Глава III. Загадочная незнакомка

«Ужель и ты безумствуешь с толпою?

Ведь жалость здесь лишь мёртвая жива!

Преступник тот, кто скорбью неразумной

Зовёт на суд премудрость Божества»

Данте Алигьери «Божественная комедия»

Ад, песнь XX

      Поздним вечером дворец Великого визиря уже опустел: высокопоставленные гости, весьма довольные изысканным ужином, тёплым приёмом и дружескими беседами, вернулись в Топкапы в наилучшем расположении духа, напоследок поблагодарив радушных хозяев за проведённое вместе время. Как бы Ишарет ни огорчала необходимость снова расставаться со своими братьями и сестрой, всё же им пришлось попрощаться, ибо никто из них не знал, когда им доведётся встретиться в следующий раз. Проводив семью султана за порог, Ибрагим и Хатидже тотчас отдали нужные распоряжения служанкам, которые принялись убирать со стола, а близнецы к тому времени уже захотели спать, порядком уставшие после такого насыщенного дня, так что Хатидже отвела их в детскую комнату, чтобы уложить. И Ишарет, тоже ощущающая прилив лёгкого измождения и ноющую боль в ногах после беготни и прогулок по саду, сочла не лишним последовать примеру Хуриджихан и Османа и отправиться на заслуженный отдых. Незаметно для всех, кто ещё находился в зале, занятый вечерними хлопотами, молодая госпожа ускользнула в коридор и поднялась на второй этаж в свои покои, однако и там она ещё какое-то время бодрствовала, прежде чем отдаться на волю исцеляющего сна.       Глядя сквозь высокое зеркало на своё бледно освещённое мерцающими в комнате свечами отражение, Ишарет не без удивления обнаружила, что отнюдь не выглядит изнурённой: её светлые голубые глаза всё так же ярко сверкали, словно в ожидании какого-то непостижимого чуда, а по впалым щекам разлился нежный румянец, придающий её юному лицу какую-то детскую невинность. Задумчиво засмотревшись на саму себя, девушка терпеливо не двигалась, пока расположившаяся позади неё Нигяр калфа возилась с застёжкой жемчужного ожерелья у неё на шее, чтобы снять уже не нужное украшение. Наконец цепочка поддалась, Ишарет отчётливо услышала над ухом характерный щелчок, и Нигяр взвешенным движением спустила подвеску по обнажённой умеренным декольте груди своей госпожи, после чего столь же аккуратно убрала её и сложила в резную шкатулку, перебирая в умелых пальцах огранённые круглые жемчужины. Тихо вздохнув, Ишарет подняла руку, намереваясь снять с головы вплетённое в её длинные волосы украшение, но Нигяр опередила её и самостоятельно освободила золотистые локоны девушки от очередной драгоценности, чему та снова не воспротивилась. Конечно, ей никогда не составляло труда одеваться самой и лично подбирать себе подходящие под настроение и наряд изделия, но кропотливая калфа всегда с таким рвением и трогательной заботой помогала юной госпоже, порой даже тогда, когда её никто не просил о помощи, что Ишарет считала неуважением отказывать ей в исполнении её прямых обязанностей. Сегодняшний вечер не стал исключением: хотя Ишарет предпочла бы перед сном побыть в одиночестве, она не стала прогонять Нигяр из своей комнаты и позволила ей находиться рядом, тем более служанка по большей части хранила молчание, что соответствовало её скрытой натуре и кроткому нраву.       — Шехзаде Мустафа, говорят, скоро в Манису едет, — спустя какое-то время взаимного и нисколько не обременяющего безмолвия заговорила Нигяр, заставив Ишарет отвлечься от каких-то своих подспудных мыслей.       — Да, верно, — невозмутимо подтвердила она, продолжая неотрывно изучать себя через кристальную поверхность зеркала, и с тихим вздохом сложила руки на груди. — Всё-таки он старший наследник, это его судьба. Аллах да не оставит его на этом пути и поможет во всех трудностях.       — Аминь, госпожа, — прожурчал за спиной Ишарет мягкий голосок Нигяр, по выражению которого она поняла, что калфа улыбнулась. — Вы не переживайте, шехзаде Мустафа справится с любыми испытаниями. К тому же, Ибрагим паша на его стороне, никто не посмеет ему навредить.       При этих словах, сказанных так непринуждённо, Ишарет чуть нахмурилась и промолчала, не зная, что ещё добавить. В этот момент Нигяр, вооружившись позолоченным гребнем, что лежал на низкой тумбочке, собрала сзади растрепавшиеся по плечам завитые волосы молодой госпожи, бережно поглаживая их ладонями, и принялась неторопливо расчёсывать мягкие локоны, чтобы привести их в порядок после раслпетённой причёски. Равномерные движения гребня, с какими его зубчики то просачивались в её волосы, то, проскользив по всей их длине, выбирались из них, опять возвращаясь к макушке, понемногу начинали усыплять Ишарет, озадаченную странной фразой Нигяр, и она расслабленно прикрыла глаза, попытавшись отделаться от надоедливых сомнений, которые в этот день посещали её непозволительно часто. Безусловно, Мустафа пусть и являлся первым претендентом на трон, был вовсе не единственным, кто мог бы справиться с этим бременем: у Хюррем Султан подрастал старший сын Мехмед, уже достигший зрелого возраста, и ему тоже в ближайшие пару лет предстояло уехать в свой санджак, чтобы учиться управлять государством. Ишарет не понаслышке знала, что между братьями сохраняются самые тёплые и доверительные отношения, а какой-либо дух соперничества между ними и вовсе отсутствовал. Так стоит ли переживать из-за того, что Мустафе грозит какая-то неведомая опасность? Или проницательная Нигяр просто имела в виду что-то другое?       — Как поживает та девушка? — неожиданно для самой себя поинтересовалась Ишарет, лишь для того чтобы сменить тему, и только мгновением позже осознала, что выбрала куда более сложный предмет разговора, чем обсуждение братьев. С сегодняшнего утра она не вспоминала про несчастную пленницу, а теперь, когда невольно пробудила в памяти все пугающие подробности их первой встречи, еле сдержалась, чтобы не вздрогнуть от предательских мурашек прямо в присутствии служанки. — Ты не заходила к ней?       — А, Вы про ту рабыню? — понимающе протянула Нигяр, не отвлекаясь от своего занятия, и несколько мгновений в раздумьях помолчала, точно оценивая про себя, чем стоит, а чем не стоит делиться с молодой госпожой. — Я была у неё вечером, перед приездом гостей. Просила не шуметь, но она всё продолжала кричать. Потом, слава Аллаху, умолкла: видимо, выдохлась. А почему Вы спросили, госпожа?       — Да так, из любопытства, — небрежно пожала плечами Ишарет, напустив на себя равнодушный вид. — Я тоже хочу как-нибудь навестить её. Может быть, завтра. Раз матушка хочет, чтобы она стала моей личной служанкой, нам надо поближе познакомиться.       — Только не ходите к ней одна, госпожа, — чуть понизив голос, предупредила Нигяр, через зеркало бросив на девушку обеспокоенный взгляд. — С такой дикаркой даже я с трудом могу сладить, клянусь Аллахом, а ведь мне в гареме всякие попадались. Я сопровожу Вас к ней, когда пожелаете.       Решив не спорить напрасно с бывалой калфой, имеющей за спиной не один год трудоёмкой службы во дворце, Ишарет просто молча кивнула, а Нигяр к тому времени уже закончила расчёсывать её волосы и убрала гребень, явно удовлетворённая своей работой. Пригладив ставшие податливыми и шелковистыми локоны и перебросив их себе на плечи, девушка немного полюбовалась результатом старательной калфы в зеркало и, оставшись довольна, направилась в сторону своей кровати, на краю которой лежала аккуратно свёрнутая ночная сорочка с кружевными рукавами и широким воротом. Только она собралась переодеться, как дверь в её комнату с тихим треском распахнулась, возвещая о том, что пожаловал новый посетитель, и затем внутрь неторопливо прошла Хатидже, всё ещё в нарядном платье, встречающая вопросительный взгляд дочери мягкой улыбкой. Не дожидаясь соответствующего приказа, Нигяр прилежно поклонилась сначала супруге Великого визиря, а потом и Ишарет, отступила к двери и без единого слова покинула комнату, оставив мать и дочь наедине. Добрую калфу девушка украдкой проводила тоскливым взглядом, ощутив себя какой-то одинокой после её ухода, и перевела на Хатидже приправленный растерянностью взгляд, выдавив из себя ответную улыбку.       — Ещё не ложилась? — с долей невинного удивления осведомилась мать, приблизившись к молодой госпоже, и доверительно заглянула ей в глаза. — Всё в порядке?       — Да, разумеется, — беспечно заверила её Ишарет, почувствовав себя несколько неуютно под этим напористым взглядом. — Что-нибудь случилось?       — Нет, что ты, — тихо усмехнулась Хатидже, словно позабавленная тайным замешательством дочери, и медленно отклонилась от неё. — Я просто зашла поблагодарить тебя за этот вечер. Ты прекрасно встретила повелителя и наших госпожей и всегда была с ними учтива.       — Пустяки, — несмело улыбнулась Ишарет, всё ещё подозревая в позднем визите матери какой-то подвох, но внешне старалась сохранять невозмутимость. — Мы же все члены одной семьи. Я бесконечно уважаю повелителя и каждую из его фавориток с их шехзаде.       — Шехзаде Мустафу, выходит, ты уважаешь несколько больше? — внезапно выдала Хатидже, обернувшись к дочери и наградив её выразительным взглядом.       Подобное заявление окончательно застало Ишарет врасплох, и она только в изумлении попятилась, изучая стоящую перед ней госпожу обескураженным взором. Это она серьёзно или просто неудачно пошутила? Лихорадочно соображая, крайне смущённая девушка наспех перебирала в голове все последние сцены, в которых она была рядом с Мустафой, и в недоумении гадала, где она могла допустить оплошность и дать наблюдательной матери повод подумать о ней вот так. Она ведь всегда соблюдала субординацию, даже несмотря на то что Мустафа приходился ей братом, всегда проявляла почтительность и тактичность, ни разу не позволила себе ни единой вызывающей вольности! Должно быть, Хатидже просто неправильно истолковала их отношения или увидела в их взаимодействии то, чего на самом деле никогда не было и не могло быть.       — О чём это Вы, матушка? — всеми силами стараясь совладать с собой, спокойно спросила Ишарет, хотя внутри у неё творился настоящий бардак, а куча невысказанных вопросов вертелась у неё в голове, мешая адекватно думать.       — Вы гуляли вместе по саду, — прямо ответила Хатидже, продолжая многозначительно улыбаться, и при этом в её тёмных глазах, окутанных огненными бликами, не таилось ни капли гнева или осуждения, только некая снисходительная нежность. — И гуляли довольно долго. Лучше признайся мне сразу, если между вами что-то есть, Ишарет. Любовь должна процветать, а не увядать в тени, никем не узнанная. Влюблённые должны быть вместе.       «Любовь? Влюблённые? Что, во имя Аллаха?!»       — Мама, ты всё не так поняла, — почему-то засмеялась Ишарет, немало позабавленная такого рода домыслами, и ей сразу стало намного легче от осознания того, что она оказалась права. — Мы с Мустафой просто хорошие друзья, как и положено брату и сестре. Мне действительно нравится проводить время с ним, не меньше, чем с Михримах или Мехмедом. Прошу тебя, не задавай таких вопросов Мустафе, а то он будет плохо думать обо мне.       — Ты уверена в этом? — чуть прищурившись, уточнила Хатидже, явно не ожидавшая от дочери отрицательного ответа, и ей лишь в последний момент удалось замаскировать своё смятение.       — Конечно! — энергично закивала Ишарет, торопясь поскорее завершить этот странный разговор. — Между нами только дружба, и больше ничего.       — Что ж… — словно не желая верить в услышанное, вздохнула мать и спустя мгновение отвернулась, намереваясь направиться к выходу. — Раз так, будь по-твоему, Ишарет. Доброй ночи.       — Доброй ночи, матушка.       Как только входная дверь за спиной ушедшей Хатидже захлопнулась, погружая маленькую комнату в нерушимое одиночество, Ишарет испустила долгий вздох облегчения и резко опустилась на край пружинистого матраса, тщетно пытаясь изгнать из восприимчивого сознания эти невероятные предположения матери. Неужели они с Мустафой действительно вели себя так вольно и развязно друг с другом, что невольно положили начало распространению подобных слухов? Ей оставалось только надеяться, что, кроме Хатидже, никто из семьи султана не додумался до такого, и главное, разумеется, чтобы об этих домыслах не узнал повелитель. Несколько проведённых в тяжёлом безмолвии минут Ишарет скрупулёзно размышляла над этим, замерев на кровати подобно одной из статуй в отцовском саду, но затем раздражённо встряхнулась, точно сбрасывая с себя лишнее бремя, и потянулась к сорочке, чтобы наконец переодеться. Какая может быть любовь? До сих пор она ещё не встречала того, кто заставит её сердце в упоении заливаться восторженной трелью, и не особо рассчитывала на то, что когда-нибудь встретит.

***

      Каменные стены подземной темницы дышали сыростью и могильным холодом, так что всё скрюченное непрерывными судорогами тело против воли дрожало, а по коже пробегали колкие мурашки. Ветхая потрёпанная одежда, в нескольких местах бесстыдно разорванная, ничуть не спасала от этой мучительной промозглости, и иногда возникало исступлённое желание провалиться в исцеляющее беспамятство, отключить все предательски обострённые чувства, чтобы избавиться от этой изощрённой пытки. Беспросветная тьма, сгустившись со всех сторон, давила на глаза, словно побуждая их поскорее сомкнуться, лишь бесплотные, навеянные больным воображением тени шныряли из угла в угол по тесной камере, будто бы внутри присутствовал незримый наблюдатель, с плотоядной ненасытностью следящий за каждым движением. Удушливая тишина с каждым мгновением становилась всё невыносимее и яростнее, демонстративно напоминая о себе надоедливым звоном в ушах, и понемногу складывалось ненавязчивое ощущение, что измученное сознание, в последние пару дней лишённое должного отдыха, начинает искажаться, всё ближе подбираясь к преступной грани безумия. Выхода не было: приходилось терпеть, молча сносить очередное испытание коварной судьбы, из последних умственных и физических сил сопротивляться растущей панике, ибо только так можно было сохранить себе жизнь. Но, с другой стороны, для чего? Чтобы провести остаток своих дней в оковах, в железных цепях, лишь вспоминая давно утраченный вкус свободы и мечтая когда-нибудь снова вырваться на волю? Чтобы стать бездушной вещью в чужих руках без права голоса и выбора, целиком и полностью зависеть от кого-то другого? Нет, уж лучше смерть, чем такое унизительное существование, которое и жизнью назвать нельзя. Однако возможности умереть как назло не давали: исправно два раза в день тяжёлая стальная дверь открывалась, и на пороге оставляли вполне приличную, и даже вкусную, еду, которая, хоть и была давно остывшей, представлялась настоящей роскошью по сравнению с отбросами, выдаваемыми на невольничьем рынке в качестве пищи. Казалось непозволительным упускать такой удобный шанс набраться сил, чтобы в будущем удрать из этого проклятого всеми богами места и заодно сполна отомстить этим бессердечным варварам, что посмели разлучить её с семьёй и увезти из родного дома навстречу неизвестности и неопределённости. Её израненное, разбитое на множество леденящих кровь осколков сердце настойчиво требовало возмездия, её покалеченная душа истошно кричала о справедливой расправе над теми, кто повинен во всех её бедах. Отныне только таким мог быть смысл её оставшейся жизни, в столь раннем возрасте разрушенной до основания и жестоко уничтоженной без всякой надежды на возрождение. Только ради этой греющей жилы идеи она продолжала дышать и стойко сносить любые неудобства, лишь с этой неотступной мыслью она погружалась в поверхностный сон и с ней же просыпалась на всё том же холодном каменном полу, шершавая поверхность которого немилосердно впивалась во впалые бока и выступающие рёбра. Это болезненное забытьё длилось всего пару часов, а порой она и вовсе коротала бесконечно текущее время в постоянном бодрствовании, не подавая при этом виду никому из своих пленителей, что по-прежнему полна обжигающего грудь гнева и готова бороться. Сегодня вечером ей всё-таки надоело кричать: её дикие вопли не приносили никакого результата и только зря тратили её драгоценную энергию, так что она сочла за благо немного подыграть этим извергам и притвориться донельзя уставшей, чтобы они чуть ослабили свою бдительность и перестали её бояться. А они боялись, она видела и чувствовала это. Особенно та молодая аристократка, которая смотрела на неё с таким неподдельным ужасом в глазах, что ей это даже польстило. Что ж, пусть теперь считают, что победили и сумели её приструнить. Легче всего расправиться со своими врагами тогда, когда они не подозревают об опасности, грозящей им.       Та самая служанка, которая постоянно приходила к ней, уже приносила вечернюю порцию еды, выглядевшей ещё более богато и насыщенно, чем обычно, но она демонстративно не притронулась к ней и съела всего пару ложек, пока никто не видел, чтобы попробовать очередное непривычное ей блюдо. По виду положенное в тарелку месиво напоминало разваристую крупу, приправленную мясом и какими-то ароматными специями, а на вкус оказалось сочным, влажным, с подгорелой корочкой, так что она едва сдержала постыдный порыв в одно мгновение съесть всё до последней крошки. Нетронутая пища теперь стояла у порога подальше от неё и какое-то время продолжала искушать голодный желудок своим головокружительным запахом, но постепенно аромат жареной крупы выветрился, заглушённый уже привычным зловонием плесени, и узница немного успокоилась, мгновенно забыв о еде. Забившись в дальний угол темницы, она одержимо сверлила немигающим взглядом запертую дверь, точно стремилась прожечь её насквозь, и совсем не двигалась, упрямо игнорируя окостеневшие суставы и затёкшие мышцы в своём щуплом теле. Ей оставалось только ждать подходящего момента, как опытный хищник, умеющий справляться с пьянящим чувством голода, терпеливо ждёт в засаде ничего не подозревающую жертву. Она не знала, сколько прошло времени с тех пор как принесли еду, но наконец небесные силы соизволили сжалиться над ней и исполнить хоть какое-то её желание: в один момент снаружи послышался звук отпираемого замка, и потом железная дверь медленно отворилась, издав жуткий протяжный скрип. В темницу пролился тусклый бликующий свет зажжённых в коридоре факелов, разогнав скопившиеся вокруг пугливые тени, и из бледного ореола янтарного мерцания выплыла чья-то высокая фигура, которая неторопливо переступила порог, без всякого страха пройдя в камеру. Своим замылившимся взглядом пленница всё равно без труда рассмотрела утончённые прелести представшего перед ней стройного стана, хотя бедного огненного сияния не хватало на то, чтобы детально разглядеть лицо очередного посетителя, которого она ещё не видела, но который казался ей смутно знакомым. Эта гостья держалась гордо и властно, явно ощущая себя полноценной хозяйкой этого места, и, остановившись на приличном расстоянии от невольницы, смерила её сверху вниз предвзятым взором, одновременно ледяным, как только что выпавший снег, и жгучим, как неукротимое пламя. Увы, пленница не распознала подлинное выражение её острых глаз, но с лёгкостью могла его представить: от её пронизывающего взгляда ей уже становилось не по себе, однако она упрямо гнала прочь любые признаки смятения, пытаясь сохранять отталкивающее равнодушие.       — Вижу, ты наконец успокоилась, — обратилась к ней гостья ровным тоном, и по её сдержанному, но предательски приятному голосу узница мгновенно узнала её и вспомнила кое-какие подробности её изящной внешности. — Это хорошо. Поверь, у тебя нет причин вести себя столь безумно. Здесь тебе ничего плохого не сделают. Разумеется, если ты будешь послушной и станешь делать то, что тебе говорят.       Видимо, эта надменная особа ждала от неё какого-то ответа, но она намеренно не стала отвечать на её провокационные речи. Не двигаясь с места и не подавая признаков жизни, она только продолжала оцепенело сидеть в углу, подобрав под себя тонкие ноги, и неотрывно изучать аристократку пристальным взглядом, в котором зрел невысказанный вызов.       — Всё зависит только от тебя, — снова заговорила гостья после недолгой паузы, словно бы протестующее молчание пленницы её нисколько не смутило. — Станешь покорной и смирной — выйдешь отсюда на свободу. Не захочешь — останешься гнить здесь до конца своих дней или вернёшься на невольничий рынок. Мне кажется, выбор очевиден. Я дам тебе несколько дней на размышления.       Когда владелица роскошного дворца повернулась к узнице спиной, намереваясь покинуть темницу, та едва поборола охватившее её безумное желание наброситься на неё и тотчас задушить собственными руками. Эта высокомерная тварь понятия не имела, о чём говорила с ней! Променять одну неволю на другую только ради того, чтобы остаться в живых?! Да ни один уважающий себя человек не станет унижаться до такого! Изо всех сил сцепив руки на острых коленях и до дрожи подобрав ещё не отвыкшие сопротивляться мышцы, она с завидной выдержкой провожала удаляющуюся гостью ненавистным взглядом, стремясь вложить в него всю обуреваюущую её ярость, которая лишь каким-то чудом до сих пор тлела внутри неё, поддерживая её жалкое существование. Входная дверь со скрежетом сомкнулась за спиной аристократки, скрадывая её ровную осанку и последний лоскут её фигуристой тени, но невольница, словно одержимая, всё смотрела ей вслед уничтожающим взором, жадно набирая в лёгкие сырой воздух в попытке успокоиться. Нет, никогда больше она не позволит обращаться с ней, как с каким-то товаром! Никогда больше она не склонит голову и не станет безвольной рабыней! Эти глупые титулованные особы, возомнившие себя хозяевами чужих жизней, могут втоптать в грязь её честь и лишить её последней надежды, но они ещё не знают, что до поры до времени их дни сочтены.

***

      Пронизывающий насквозь холод сырого подземелья беспрепятственно подбирался к телу через лёгкую ткань летнего платья, сковывая мышцы необъяснимым напряжением, мерзко лип к коже, замораживая внутренности и не оставляя в сердце ни единой эмоции, кроме беспомощного уныния. Казалось, в этом сокрытом от греющих солнечных лучей месте совсем не осталось жизни, так что само пребывание среди влажных кирпичных стен представлялось чем-то неестественным и неправильным. Так и хотелось остановиться, бросить эту странную затею, которая неизвестно чем могла обернуться, но твёрдо решившая всё для себя Ишарет не собиралась отступать на полпути, когда появился хоть малейший шанс встретиться с таинственной пленницей с глазу на глаз и попытаться поговорить с ней наедине. Разумеется, вняв совету мудрой Нигяр, молодая госпожа попросила служанку сопроводить её в темницу рабыни, но на самом деле ей бы не хотелось, чтобы кто-то посторонний наблюдал за их общением. С поразительной уверенностью шедшая впереди Нигяр пересекала тёмные коридоры подземелья взвешенным шагом, подняв повыше яркий факел, что освещал им дорогу, и Ишарет без всяких усилий поспевала за ней, стараясь не придавать значения растущему внутри неё волнению. Почему-то при мысли о том, что она рискнёт завести диалог с этой непредсказуемой особой, её начинала подтачивать неуёмная тревога, но всё равно она упрямо шла вперёд, не оглядываясь на пустынные тенистые лабиринты за своей спиной, и только глубоко дышала, возвращая себе исчезнувшее самообладание. Ей не хотелось демонстрировать силу или власть, не хотелось кичиться своим высоким статусом, данным ей по праву рождения, ей хотелось только поговорить с той, у кого на душе явно бушевала неутихающая буря. С какой целью, Ишарет тоже не знала, однако чувствовала каждой клеточкой своего окоченевшего тела, что это необходимо не только ей, но и потерянной невольнице, лишившейся всего, что связывало её с прошлой жизнью.       Около одной из дверей Нигяр наконец замедлилась и выудила откуда-то из-за пояса связку стальных ключей, издав ими тихий перезвон. Пристроившись у неё за спиной, Ишарет воровато огляделась, будто подозревала, что прямо сейчас кто-то невидимый наблюдает за ней, отслеживая каждое её движение, и затем первой подступила к железной двери, которую Нигяр уже успела с характерным щелчком отомкнуть. Заметив намерение молодой госпожи, калфа непонимающе нахмурилась, но посторонилась и чуть отступила, хотя при этом из её внимательных глаз, в густой темноте похожих на два тлеющих уголька, не исчезла настороженность, с какой она взирала на дочь визиря, силясь правильно истолковать её намерения.       — Спасибо, Нигяр, — невозмутимо поблагодарила служанку Ишарет, признательно кивнув ей, и приложила похолодевшую ладонь к гладкой поверхности двери. — Я пойду одна. Можешь подождать меня снаружи.       — Я не могу впустить Вас туда в одиночку, госпожа, — ожидаемо запротестовала Нигяр, с какой-то тайной мольбой посмотрев на девушку. — Вдруг эта дикарка посмеет напасть на Вас? Если с Вами что-то случится, паша и Хатидже Султан голову мне снесут.       — Не стоит так бояться, Нигяр, — чуть улыбнулась Ишарет, пытаясь сохранять непринуждённый настрой, хотя всё небеспочвенные опасения калфы уже давно скрутили её внутренности в тугой узел. — Она ничего мне не сделает. Доверься мне.       Несколько мгновений Нигяр продолжала изучать молодую госпожу сомнительным взглядом, точно оценивала про себя возможные исходы этой встречи, но затем покорно отошла в тень, чуть склонив голову, так что лишь принесённый ею факел озарял её серьёзное лицо желтоватым сиянием. Собравшись с мыслями, Ишарет оказала небольшое давление на тяжёлую дверь, однако она поддалась далеко не сразу, и ей пришлось чуть ли не навалиться на неё всем весом, чтобы с противным скрипом отворить её. В темнице, которая тотчас предстала её уже привыкшим к разбавленному полумраку глазам, царила такая же пугающая тьма, и сперва осторожно переступившей порог Ишарет показалось, что внутри никого нет — настолько в глубине было тихо, безжизненно и пусто. Всеми обострёнными до предела чувствами она стремилась уловить даже слабый намёк на чужое присутствие в этом мертвенно холодном месте, и наконец ей это удалось: прищурившись, она разглядела в дальнем углу неясную груду, сжавшуюся на полу, только отдалённо похожую на человеческий силуэт, но Ишарет уже нисколько не сомневалась, что это была она. Рассвет только занимался, молодая госпожа специально спустилась в темницу так рано, чтобы ни с кем не столкнуться, но она знала, что незнакомка не спит и даже не помышляет об отдыхе. Поборов непрошенную робость, скованная предубеждением девушка заставила себя переступить порог камеры и тихо вошла внутрь, чуть сократив расстояние между ней и странной бесформенной фигурой, расположившейся на полу в нескольких шагах от неё. Проникший в темницу сквозь образовавшуюся прореху огненный свет внезапно выхватил из сплошного марева теней чей-то сверкающий серо-зелёный глаз, что безошибочно вонзился прямо в Ишарет, и та в смятении замерла на месте, на миг забыв, как дышать. Блёклые светлые волосы пленницы, запутанные в колтуны, небрежно ниспадали ей на лицо, скрывая второй ввалившийся в череп глаз и острые скулы, а её голова лежала на голом полу, словно она только что спала или настолько обессилела, что уже не могла держать себя. Сглотнув подступившую слюну, Ишарет более внимательно всмотрелась в растянувшуюся в углу невольницу, гадая, какие мысли в эти мгновения крутились в её сознании, и негромко вздохнула, призывая на помощь всю имеющуюся у неё выдержку.       — Здравствуй, — осмелилась произнести она, но её голос прозвучал настолько неуверенно и тихо, что она разозлилась на себя за эту непозволительную слабость. Она госпожа, в конце концов! Почему она должна робеть перед этой узницей? — Решила заглянуть к тебе, узнать, как ты. Может, познакомимся? Меня зовут Ишарет, а как твоё имя?       Ответом ей послужила сдавливающая слух тишина, но несколько мгновений Ишарет продолжала с надеждой взирать на незнакомку в ожидании хоть какой-то реакции с её стороны. Она не рассчитывала на что-то выдающееся и уж точно не предполагала, что в первый же раз ей окажут какое-то доверие, однако даже одно произнесённое слово, пусть даже грубое или обидное, указало бы на то, что пленница настроена на диалог и у них есть шанс со временем поладить. Но та всё молчала, демонстративно отказываясь говорить, и только чуть пошевелилась, отчего Ишарет мгновенно встрепенулась и сделала маленький шаг к ней навстречу: тревога и подсознательный страх уже бесследно исчезли, теперь она думала только о том, как донести до этой странной особы свои благие намерения. Пленница, по-прежнему предпочитающая гордо безмолвствовать, тем временем медленно поднялась с пола и села, прислонившись спиной к каменной стене камеры. Резко встряхнув головой, она смахнула с осунувшегося лица короткие пряди грязных волос и издалека огрела Ишарет таким уничтожающим взглядом, что молодая госпожа обескураженно отпрянула и всерьёз испугалась, что сейчас невольница накинется на неё и убьёт на месте без всякого оружия. Больше, однако, незнакомка не предприняла никаких действий, и тогда молодая госпожа поняла, что её старания оказались бесполезны: рабыня просто не желала разговаривать с ней, и её нельзя было за это винить. Приглушённо вздохнув, Ишарет смущённо потупила взгляд, осознав, что не сможет и дальше выдерживать испепеляющий натиск чужих озлобленных глаз, и попятилась к двери.       — Ладно, — только и сумела обронить она, облизнув сухие губы. — Тогда я приду как-нибудь потом. Прости, что потревожила. Я просто… Подумала, что тебе здесь одиноко.       Напрасно она ожидала, что в последний момент вслед ей прилетит чужой голос, которого она ещё ни разу не слышала, разве что во время неразборчивых криков, когда он взлетал до каких-то непостижимых высот и надрывался до хрипа, напоминая измождённое рычание раненого зверя. Ни звука не ударилось в спину Ишарет, когда она развернулась лицом к двери, двигаясь как-то заторможенно и боязливо под прицелом ледяного взгляда, и неторопливо переступила порог, оставляя позади дерзкую рабыню с непокорным нравом и удивительными глазами. Как только она очутилась за пределами камеры, а перед ней извилистой лентой протянулся сумрачный пустынный коридор, Ишарет мгновенно ощутила непреодолимое желание немедленно сбежать из этого места, подальше от крутящихся у неё в голове вопросов, от неразрешимых сомнений и непонятной досады, навстречу свежему воздуху и прелестям мирской жизни. Так она и поступила: не дожидаясь вопросов от озабоченной её состоянием Нигяр и того, чтобы калфа закрыла на замок темницу, молодая госпожа, не мешкая, сорвалась с места и почти бегом устремилась в глубь сырого подземелья, обратив ничего не видящий взгляд в ослепляющую темноту.