Глава IV. Вещее видение

Как человек, томимый страшным сном,

Во сне желает, чтоб всё сном осталось,

И то, что есть, чтоб не было потом,

Так, без речей, душа во мне терзалась,

Желая извиниться, и того

Не ведая, уж молча извинилась

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Ад, песнь XXX

      Насыщенная трава под ногами казалась невероятно мягкой, щекочущей кожу босых ступней, но шелеста её не было слышно, хотя она гибко колыхалась от какого-то ласкового ветра, что ощущался на лице блаженным теплом. Окрестности ярко-зелёного леса заливало слепящее солнце, необычайно бережное и согревающее, а отбрасываемые величественными деревьями фигуристые тени нисколько не пугали, даже притягивали своей таинственностью, покрывая землю бледно-серыми пятнами. Во всём теле чувствовалась невиданная прежде лёгкость, словно внутри не осталось ничего плотского, но в то же время в свободно дышащей груди в упоении билось живое сердце, настукивающее в такт пружинистым шагам весёлую дробь. Не зная, почему, куда и зачем, но не желая останавливаться, Ишарет вприпрыжку неслась сквозь райские лесные кущи, не в силах налюбоваться открывшейся ей невообразимой красотой, и ноги сами мчали её куда-то по неприметной тропе, через тернистые кустарники, в обход ветхих стволов, из тени на свет и от света обратно в тень. Трепетное дыхание слишком часто прерывалось, так что создавалось впечатление, что она не дышала вовсе, и при этом в лёгких всё время пребывал столь ароматный и дурманящий воздух, что голова кружилась от сладостного перенасыщения. Ведущая по пышной чаще дорога чудилась бесконечной, но наконец всё то же неведомое чувство вывело Ишарет из дебрей на открытую местность, где перед ней предстал завораживающий вид на протекающую на дне небольшой ложбинки реку. Вода в этой реке потрясала своей кристальной прозрачностью и девственной чистотой, отчего даже цвет её переливался множеством голубоватых оттенков, от лазурного до изумрудного, и по всей поверхности рябистой глади резвились искристые солнечные блики, похожие на россыпь драгоценных камней. Оцепенев у кромки невысокого берега, усыпанного гладким песком, Ишарет самозабвенно всматривалась в зеркальные воды лесного ручья, невольно улыбаясь, и в упоении прислушивалась к его вкрадчивому журчанию, напоминающему своей гармоничностью некую давно знакомую ей мелодию. Вероятно, эта волшебная вода должна была оказаться такой же прекрасной и на вкус, однако жажда не мучила Ишарет, поэтому она не стала подходить ближе.       Чья-то длинная тень упала на окрылённую стремительным течением воду, и Ишарет испуганно отпрянула, вскинув на противоположный берег непонимающий взгляд. Её настороженность мгновенно исчезла, когда она увидела перед собой величественного жеребца с лоснящейся белоснежной шерстью, шелковистой пепельной гривой и большими, выразительными чёрными глазами, беззастенчиво глядящими прямо ей в душу. Невольно оробев под прицелом проницательного взора этого великолепного животного, Ишарет уважительно попятилась подальше от кромки воды, хотя их разделяла полоса бегущей реки, а конь тем временем изящно изогнул жилистую шею, склонив к ручью гордо посаженную голову, и погрузил рельефные губы в пенистую воду, так что серебристые локоны его густой гривы соскользнули вниз, почти коснувшись водной поверхности. Залюбовавшись сдержанными движениями статного жеребца, Ишарет не сразу обратила внимание на то, что рядом с его рассеянной по краям тенью выросла ещё одна, гораздо более миниатюрная и щуплая, и снова заинтересованная девушка переметнула взгляд на другой берег, с трудом заставив себя оторваться от прекрасного коня.       Возглас изумления застрял у неё в горле, а замешательство оказалось столь велико, что в первые мгновения у Ишарет пропал дар речи, и она не смогла окликнуть того, кто появился перед ней и кого она меньше всего ожидала увидеть. Рядом с жеребцом, с нежностью поглаживая сухими ладонями его сильную шею, стояла Валиде Султан, но сперва Ишарет даже не узнала её — настолько непривычно, вольно и откровенно она выглядела, будто никогда не была госпожой. По её стройному стану спускалось свободное белое платье, под стать светлой шерсти коня, каштановые волосы были распущены и беспрепятственно обнимали статно расправленные плечи, а в тёмных глазах, когда они обратились на Ишарет, светилась знакомая безусловная любовь, приправленная какой-то отдалённой печалью. Непонимающе нахмурившись, девушка ответила госпоже вопросительным взглядом, однако та, точно не понимала намёка, продолжала безмятежно улыбаться, запуская пальцы в податливую гриву скакуна.       — Госпожа? — справившись с непрошенным смятением, обратилась к матери султана Ишарет, и различила свой голос будто бы издалека. — Валиде Султан? Что Вы здесь делаете? И что это за конь? Он Ваш?       На самом деле, Ишарет хотелось задать ещё больше вопросов, но Валиде, видимо, не собиралась отвечать ни на один из них. Храня непрерывное молчание, она только изучала внучку ласковым взором, непривычно таинственным, а потом и вовсе обняла коня за шею, словно побуждая его следовать за ней. Отстранившись от воды и выпрямившись, покорный жеребец сразу же разгадал неизвестные Ишарет намерения госпожи и неторопливо повернулся спиной к оставшейся на том берегу девушке, напоследок взмахнув длинным хвостом. Ни на шаг не отступая от дикого рысака, Валиде бесшумным призраком плыла над землёй подле него, вместе с ним направляясь в сторону цветущего леса, и Ишарет, мгновенно ощутившая себя брошенной и ничего не понимающей, едва не бросилась за ними следом, но преградой ей послужила стремительная река.       — Госпожа! — изо всех сил прокричала она, отчаянно желая быть услышанной, однако Валиде так и не обернулась. — Госпожа, стойте! Вернитесь! Куда Вы уходите?!       Последний срывающийся вопль молодой госпожи перебил неизвестно откуда раздавшийся раскат оглушительного грома, от которого она безудержно вздрогнула и инстинктивно отшатнулась в сторону деревьев, вскинув обескураженный взгляд к небу. Только что чудесная ясная погода вдруг безвозвратно испортилась: над головой Ишарет неуловимо собрались тяжёлые тучи, в их пышных утробах белыми вспышками сверкала невидимая молния, озаряя потемневший горизонт. Продолжая заторможенно пятиться к оставшемуся за спиной лесу, дрогнувшая девушка лихорадочно поискала встревоженным взглядом белоснежного коня и Валиде, однако оба они уже бесследно исчезли из виду, словно их и не появлялось, и она осталась одна перед лицом назревающей бури.

***

      Спёртый воздух в просторных покоях сводил горло неприятными спазмами при каждом осторожном вздохе, немилосердно царапая глотку и опаляя грудь жгучим огнём, и с минувшими мгновениями неотвратимо казалось, что дышать становится нечем и вот-вот исчезнет последняя порция бесценного кислорода. То ли причина крылась в нарастающей панике, то ли в последствиях прошедшей бессонной ночи, но пребывание в чужих роскошных апартаментах, куда прежде она ступала с радостным предвкушением, отныне обернулось для Ишарет настоящим испытанием, и она всё быстрее теряла надежду на то, что сумеет его вынести. Разумеется, все вокруг списывали её подавленное состояние на случившееся под сводами Топкапы несчастье, и лишь ей одной было известно подлинное объяснение её внутренней опустошённости и поедающему её изнутри нешуточному страху. Расположившись на краю просторной постели, устроенной аккуратно и удобно, Ишарет которую минуту подряд неотрывно сверлила какую-то точку перед собой застывшим взглядом, полностью потеряв представление о происходящем рядом с ней, и в какой-то момент даже утратила ощущение осмысленности собственного тела и какое-либо понимание того, где она находится. Словно собственное сознание, до сих пор одурманенное чем-то потусторонним, отчаянно пыталось поглотить всё её слабое существо, заставить его жить и дышать одними этими сводящими с ума мыслями, словно всё прошлое и всё грядущее свелось лишь к этим тяжёлым мгновениям. Сгорбив спину и понурив острые плечи, Ишарет только неосознанно водила пальцем по шёлковым простыням чужой постели, заученным движением повторяя вышитый на них позолоченный узор, и отвлеклась от этого занятия только тогда, когда вновь услышала подле себя знакомые прерывистые всхлипы, сопровождающие надсадное рыдание. Невольно моргнув, точно очнувшись, безвылазно погрязшая в пучине собственных пугающих раздумий девушка заторможенно подняла глаза и наткнулась на съёжившуюся на краю упругого матраса мать, чьи стройные плечи безудержно вздрагивали, выдавая её безутешный плач. Длинные волосы небрежно свисали, закрывая от Ишарет половину её изменившегося до неузнаваемости лица, но молодая госпожа прекрасно представляла, что оно покраснело от нескончаемых слёз, а её опухшие глаза смотрели теперь одержимо и блуждающе, будто и вовсе ослепли. Всё утро Хатидже провела во власти этого умопромрачающего оцепенения, изредка прерываясь на то, чтобы выдавить из себя несколько слов, и каждый раз, когда она впадала в очередное исступление, сердце у Ишарет беспомощно разрывалось от сочувствия и осознания собственного бессилия. Вот и сейчас, хотя ей безумно хотелось утешить обезумевшую от потрясения мать и поддержать её ободряющей речью, она не находила в себе ни смелости, ни правильных фраз, чтобы выразить ей всё обуревающее её отчаяние. Впервые Ишарет видела Хатидже такой хрупкой и истощённой, и всё, что она думала сделать, тут же представлялось ей неуместным и неправильным.       Низко склонившись над кроватью, ничего не замечающая Хатидже судорожно сжимала в дрожащих пальцах безвольно повисшую ладонь своей матери, то и дело с нежностью поглаживая выступающие на её тыльной стороне голубоватые вены, и новый приступ разрывающих душу рыданий сотряс её сжатое тело, отчего Ишарет болезненно поморщилась и отвернулась. Никак не реагируя ни на мучительные стенания дочери, ни на её трепетные прикосновения, впавшая в беспробудное беспамятство Валиде Султан продолжала неподвижно лежать в своей постели, заботливо накрытая лёгким одеялом и облачённая в белую ночную сорочку, её проницательные глаза были плотно закрыты, не трепетали даже ресницы, а распущенные волосы беспорядочно растрепались по подушке. От её застывшего лица веяло спокойствием и мертвенным равнодушием, и при взгляде на него казалось, что Валиде просто спит. Обнажённая воротом сорочки впалая грудь медленно и едва заметно вздымалась и опадала в такт бесшумному размеренному дыханию, но больше ни единый мускул и ни единая мышца не шевелились, словно скованные непреодолимым параличом. Глядя на величественную Валиде Султан, пребывающую в столь плачевном состоянии, Ишарет из последних сил сдерживала приступы тайного сожаления: всё это, начиная с того момента, как во дворец Великого визиря пришла весть о странной и внезапной болезни матери султана, чудилось ей просто кошмарным сном, от которого она до сих пор не проснулась.       — Мама, — вдруг прохрипела сквозь новый поток слёз Хатидже, порывисто прижимаясь трясущимися губами к ослабевшей ладони Валиде, и её голос предательски сорвался. — Мама, не оставляй меня… Прошу, не оставляй. Ты мне так нужна… Ну же, открой глаза! Мама!..       — Всё наладится, матушка, — едва слышно обронила Ишарет, невольно дёрнувшись в сторону Хатидже. — Валиде Султан обязательно поправится. Она сильная, ни одна хворь не сломит её внутренний стержень.       — Всё в руках Аллаха, — глухо прошептала Хатидже, словно обращаясь к самой себе, и так и не удостоила дочь взглядом, медленно отстранившись от материнской руки. — Нам остаётся только молиться и ждать. Больше мы ничего не можем сделать.       — Аллах милостив, — сопротивляясь внезапному кому в горле, выдавила из себя Ишарет. — Он не оставит нас и позволит Валиде Султан вернуться к нам. Скоро она снова будет с нами.       У Хатидже сил хватило только на то, чтобы отстранённо кивнуть, и потом она отвернулась, продолжая поглаживать ладонь госпожи аккуратными прикосновениями. Превозмогая возникшее в груди чувство неподъёмной тяжести, Ишарет с силой зажмурилась, чтобы только не дать выхода рвущемуся наружу отчаянному воплю, вместе с которым она надеялась выплеснуть всю терзающую её неопределённость. Она могла бы верить в чудесное исцеление Валиде, могла бы самозабвенно просить Аллаха о её выздоровлении, могла бы не падать духом и до последнего уповать на лучший исход. Могла бы, если бы в памяти у неё не висел туманными обрывками увиденный ею этой ночью странный сон, из-за которого она так и не заснула снова вплоть до рассвета и который ещё сильнее, чем после пробуждения, пугал её своей таинственностью, не поддающейся никакому истолкованию. Следующим же утром после того, как Ишарет привиделся великолепный белый конь, обласканный Валиде, по Топкапы разнеслась тревожная весть о непредвиденной болезни матери султана, и ошарашенная подобным стечением обстоятельств девушка уже отказывалась убеждать себя, что это было просто совпадение. Но как объяснить это иначе и, главное, связать два этих события причинно-следственной связью, она тоже не знала, и это страшило её больше всего. Ни Хатидже, ни отцу она об этом сне не обмолвилась ни словом и теперь была вынуждена в одиночку нести на себе это бремя, тщетно утешая себя лишь тем, что это видение, если оно действительно вещее, предсказывает нечто хорошее.

***

      При одном только взгляде на поникшие плечи повелителя, на его застывшую позу и опустошённые, ничего не выражающие глаза неприступное сердце Ибрагима беспомощно сжималось от искреннего сочувствия и обезоруживающего понимания того, что от него, к его собственному сожалению, ничего не зависит. Внезапная болезнь Валиде Султан потрясла всех и каждого под крышей Топкапы, начиная от самого султана и заканчивая обычными рабынями из гарема, и теперь всю семью падишаха накрыла тёмная пелена безутешной скорби, конец которой могло положить только столь же быстрое выздоровление уважаемой всеми госпожи. Ранимая Хатидже стала сама не своя, как только услышала о том, что её матери нездоровится, и с самого утра Ибрагим лицезрел лишь её бесконечные горькие слёзы, совершенно не зная, как ей помочь и облегчить терзающую её боль. Дворцовые лекари, денно и нощно наблюдающие за Валиде, пока не давали никаких прогнозов, и от этой мутной неизвестности тревога только росла, захлёстывая бессильных перед всемогущим роком существ ледяными волнами, подобно тому, как вышедшая из берегов обезумевшая река неотвратимо поглощает землю, скрывая её под толщей воды. Горестные чувства, какими сейчас мучились Сулейман и Хатидже, не так уж и сильно были близки Ибрагиму, но всё же и он ощущал свою причастность к этому событию и осознавал, что обязан находиться рядом со своей семьёй, всеми силами и способами поддерживать опечаленную супругу и растерянных детей. Более всего его беспокоило непонятное состояние Ишарет, которая с рассвета будто пребывала в отрыве от реального мира, безвылазно обитая в каких-то своих мрачных мыслях, редко с кем разговаривала и больше обычного молчала и вообще выглядела какой-то уставшей, озабоченной и взволнованной, хотя и пыталась скрыть это. Вероятно, ей не хотелось перетягивать внимание на себя, когда Валиде нуждается в уходе и лечении, однако Ибрагим прекрасно видел её тайные метания и оттого ещё тщательнее присматривался к дочери, опасаясь, как бы она не наделала глупостей по своей неопытности. Он ничуть не сомневался в том, что Ишарет непременно поделится с ним всем, что лежит у неё на сердце, когда почувствует, что готова в откровенному разговору, поэтому не собирался давить на неё и досаждать ей своей усиленной опекой. Ведь его старшая дочь уже выросла, стала самостоятельной и крайне умной, и Ибрагим всецело доверял ей и был готов ждать столько, сколько потребуется.       Стоящий на краю просторной террасы Сулейман внезапно прерывисто вздохнул, мгновенно привлекая к себе сосредоточенное внимание Великого визиря, и тот резко вскинул голову, в немом ожидании посмотрев ему в спину аккурат между безукоризненно собранных лопаток. Даже в такие мгновения султан не изменял своей господской осанке, но и в его статном облике, всегда восхищающем Ибрагима сокрытой в нём мужественной властностью, читались неизгладимые следы испытанного потрясения, так что паша, внутренне ограниченный некой неуверенностью, опасался нарушать затянувшееся между ними скупое молчание и вмешиваться в личное пространство государя, хотя при этом его ни разу не посетило желание уйти. Казалось, Сулейман вот-вот заговорит, и Ибрагим терпеливо надеялся услышать от него хоть слово, пусть даже оно бы являлось требованием немедленно покинуть его апартаменты, только бы не наблюдать в бездействии за тем, как его медленно уничтожает изнутри непреодолимая боль.       — Похоже, Аллах решил наказать меня, Ибрагим, — вполголоса проронил Сулейман спустя ещё несколько томительных для визиря мгновений отрешённого безмолвия, но не обернулся на него, так и не пошевелившись. — Меня не покидает мысль, что Валиде слегла из-за меня. Её болезнь — это расплата за мои грехи, напоминание о том, что я далеко не всемогущ.       — Напрасно Вы вините себя, повелитель, — счёл нужным произнести Ибрагим и невольно поморщился от осознания того, насколько банально прозвучали эти пустые утешения. — Никто не в силах предугадать помыслы судьбы. Просто нужно верить, что Валиде Султан поправится, и молиться за это.       — Я ещё не готов отпускать её, Ибрагим, — ещё тише прошелестел Сулейман, так что визирю пришлось навострить слух, чтобы уловить надломленную интонацию его глубокого голоса, и наконец медленно развернулся к нему, обратив на него полный отчаянной надежды взгляд. — Ты не представляешь, как я хочу, чтобы она выздоровела. Без её мудрых глаз я потеряю самого себя.       — Вместе с болезнью Аллах посылает нам и исцеление, — мягко заметил Ибрагим, проникновенно всмотревшись в потемневшие от горя глаза султана. — Вот увидите, повелитель, всё наладится. К сожалению, пока что мы можем только ждать.       — Будь рядом с Хатидже, — всё так же устало попросил Сулейман, приблизившись к своему паше, и его широкая ладонь пригрела плечо визиря, по-дружески сжав его. — Сейчас ты ей особенно нужен. Боюсь, без должной поддержки она не сможет справиться с этим, а к тебе она точно прислушается.       — Конечно, повелитель, не беспокойтесь, — чуть склонил голову Ибрагим, твёрдо выдержав погасший взор падишаха. — Я не оставлю госпожу наедине с её печалью. Впрочем, как и Вас.       Растроганный словами друга, Сулейман признательно кивнул, на миг приютив на сжатых губах призрачную улыбку, и затем коротко хлопнул Ибрагима по плечу, снова отступив от него и вернувшись на прежнее место у края мраморного балкона. Безошибочно восприняв этот жест как молчаливое позволение удалиться, Ибрагим углубил поклон, сделав шаг назад, после чего развернулся спиной к падишаху и бесшумно устремился к выходу с террасы, нехотя оставляя своего повелителя наедине с его неразрешимыми раздумьями. Очевидно, на этот раз он снова сделал всё, что мог, но никакого облегчения эта обречённая мысль вовсе не приносила, а наоборот, только усиливала подспудные муки совести и настойчивое, омерзительное чувство собственной слабости. Больше всего на свете Ибрагим ненавидел быть слабым и выставлять напоказ свою уязвимость, признавать себя побеждённым даже в заведомо неравной борьбе с самой судьбой, которая всегда, как бы он ни пытался успеть, была на шаг впереди него и наносила удары наповал тогда, когда он совсем не ждал атаки. Суровая доля воина научила его оставаться настороже даже во сне, засыпать и просыпаться с обнажённым кинжалом под подушкой, а тяжёлое бремя серьёзной ответственности, возложенное на него по праву занимаемого им высокого поста, привило ему неиссякаемую настороженность и беспощадность к жадным до его крови врагам. И всё же даже таким великим и легендарным воинам, как он или Сулейман, когда-нибудь придётся встретиться с тем, что никто из них не сможет одолеть, — со смертью.