которого, когда оцепеневшая от потрясения госпожа рискнула встретиться с её уничтожающим взглядом, больно полоснули её по самому сердцу, и от пылающей в этом пронзительном взоре заклятой ненависти она невольно отшатнулась. Из всего мрачного облика узницы особо выделялись её светлые укороченные волосы, небрежно подстриженные, несколько сухих потускневших прядей ниспадало ей на лицо, наполовину скрывая глаза, но ничуть не спасая от их обжигающего пламени. Выступающие под серой кожей кости ключиц прерывисто ходили ходуном, выдавая её надсадное дыхание, которое с шумными хрипами вырывалось у неё из груди, словно она была чем-то больна. Чем больше потерявшая дар речи от непреодолимого смятения Ишарет смотрела на эту оборванку, тем больше искреннего сочувствия к ней пробуждалось в её невинной душе, и с огромным трудом она уговорила себя отвести немигающий взгляд от странной девушки, чтобы посмотреть на стоящую рядом мать.       — Мама, кто это? — предательски заикаясь, выдавила она из себя, мысленно уповая на то, чтобы её самые ошеломляющие предположения не оправдались.       — Я решила сделать тебе подарок в честь праздника, — как ни в чём не бывало улыбнулась Хатидже, словно не замечая подорванного состояния дочери. — Поскольку ты стала совсем взрослой, тебе нужна твоя личная служанка. Эта рабыня станет твоей персональной прислугой, которая будет выполнять любые твои желания. Конечно, она пока не в лучшем виде, да и характер у неё немного скверный, но это поправимо. Я уверена, тебе под силу заставить её слушаться.       — Но… У меня же есть Нигяр, — непонимающе пролепетала Ишарет и обернулась на застывшую неподалёку от них калфу, словно ища у неё поддержки.       — Это совсем другое, — мягко возразила Хатидже, и в её покровительственном взгляде промелькнули первые ноты властной настойчивости. — Нигяр калфа служит всей нашей Династии, кроме того, она главная служанка нашего дворца. А эта девушка будет принадлежать только тебе.       — Мама… — Сказанное госпожой никак не укладывалось у Ишарет в голове, все услышанные ею слова казались ей омерзительными, неправильными. Поставленная на колени рабыня будто неотрывно и целенаправленно наблюдала именно за ней, и откровенно злобное выражение её волчьих глаз с каждым мгновением пугало девушку всё сильнее. — Я… Мне даже нечего сказать…       — Я знала, что тебе понравится, — прежде чем дочь успела закончить, просияла Хатидже, очевидно, совсем неверно истолковав её изумление, и затем изящно взмахнула рукой двум служанкам. — Уведите её и заприте в подземелье, пока не одумается. Нигяр, поручаю это тебе. Следи за ней.       Ответственная калфа отрывисто кивнула, ответив своей госпоже решительным взглядом, и первой направилась к выходу целеустремлённым шагом, а бедные девушки, измотанные вынужденной борьбой с неугомонной пленницей, снова взяли её под руки и кое-как потащили следом, презрительно морщась. Разумеется, узница снова начала рваться прочь из их цепкой хватки, сопротивляясь с такой неиссякаемой силой, словно вовсе не была измучена долгими лишениями жизни на невольничьем рынке, и Ишарет, всё ещё пребывая в плену у её горящих глаз, провожала её застывшим взглядом до самых дверей, до тех пор пока они не замкнулись у рабыни за спиной, скрадывая её яростные вопли и пробирающий до костей звон её надтреснутого голоса. Только потом Ишарет внезапно поняла, что вся дрожит: ноги перестали слушаться её, но она не могла позволить матери заметить эту предательскую слабость: сколько раз Хатидже твердила ей, что она обязана быть настоящей госпожой и не позорить лик Династии Османов, особенно в присутствии рабов. И всё же Ишарет чувствовала себя ужасно, от её былой утренней радости и безмятежного настроения не осталось ни следа, и вдруг она с отчётливой ясностью осознала, что именно сейчас ей жизненно необходимо увидеть отца.

***

      Выступив из серого полумрака навстречу щадяще мягкому солнцу, никем не замеченный посетитель чужой неприкосновенной обители на несколько мгновений замер под прицелом слепящих глаза лучей, внимательно прислушиваясь, не раздастся ли где поблизости случайного постороннего звука. Сам он ступал удивительно аккуратно и бесшумно, не выдавая своего присутствия даже малейшим неверным шорохом: сдержанные шаги его отличались уверенностью и плавностью, совершенно беззвучно скользя по гладкому мраморному полу, подол богатого, сшитого из лучшей ткани кафтана легко стелился позади него, развеваемый встречными потоками по-утреннему свежего воздуха. Заученный до автоматизма путь, который ему приходилось преодолевать по нескольку раз на дню, сегодня пролетел перед ним совсем мимолётно, так что он в считанные мгновения обнаружил себя стоящим на знакомой террасе, а как именно добрался туда и о чём думал при этом, он уже и не помнил. Лишь на миг его одолела предательская нерешительность, словно он вдруг почувствовал себя лишним в этом недоступном ему царстве мудрого умиротворения и нерушимой священной тишины, однако он раздражённо отмахнулся от мешающих ему сомнений и с прежней смелостью прошёл вдоль просторного балкона, привычно ища пристальным взглядом знакомый статный силуэт. Довольно быстро он действительно увидел его: высокая поджарая фигура с величественной осанкой и господским разворотом крепких плеч неподвижно застыла на краю пустынной террасы, обдуваемой со всех сторон тёплым летним ветром, и отбрасывала на залитый ранним солнцем пол длинную густую тень, чужие ладони сильных рук непринуждённо лежали на мраморных перилах, и каждый их палец был увенчан драгоценным перстнем, заманчиво мерцающим в солнечном свете. Парадный кафтан тёмного оттенка, расшитый блестящей золотой нитью, выводящей на плотной ткани извилистые узоры, как никогда утончённо подчеркивал все скрытые прелести этого мощного тела с каркасом натренированных мышц, так что отчётливо проступали собранные лопатки и ровная линия позвоночника. Горделивый хозяин самых роскошных апартаментов во всём дворце так и не шелохнулся, никак не отреагировав на внезапное появление непрошеного гостя, хотя обычно замечал чужой приход сразу, и, даже когда этот немного оробевший нарушитель господского покоя тихо приблизился к нему, не отвёл взгляда от видневшегося вдали пейзажа, представляющего собой парковую рощу лежащего внизу сада и далёкие дома ещё спящего прибрежного города. Тогда помолчавший несколько мгновений пришелец, убедившись, что на него не торопятся обращать внимание, решил взять инициативу в свои руки и ненароком прочистил голос, прежде чем заговорить.       — Повелитель, — учтиво произнёс он с лёгкой улыбкой на губах, неторопливо согнувшись в прилежном поклоне, и оживившийся обладатель столь высокого статуса незамедлительно обернулся, наткнувшись на представшего перед ним посетителя чуть растерянным взглядом. — Счастливого Курбан-Байрама.       — И тебе, Ибрагим, — безмятежно улыбнулся Сулейман, отступая от перил балкона, и в пару шагов сократил расстояние между ним и другом, окинув его смягчившимся взором, в котором читался невинный вопрос. — Какими судьбами ты сегодня здесь, да ещё и так рано? Я думал, ты захочешь провести этот день со своей семьёй.       — Так и есть, повелитель, — заверил султана Ибрагим, выпрямляясь. — Просто мне нужно было завершить одно срочное дело, пришлось приехать. К тому же, я не мог не повидать Вас.       — Я всегда тебе рад, — благосклонно кивнул своему визирю Сулейман, привычным ненавязчивым жестом коснувшись ладонью его плеча. — И всё же тебе лучше поскорее вернуться. Хатидже будет рада провести этот праздник вместе с тобой, кроме того, тебя наверняка ждут дети.       — С Вашего позволения, я отправлюсь прямо сейчас, — всеми силами скрывая охватившее его нетерпение, просиял Ибрагим, стоило ему вспомнить об истинной цели своего незапланированного визита в Топкапы, и, дождавшись одобрительного кивка повелителя, уже отступил от него, но внезапно его осенила новая мысль, которая показалась ему весьма замечательной и заставила его остановиться. Подняв на султана тронутый тихой радостью взгляд, визирь тепло улыбнулся ему: — Повелитель, почему бы Вам и Вашей семье не приехать к нам этим вечером? Мы будем бесконечно счастливы принимать у себя Вас и всех госпожей, а также их шехзаде. Своим визитом Вы окажете нам великую честь.       — Это чудесная идея, Ибрагим, — голубые глаза Сулеймана восторженно заблестели, и он наградил своего друга мягкой улыбкой. — Я с радостью приму твоё приглашение. До встречи вечером.       Внутренне ликующий, что его предложение было встречено с таким энтузиазмом, Ибрагим попрощался с повелителем почтительным поклоном, напоследок бросив на него потаённо ласковый взгляд, и затем, получив молчаливое позволение, направился к выходу с террасы, уже предчувствуя спокойный, по-семейному согревающий вечер в компании тех людей, которых действительно считал своей семьёй. Разумеется, присутствовала пара исключений, и Ибрагим, на самом деле, был бы очень рад обойтись за предстоящим ужином без тех, кого на дух не переносил, однако просто не мог отказать в приёме одной госпоже и позвать при этом другую: столь вызывающий нюанс послужил бы очередным поводом для бесполезного скандала. К тому же, меньше всего ему хотелось огорчать повелителя таким явным избирательным отношением к его фавориткам, поэтому, помимо традиционной подготовки к званому ужину, визирю придётся готовить самого себя к неизбежной встрече со своим злейшим врагом и приложить все усилия, чтобы выглядеть как можно более приветливым и доброжелательным. Впрочем, день только начался, до вечера было ещё много времени, так что Ибрагим не стал заранее обременять себя тяжёлыми мыслями, а сосредоточился на том, что ему предстояло сделать прямо сейчас. В одном Сулейман был, несомненно, прав: дома его ждали, и он точно знал, кто именно ждал его больше всего.

***

      Тающее по краям искристое солнце неумолимо, но словно нарочно чересчур медленно подбиралось к самой вершине безоблачного неба, отчего его косо брошенные лучи меняли свой угол наклона, а яркое пятно в виде чтёких очертаний оконной решётки лениво переползало по мраморному полу, и всё это указывало на то, что время близится к полудню. Возвращаться к прерванной вышивке желания так и не возникло, так что снова оставшаяся в полном одиночестве Ишарет уже который час просто неподвижно лежала на диване, подобрав под себя ноги и устроив голову на сложенных на низкой спинке руках, и без какого-либо выражения наблюдала за тем, как с каждой минувшей минутой подсвеченные солнцем тени незаметно перемещаются, а в зале становится всё светлее. Странная отчуждённость будто бы заморозила в ней всю жизнь, с удивительной настойчивостью она вгрызалась в неё, камнем тащила на дно унылое сердце, уничтожая даже малейшие надежды на то, что хотя бы ближе к вечеру к госпоже вернётся приподнятое настроение. Непонятная выходка матери, которую Ишарет, сколько себя помнила, всегда боготворила и считала справедливой и мудрой, безвылазно сидела в её смешанных мыслях, не давая угаснуть предательской тревоге и тихому, изматывающему ужасу, и чем больше она размышляла об этом, поневоле вспоминая горящий неприкрытой ненавистью взгляд узницы и её дикие вопли, тем более подавленным становилось её внутреннее состояние. Праздник был для неё безвозвратно испорчен, и ничто, как ей казалось, уже не могло вернуть ей утренней беззаботной радости: в душе поселился какой-то нервирующий мрак, с лёгкостью открывающий её уязвимое в эти мгновения сознание для любых тёмных мыслей. Пару раз к застывшей в такой позе Ишарет осторожно приближалась Нигяр и пыталась со всей мягкостью, на какую была способна, уговорить молодую госпожу подняться к себе в комнату, однако глубоко ушедшая в себя девушка неизменно игнорировала её, но отнюдь не потому, что хотела причинить ей боль. Просто Ишарет не находила в себе сил с кем-либо разговаривать, и её немного успокаивало то, что Хатидже без лишних вопросов оставила её в одиночестве и не стала настаивать на совместном времяпрепровождении.       Тяжело вздохнув, ощутившая ноющую тягу в затёкших от долгой неподвижности мышцах Ишарет слабо пошевелилась, возвращая утраченную чувствительность съёжившемуся телу, и устало прикрыла медленно моргающие глаза. Какой-то новый далёкий звук внезапно вклинился в повисшую вокруг неё звенящую тишину, и спустя несколько мгновений девушка распознала в нём ритмичный перестук копыт лошади, идущей неспешной рысью. Убедившись, что ей не послышалось, молодая госпожа подняла голову и насторожилась: гостей они уж точно не ждали, так что, кем бы ни был этот посетитель, его приезд вряд ли придётся сейчас кстати. Почему-то в голову Ишарет не закралось никакой другой мысли, и слишком поздно она осознала, что есть лишь один человек, который мог в этот час приехать так неожиданно и при этом не уведомить о своём возвращении. Когда затихшая на время спасительная надежда неведомой силой вздёрнула взбодрившуюся девушку с дивана, заставив её поспешно подняться на ноги, прежде чем она успела окончательно понять причину своего потаённого трепета, тяжёлые двери зала впервые с памятного утра распахнулись, впуская внутрь хозяина этого роскошного дворца.       Резко застыв на полпути, Ишарет округлёнными от приятной неожиданности глазами провожала вошедшего в зал отца, что целеустремлённой поступью пересекал пролёгшее между ними расстояние, стремительно сокращая его и, в этом немного растерянная девушка уже ничуть не сомневалась, направляясь прямо к ней. Перехватив его как всегда сдержанный и поразительно уверенный взгляд, молодая госпожа с облегчением прочитала в его завораживающих глубинах тёплую тихую радость, с какой он встретил свою дочь, приблизившись к ней, и она, вновь ощутившая такой сладостный прилив самозабвенного счастья, не могла не ответить ему ласковой улыбкой, пусть и слегка несмелой оттого, что совсем недавно она сердилась на него за его ранний и внезапный уход. Облачённый в изумительный парадный кафтан из тёмно-алой атласной ткани, Ибрагим паша в самой невозмутимой манере остановился напротив Ишарет, с лёгкостью ответив на её улыбку, и при этом, как было всегда, когда он улыбался по-настоящему, в уголках его выразительных карих глаз собрались мелкие морщинки, которые придавали его точёному греческому профилю какой-то особой гармонии: всё в его чётких, правильных чертах сразу начинало казаться неоспоримо идеальным. Не осознавая, что втайне любуется таким родным для неё лицом, в эти мгновения сияющим искренней теплотой, на миг онемевшая от вспыхнувшего внутри неё восхищения Ишарет неторопливо скользнула взглядом ниже, по горделиво развёрнутому плечевому поясу визиря, по его широкой, расправленной грудной клетке и поджарому стану, и остановилась на каком-то пёстром свёртке, который он держал в руке, прижимая к своему бедру некий предмет. По-детски неуёмное любопытство яркой искоркой загорелось в сердце заинтересованной Ишарет, и она с долей нетерпения взглянула на отца, по привычке чуть запрокинув голову, чтобы посмотреть прямо ему в глаза.       — Привет, моя красавица, — первым заговорил воркующим, мелодичным голосом Ибрагим, опередив целый поток невысказанных вопросов, которые так и крутились на языке девушки, и протянул к ней свободную руку, чтобы заключить в приветственные объятия. — Как дела? Прости, что уехал так рано, знаю, ты очень меня ждала.       — Ничего страшного, — беспечно отмахнулась Ишарет, уже не испытывая ни капли прежней досады и обиды, и с готовностью прижалась к сильному телу отца, пригрев хрупкими ладонями его крепкие плечи. — Ты наверняка видел повелителя, когда был в Топкапы. Как он поживает?       — Всё чудесно, храни его Аллах, — Ибрагим через мгновение отстранил дочь от себя, но не убрал тёплой руки с её плеча. — Я решил пригласить сегодня на праздничный ужин повелителя и всю его семью. Мы давно не собирались все вместе.       — Как здорово! — встрепенулась Ишарет, восторженно сверкнув глазами, и сердце её настойчиво забилось в упоительном предвкушении. — Значит, шехзаде и Михримах Султан тоже приедут? Мне кажется, я не виделась с ними целую вечность!       Со своими братьями и сестрой Ишарет поддерживала самые тёплые отношения, поэтому в самом деле горячо ждала новой встречи с ними, особенно с Михримах, которая, хоть и была немного младше неё, имела с ней множество общих интересов: они были хорошими подругами, достаточно близкими, и могли подолгу разговаривать друг с другом, обсуждая всё на свете. При мысли о том, что в этот вечер она увидится со всей своей семьёй, Ишарет захлестнула целая волна безудержного ликования, так что далеко не сразу она заметила, что всё это время отец излишне внимательно разглядывал её, словно пытался что-то отыскать в её скромном, но оттого не менее прелестном облике, и в томных глазах его теплилась щемящая нежность, немного смутившая молодую госпожу своей откровенностью. Немного остыв после всплеска восторга, она сделала шаг ближе к Ибрагиму и участливо всмотрелась в его расслабленное лицо, всеми силами стараясь сделать так, чтобы он не придал значения её мимолётному смятению.       — Отец, что с тобой? — осторожно поинтересовалась Ишарет, и в это мгновение твёрдая ладонь визиря чуть крепче сжала её плечо.       — Я и не заметил, как сильно ты подросла, моя милая Иштар, — с ноткой светлой грусти в густом голосе пророкотал Ибрагим. Ишарет не могла не улыбнуться, услышав из уст отца своё сокращённое имя, которое обычно произносил только он. — Я нисколько не сомневаюсь, что ты уже готова принять от меня один ценный подарок, который я подготовил для тебя в этот праздник. Надеюсь, он сделает тебя счастливой.       — Подарок? — в замешательстве пролепетала Ишарет, невольно покосившись на свёрток, который Ибрагим всё ещё держал в руке. — Отец…       Не говоря более ни слова, Ибрагим устроил загадочную вещь под ворохом пёстрой ткани на обеих своих ладонях, взвешивая каждое своё движение, и затем протянул её дочери, словно безмолвно призывая её рассеять эту маленькую тайну. Безусловно, Ишарет, пусть и неприятно удивлённая странным подарком матери, даже не допускала мысли, что отец способен преподнести ей что-то, что ей не понравится, и какая-то часть её заинтригованного существа уже маялась в нетерпении, так и подговаривая нерешительную девушку поскорее окунуться в заманчивую неизвестность. И всё же она медлила, точно балансировала на краю опасной пропасти, и только после лёгкого ободряющего кивка Ибрагима, терпеливо ждущего от неё действий, осмелилась протянуть руку к свёртку и аккуратно подцепить пальцами приятную на ощупь ткань. Неторопливо Ишарет разворачивала неизвестный ей предмет и вскоре убрала последний слой, и тут же невольный вздох изумления сорвался с её губ, стоило ей увидеть во всей красе представший её взору отцовский дар. На руках у Ибрагима покоилась знакомая ей ветхая книга, достаточно толстая, обёрнутая тёмно-бурой кожаной обложкой, с пожелтевшими от древности страницами, от которых так и веяло головокружительным ароматом старого пергамента, который Ишарет так любила вдыхать ещё с глубокого детства. В её голове сохранилось столько воспоминаний, где она видела на коленях у отца эту книгу, заворожённо следила за тем, как он медленно перелистывал её, оставляя на полях какие-то записи, как зачитывал написанное в ней вслух, а Ишарет, устроившись у него под боком и уже готовясь заснуть, с благоговейным блеском в глазах слушала его выразительный, утробный голос, рассказывающий ей нечто совершенно невообразимое, волшебное, порой даже пугающее. Ей нравилось внимать размеренному чтению отца, решившего в столь раннем возрасте познакомить её с этим великим произведением, но сама она никогда его не читала, до глубины души убеждённая, что в силу своей юности не сможет осмыслить его и проникнуться всей его многогранной идеей. И вот теперь Ибрагим лично преподнёс молодой госпоже ту самую книгу, видимо, посчитав, что её время уже настало, но Ишарет оказалась настолько застигнута врасплох таким неожиданным даром, что несколько мгновений просто оторопело вглядывалась в красующееся на обложке название, выведенное позолоченными, уже чуть стёртыми буквами, написанное, к большому её недоумению, на итальянском языке.       — «Божественная комедия», — тихо произнесла Ишарет затаив дыхание и затем подняла на отца непонимающий взгляд. — Но ведь это… Это же твоя книга.       — Да, верно, — невозмутимо улыбнулся Ибрагим, явно довольный произведённым на дочь впечатлением, и любовно скользнул ладонью по обветшалой обложке. — Она со мной уже очень много лет, и за все эти годы я перечитывал её множество раз. Однако я знаю, что и ты хотела её когда-нибудь прочесть, поэтому решил передать её тебе. Теперь и ты сможешь познакомиться с необычным миром Данте, а если у тебя возникнут вопросы, обращайся к моим заметкам.       — Отец… — снова беспомощно выдохнула Ишарет, заторможенно протянув руки к заветной книге, и наконец осмелилась взять её, чтобы получше рассмотреть. Она оказалась довольно увесистой, и охваченная благоговением девушка держала её в ладонях, словно некое бесценное сокровище. — Даже не знаю, как благодарить тебя… Я буду беречь её, обещаю!       — Я нисколько в этом не сомневаюсь, — удовлетворённо кивнул Ибрагим, и в его глазах снова замерцало что-то, похожее на щемящую гордость. — Пусть эта книга станет для тебя напоминанием о том, что я, что бы ни случилось, всегда буду рядом.