Глава IV. Под покровом

Хоть, может быть, как суть, любви зачаток

Хорош всегда; но если воск хорош,

То не всегда хорош и отпечаток.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Чистилище, песнь XVIII

      Божественная мягкость упругого матраса, застеленного шёлковыми простынями высшего качества, и соблазнительный уют укромной постели так и располагали немало уставшее за прошедший, пусть и не самый насыщенный, день существо добровольно отдаться в глухие объятия беспробудного сна до самого рассвета, однако нечто глубинное, пока не до конца понятное и едва осязаемое, отчётливо мешало докопаться до этого вполне оправданного желания заснуть. Словно какая-то неведомая и не поддающаяся преодолению сила настойчиво подчиняла себе податливое сознание, уже давно утопающее в сумрачном плену скрупулёзных раздумий, и сопротивляться этой цепкой власти не представлялось возможным, да и не особо хотелось. Каждая новая, по-своему притягивающая мысль не отпускала до тех пор, пока не получала полноценного смакования, и оттого усиленная работа лишённого необходимого отдыха мозга чудилась бесконечной, а между тем глаза упрямо отказывались смыкаться, чтобы положить конец бессмысленным терзаниям. Закутавшись в белоснежные простыни чуть ли не по плечи и упёршись сгорбленной спиной в подушку, по-прежнему бодрствующая Ишарет неподвижно сидела на своей постели, завершив все приготовления ко сну, и не сводила застывшего взгляда с мерцающей за мутным окном матовой темноты, притягательной и отталкивающей в то же время, всезнающей и молчаливой, таинственной и до неприличия откровенной. Казалось, именно эта естественная ночная тьма отныне являлась её единственным преданным собеседником, внимательно слушающим, безоговорочно понимающим, пытающимся помочь даже своим неизменным безмолвием, и внутри её кромешного нутра точно теплилась долгожданная, такая нужная сейчас нежность, наставляющая и строгая, утешающая и воодушевляющая. Нет, эти призрачные тени по ту сторону окна не могли говорить, но отчего-то Ишарет неотступно представлялось, что она ловит в каждом собственном вздохе их неискоренимое присутствие, что её ровно бьющееся сердце пульсирует в унисон с их плавными колебаниями, вливается в их нерушимый ритм. Довериться, услышать, почувствовать. Стать одним целым…       «Тень среди вас…»       — Ты спать собираешься?       Эта бесцеремонная фраза, совершенно внезапная, сказанная знакомым звонким голосом и с привычной напускной резкостью, вынудила обездвиженную зачарованным оцепенением Ишарет постыдно вздрогнуть и инстинктивно дёрнутся в сторону постороннего шума. Прояснившиеся глаза мгновенно напоролись на чужой выжидающий взгляд, беззастенчиво требовательный, но при этом удивительно терпеливый, ничуть не давящий, и сразу непрошеное напряжение в непокорном теле отступило, позволяя свободно дышать. С недавних пор именно в почти постоянном присутствии этого человека накатывало утешающее спокойствие, улетучивались потаённые страхи, мир вокруг словно обретал прежние яркие краски, хотелось, как раньше, непринуждённо улыбаться, хотя бы ради того, чтобы наблюдать, как он, привыкший тщательно прятать свои эмоции, вскоре сдаётся и искренне улыбается в ответ, так, как умеет. Вот и сейчас, вспомнив о нахождении в безмолвных покоях Лены, Ишарет испытала блаженный прилив томного умиротворения: русская девушка, всё ещё облачённая в повседневное платье приглушённых оттенков, стянутое на тонкой талии ажурным серебряным поясом, стояла неподалёку от её кровати, рядом с одним из позолоченных канделябров, держа в одной руке длинную спичку, на которой игриво извивался желтоватый огонёк. Этим незамысловатым приспособлением Лена зажигала свечи, так что теперь, благодаря её старательной работе, окутанную полумраком комнату Ишарет осветил целый сноп пламенных искр. Янтарные всполохи отражались завораживающим блеском от задумчивых глаз Лены, делая их поразительно похожими на два сверкающих солнца.       — Нет, — честно ответила Ишарет и, увидев, что служанка с намёком на недовольство нахмурилась, поспешно добавила: — Не могу уснуть. Со мной такое бывает.       — Лучше всего в такой ситуации помогает насыщенная беседа, — наставительно заявила Лена и с лёгкостью задула сгорающий на конце спички кусочек огня, встряхнув длинной палочкой, чтобы разогнать дым. — Ты устанешь, и сразу в сон потянет. Поверь, отлично работает.       «Только вот, о чём мне говорить? И, главное, с кем?»       Вполне очевидный ответ пришёл на ум сам собой, будто специально подкарауливал где-то на задворках сознания, и осенённая столь приятной задумкой Ишарет с новым выражением в прояснившихся глазах посмотрела на Лену, которая, как ни в чём не бывало, отступила от канделябров и приблизилась к кровати госпожи, привалившись худым плечом к рельефному балдахину. Пряча тёплую улыбку, Ишарет несколько мгновений неотрывно изучала русскую девушку проникновенным взглядом, неуловимо любуясь аккуратными чертами её острого лица, обрамлённого короткими светлыми волосами, её выразительным кошачьим прищуром, и в груди у неё разливалось безудержное желание немедленно и во всех подробностях поведать ей обо всём, что лежало у неё на сердце, не утаивая ничего, рассказывая так, как было и есть, причудливо переплетая прошлое с настоящим. Все пугающие и чарующие чувства, все стыдливые и смелые мысли, все невообразимые предположения и сокровенные мечты — всё, что на данный момент наполняло собой её непредсказуемую жизнь. Кроме Лены, Ишарет больше никому под сводами этого дворца не могла доверить так много: Хатидже уехала около двух недель назад, а Ибрагим, хотя и взял на себя все возможные обязанности по заботе о детях, всё равно чаще обычного стал пропадать в Топкапы, занятый неотложными государственными делами. Да и вообще, настроение отца в последнее время казалось слишком подавленным и расшатанным, чтобы нагружать его посторонними проблемами: с тех пор как уехала его супруга, его лицо накрыла мрачная туча, а в вечно усталых глазах постоянно плескались какие-то мысли, обрывать течение которых было не на шутку страшно. Они с Ишарет уже давно не общались по душам, как прежде, не читали вместе «Божественную комедию», и она видела его лишь на рассвете и поздно вечером, и то чаще всего мельком. Взаимодействие с Леной, напротив, укреплялось, а их совместное времяпрепровождение только увеличивалось, и медленно, но верно между ними выстраивалась совсем ещё непрочная, однако столь необходимая им обеим связь.       — Как ваши отношения с Камьяр-беем? — выпалила Лена безусловно бестактный вопрос, который сразу привёл бы в бешенство любую госпожу, но только не Ишарет. Так уж вышло, что русская девушка в принципе была единственной, с кем она могла это обсуждать.       — Мы обмениваемся записками иногда, — тщетно подавляя предательское смущение, призналась Ишарет и застенчиво улыбнулась, потупив взгляд. — На новую встречу пока не осмеливаемся. Да и не до того мне сейчас. Но мне безумно хочется его увидеть.       — Увидитесь, конечно, куда вы денетесь, — беззлобно хмыкнула Лена, снисходительно закатив глаза. — Он от тебя тоже без ума. Кстати, ты так и не рассказала, что было на вашей прошлой прогулке.       — Да ничего особенного, — с лёгким сердцем слукавила Ишарет, придав своему тону вполне естественную беспечность. — Мы просто прошлись по Стамбулу. Невероятно красивый город. Но знаешь… Кое-что произошло. Кое-что очень странное.       При этих её словах Лена ощутимо насторожилась и вопросительно изогнула брови, не сумев обуздать мимолётный всплеск интереса в пронзительных глазах. А Ишарет, охваченная знакомым нервным возбуждением, поняла, что пути назад уже нет.       — На центральной площади я заметила нищего, — пустилась в неторопливое повествование молодая госпожа, обдумывая каждое слово, и при этом намеренно избегала встречаться взглядами с притихшей девушкой. — Он просил воды, но никого не трогали его страдания. Тогда я сама принесла ему попить… И тут произошло то, что меня очень испугало. Он откуда-то узнал моё имя. А потом… Сказал про какую-то тень, которую я должна изгнать. Всё это звучало, как… Предупреждение.       — Или несмешная шутка, — с долей презрения фыркнула Лена, и Ишарет немало подивилась её категоричной реакции. — Может, этот Камьяр решил над тобой посмеяться? Подговорил этого бродягу, чтобы он напугал тебя.       — На Камьяра это совсем не похоже, — решительно возразила Ишарет, будто знала его уже много лет. — Его не было рядом, когда всё это случилось, и я не призналась ему. И потом, зачем ему это? Мы же познакомились совсем недавно, у него нет причин так поступать со мной.       — М-да, не скучно тут у вас, — задумчиво протянула Лена, насупившись, но госпоже так и не удалось окончательно разобраться, какой смысл она вложила в эти слова. — Честно, я не знаю, что и думать. Может, попробуешь забыть об этом? Ну было и было. Жизнь сама по себе странная штука.       «Я бы давно забыла. Если бы не те тени, которые я видела собственными глазами. Если бы не это животное чувство страха и растерянности. Если бы не растущее ощущение того, что эта тьма шевелится где-то глубоко внутри меня».       — Наверно, ты права, — тяжело вздохнула Ишарет, решив пока не рассказывать Лене всей правды об этом мистическом происшествии. В конце концов, она сама ещё не вполне свыклась с тем, что пережила тогда. — Спасибо, что выслушала меня. И, если тебе нетрудно…       — …пусть это будет наша с тобой тайна, — договорила за неё Лена, слово в слово вторя её мыслям, и, перехватив ошеломлённый взгляд госпожи, многозначительно подмигнула ей. — Я всё поняла, Иша. И я никому не скажу. Ты можешь мне верить.       — Но… Почему? — вероятно, этот вопрос из уст растерянной Ишарет прозвучал ужасно глупо и почти жалко, но она слишком замялась, услышав от русской девушки совершенно новую форму своего имени.       — Потому что так поступают друзья.       Серьёзный и доверительный взгляд Лены излучал лишь основательные, самые светлые и искренние чувства, на которые только была способна эта истерзанная жизнью девушка, когда-то потерявшая всё, что имела, и глубоко тронутая её безусловной верностью Ишарет неоспоримо решила для себя, что действительно готова столь же беззаветно доверять ей в ответ.

***

      Раздавшийся в совершенной тишине вкрадчивый стук открываемых деревянных дверей так и остался незамеченным для впавшего в глубокий, похожий на беспамятство сон Ибрагима, которого прошедший день доконал настолько, что ему стоило немалых усилий провести привычные процедуры перед отходом ко сну. Как он переступил порог пустующих апартаментов, с недавних пор принадлежащих только ему, как натянул на себя полосатую рубашку и улёгся на слишком уж просторную, слишком одинокую и холодную для него кровать, сломленный редчайшим измождением визирь даже не помнил: как только его голова коснулась белой подушки с позолоченной вышивкой, а тело накрылось лёгким одеялом, он тотчас перестал что-либо чувствовать и сразу уснул, хотя до последнего ему казалось, что это ему не удастся. Но выматывающая загруженность в течение дня с отсутствием каких-либо перерывов дала о себе знать, и уже в считанные мгновения Ибрагим полностью отрубился, не успев даже толком потушить зажжённые в покоях свечи, так что вокруг него царил разбавленный огненным мерцанием полумрак. Ему не нужно было кого-то ждать: Хатидже уехала в Эдирне, и ещё никогда Ибрагим не ощущал себя настолько одиноким и брошенным, причём не только из-за того, что супруга в принципе находилась далеко от него, но и по причине их нешуточного разлада, который произошёл аккурат перед самой поездкой сестры султана. До сих пор Ибрагим помнил те ранящие слова, сказанные с основательной осознанностью, вполне обдуманные и оттого гораздо более невыносимые, причиняющие жгучую боль и заставляющие ущемлённое сердце горестно сжиматься от несправедливой обиды. Да, визирь был обижен на Хатидже, на её гордость и отрешённость, на то, что за минувшие годы, проведённые в браке с ним, она так и не научилась быть кем-то, кроме глубоко почитаемой госпожи, носительницы благородной крови и высокого статуса, данного по рождению. На то, что она так и не смогла увидеть в своём муже равного себе — такого же человека, имеющего право на чувства и ошибки.       «Я ей не нужен. Я для неё никто».       Этой ночью Ибрагим, разумеется, об этом не думал. Повседневный кафтан, гораздо менее роскошный и изысканный, чем он предпочитал носить несколько недель назад, небрежно валялся на широкой тахте, поставленной рядом с кроватью, и ему было всё равно, удосужатся ли служанки убрать его одежду или хотя бы аккуратно свернуть её. Пусть в свои права уже вступила ранняя осень и над османской столицей задули первые северные ветра, несущие с собой пробирающую прохладу, под одеялом визирю вскоре стало жарко, но он не проснулся и только безочтётным движением стянул простынь с себя до талии. Ни звука чужих боязливых шагов, ни предательского шороха постороннего сдержанного дыхания, взволнованного и прерывистого, не добиралось до приспнувшего слуха паши, а ведь, не будь его сон столь беспробудным и нерушимым, он бы без особого труда распознал возникшие в пределах его единоличной обители подозрительные шумы, вопреки тому что их оробевший виновник очень старался остаться незамеченным. На первый взгляд, ничего не таило в себе угрозы, ничего не указывало на готовящееся в стенах ревностно охраняемого дворца возможное преступление, вот только Ибрагим, успевший свыкнуться со своим безутешным одиночеством, уже был в покоях далеко не один.       Он проснулся от того, что накрывающее его ноги одеяло вдруг зашевелилось и как-то подозрительно медленно поползло вверх, словно движимое посторонней силой, и тотчас сбросивший с себя какой-либо сон Ибрагим смекнул, что над его кроватью действительно кто-то стоял. Чуткий и неуловимый воин, он среагировал молниеносно: подорвался со своего места совершенно неожиданно, чтобы застать непрошенного гостя врасплох, и резко обернулся к нему лицом, одновременно с этим схватившись пальцами за первую попавшуюся часть его тела, коей оказалась чья-то тонкая рука, судя по строению, женская. До боли стиснув чужое предплечье, Ибрагим грубо дёрнул незадачливого шпиона на себя, заставив его сесть на край кровати, и в бледной темноте, замыленными после сна глазами, уже жаждущими наказать проникшего в господскую опочивальню преступника, перед ним размыто вырисовался еле различимый силуэт, который почудился ему смутно знакомым.       — Паша! — приглушённо выпалил испуганный женский голос, несомненно, принадлежащий той, кого он прекрасно знал, но кого уж точно не ожидал здесь застать. — Это я.       Несколько мгновений Ибрагим тупо сверлил непонимающим взглядом представшую перед ним служанку, и вскоре привыкшие к темноте глаза выхватили точёные рельефы её складного силуэта, мягкие черты молодого лица, окутанного густой гривой чёрных волос, и лихорадочный блеск её ошеломлённого взора. Тут же сильная хватка на её предплечье чуть ослабла, но он не стал отпускать её, словно в глубине души ещё изводился некими нехорошими сомнениями.       — Нигяр? — растерянно выдохнул Ибрагим сквозь собственное учащённое дыхание, с запоздалым узнаванием окинув калфу прояснившимся взглядом.       — Я, паша… — всё ещё не придя в себя после пережитого испуга, сбивчиво пробормотала Нигяр, не пытаясь отдёрнуть руку или встать. — Вы забыли накрыться, и я…       Суетливая фраза Нигяр оборвалась на полуслове, но Ибрагим и не нуждался в продолжении. Он всё прекрасно понял, хотя и не собирался отчитывать глупую служанку за её очередной опрометчивый ход в затеянной ею игре. Напротив, именно сейчас, в это мгновение, когда она словно по чистой случайности очутилась так близко, когда его постель сиротливо пустовала, когда неведомый прежде азарт взял верх над хладнокровным разумом, ему захотелось поддержать эту опасную, но в то же время притягательную игру, хоть раз попробовать стать её неотъемлемой частью, почувствовать, каково это — позволить себе увлечься до потери памяти. Именно поэтому, пока решительная растерянность в бликующих пламенными всполохами глазах Нигяр сменялась терпеливым ожиданием, он не сводил с неё пристального взгляда, самым бесцеремонным образом прощупывал её страждущим взором, без тени стыда или застенчивости поглощал истосковавшимися глазами её манящий образ, точно наметивший себе аппетитную жертву хищник, попутно с остервенением взращивая в себе это неутолимое животное желание, отчаянно предвкушая, что вот-вот этот бездумный инстинкт заполнит собой всё его существо до отказа. Аллах свидетель, в этом пурпурном ночном платье, обсыпанном блёстками, с широким декольте, будто нарочно обнажающим округлую грудь, неприметная и всегда тихая Нигяр выглядела поистине безупречно, пленительно, дразняще, а её миловидное лицо выражало такое неподдельное недоумение, что так и тянуло растоптать её раздражающую мнительность.       «Я не ждала, что ты меня поймёшь».       Медленно, с повадками подкрадывающегося к беззащитной добыче охотника, Ибрагим приподнялся с кровати, подавшись к обескураженно застывшей Нигяр, так что расстояние между ними стало совсем уж ничтожным, и внезапно по-хозяйски накрыл её чуть приоткрытые губы своими, с шумным вздохом увлекая в страстный поцелуй. Не почувствовав от ошеломлённой девушки никакой отдачи, раздосадованный её медлительностью Ибрагим требовательно куснул её за нижнюю губу, и только тогда заражённая его неуёмным возбуждением Нигяр ответила на этот продолжительный поцелуй, который визирь вскоре мягко разорвал, давая калфе пару мгновений, чтобы она осознала произошедшее. Нет, она не собиралась вырываться и убегать, не собиралась препятствовать, ведь в глубине души, Ибрагим знал это, они оба сейчас хотели одного и того же. Наконец ощутив себя полноправным лидером и только больше опьянев от беспрекословной покорности Нигяр, визирь настойчиво, но безболезненно дёрнул калфу на себя, опрокинув её на кровать рядом с собой, и едва не зарычал в голос от истинного блаженства, услышав над ухом её поверхностный томный вздох. Одной ладонью он собственнически сжал её упругое бедро, смяв в цепких пальцах неприятно шуршащую одежду, и низко склонился над вжатой в постель девушкой, подмяв её под себя и снова затягивая её в поцелуй, более долгий, пылкий, ненасытный, отнимающий последние порции оставшегося в лёгких кислорода. Безоговорочно признавая его главенство над ней, Нигяр и на этот раз не отстранилась, только с окрепшим рвением отдалась этому порыву, и на своей шее Ибрагим почувствовал её мягкую ладонь, а её тонкие пальцы нежно взъерошили ему волосы на затылке, отчего вдоль позвоночника спустилось стадо мурашек. Окончательно выведенный из себя этими робкими ласками, визирь перестал сдерживаться: его губы с жадностью лизали и кусали аккуратные губы Нигяр, рука лихорадочно бегала по её доступному телу, касаясь каждого участка, до какого могла дотянуться. А разомлевшая от его немного грубых лобзаний калфа податливо изгибалась под его ладонью, льнула своим стройным станом к его подтянутому телу, позволяла ему властно оглаживать её напряжённый живот и покрывать ненасытными поцелуями открытую шею. В какой-то момент Ибрагим снова нащупал своими губами её губы, при этом не думая прерываться, чтобы восстановить сбитое дыхание, а его ладонь впервые коснулась беззащитной кожи девушки в области груди под тканью ставшего ненавистным для него платья. От столь дерзкого действия Нигяр трепетно застонала, благо, не слишком громко, и судорожно вцепилась пальцами обеих рук в края рубашки визиря, расстёгнутые в районе широкой груди.       — Сними, — коротко выдохнул ей в ухо Ибрагим, продолжая нещадно вдавливать калфу в кровать своим телом, и тут же обласкал мокрыми губами её маленькое ушко, обжигая его взбудораженным дыханием.       — Паша… — слабо возразила глухим голосом Нигяр, с долей смущения покосившись на него, но не выпустила его рубашку, одним только этим действием выдавая себя с головой.       — Снимай, говорю.       «Теперь я осталась одна».       За всю эту ночь Ибрагим ни разу не остановился. Ни разу не оттолкнул, не воспротивился, не замедлился, опасаясь, что здравый рассудок напомнит о себе в самый неподходящий момент, а всплеск вполне ожидаемого чувства вины вынудит его отказаться от этого чарующего искушения. Но похороненная под осколками уязвлённой гордости совесть молчала, запоздалое сожаление так и не посетило его объятое жаром безумного вожделения сердце, неистовое пламя в груди только распалялось по мере того как он шёл всё дальше и дальше, позволял себе всё больше и больше, вёл себя всё вольнее и настойчивее, упиваясь собственной безграничной властью и чужим безропотным послушанием. Что преобладало этой роковой ночью над его одичавшим существом — отчаяние или страсть, опрометчивость или осознанность, жажда или желание — Ибрагим не знал, но зато отчётливо понимал, что отныне ничего в его жизни не будет, как прежде. И ему это нравилось.       «Хорошо рассуждать тем, кому нечего терять».

***

      — Похоже, кое-кто всё же хорошо выспался, — лукаво улыбнулась в своём отражении Лена, встретившись по ту сторону стеклянной поверхности с глазами своей госпожи, и выразительно подмигнула ей.       — Наш вчерашний разговор очень помог мне, — призналась Ишарет, ответив подруге, выросшей в зеркале позади неё, невыразимо признательным взглядом, и с готовностью выпрямилась, позволяя ей запустить хрупкие пальцы в её вьющиеся локоны. — Давно я ни с кем так не общалась по душам. Спасибо, что выслушала и поддержала меня.       — Мне не сложно, — в своей привычной непринуждённой манере отмахнулась Лена, принявшись тщательно поправлять растрепавшиеся после сна золотистые волосы девушки. — Я рада, что тебе и правда стало легче.       Охваченная давно забытой блаженной безмятежностью, Ишарет мечтательно прикрыла глаза, с нарастающим наслаждением прислушиваясь к равномерным движениям русской девушки, какими та неторопливо распутывала её мягкие волосы, а потом, вооружившись гребнем, начала расчёсывать их такими же бережными прикосновениями, немного более резкими и настойчивыми, чем у Нигяр, но при этом не менее приятными. К слову, калфа снова не удосужилась явиться в её покои в своё обычное время, на рассвете, чтобы помочь госпоже подготовиться к предстоящему дню, поэтому все её ежедневные обязанности приходилось теперь исполнять Лене, чему Ишарет ничуть не огорчилась, а даже, напротив, втайне обрадовалась. В последнее время присутствие рядом Лены, её молчаливая поддержка и стойкий характер были необходимы молодой госпоже, как воздух: она едва ли мыслила себя в полнейшем одиночестве, будучи оторванной и от отца, и от матери, а своей первой и единственной подруге она действительно могла доверять. Наконец Лена закончила с незамысловатой причёской, для которой ей понадобилась всего-то пара заколок и неброское серебряное украшение, и отступила от Ишарет, чтобы со всей критичностью оценить результат своей кропотливой работы. Хотя у русской девушки не имелось никакого опыта в подобном ремесле, эта простая укладка, сделанная с огромным старанием и очевидным желанием угодить, по-настоящему понравилась пришедшей в тихий восторг Ишарет, сумевшей разглядеть в ней истинное воплощение скромности и изящества.       — Как-то так, — с долей смущения хмыкнула Лена, придирчиво прищурившись, и чуть поправила несколько светлых локонов, лежащих на щуплом плече госпожи. — Ничего особенного, конечно.       — Это чудесно, Лена, — ничуть не лукавя, широко улыбнулась Ишарет и развернулась к подруге, легко коснувшись ладонью её тонкого предплечья в выражении благодарности. — Спасибо.       В ответ Лена застенчиво изогнула губы в подобии несмелой улыбки, и впервые молодая госпожа заметила, что при общении с ней русская девушка всё чаще впадает в несвойственную ей робость, словно переживает, что ведёт себя недостаточно правильно и учтиво подле представительницы семьи султана, пусть даже с некоторых пор отношения между ними уже давно перестали напоминать обычную формальность господина и его подчинённого. Разумеется, Ишарет никогда не видела в Лене свою рабыню и служанку, но при этом ещё ни разу не признавалась ей в том, как воспринимает её на самом деле, поэтому отчасти чувствовала себя ответственной за комфортное пребывание русской девушки во дворце, среди непривычных правил и незнакомых традиций, в отрыве от родной культуры и всего, что напоминало ей о прошлом. Мимолётно облизнув губы, чтобы справиться с непрошенным волнением в преддверии того самого разговора, Ишарет открыла было рот, чтобы откровенно излить Лене все свои мысли и эмоции по этому поводу, как вдруг в ушах у неё зазвенел чей-то истошный, почти истерический крик, раздавшийся откуда-то снизу, так и не позволив ей заговорить. Этот дикий вопль принадлежал женщине, отчего Ишарет только больше насторожилась, и на пару мгновений её даже одолел нешуточный страх, вынудивший её позорно оцепенеть. Что бы ни происходило за пределами её комнаты, это обретало серьёзные обороты, и госпожа остро ощущала, что не может остаться в стороне, даже если не имела к этому прямого отношения. Подозрительно переглянувшись с Леной, столь же напряжённой и растерянной, как и она сама, Ишарет внезапно сорвалась с места и стремглав бросилась прочь из комнаты, а светловолосая девушка без лишних слов устремилась за ней следом. Уже на подходе к лестнице, ведущей в главный зал, отчаянный вопль повторился, прозвучав гораздо громче и отчётливее, и теперь госпожа с замиранием сердца узнала обладательницу этого медово-сладостного вкрадчивого тембра, который в эти мгновения взлетел до каких-то немыслимых высот и исказился первыми признаками еле сдерживаемых рыданий.       Кричала Нигяр.       — Паша, умоляю Вас! Молю, не выгоняйте меня! Куда же я пойду?! Прошу Вас, ради Аллаха, не поступайте так со мной!       Одних этих полных нескрываемой мольбы слов, выдавленных хриплым от слёз голосом, Ишарет хватило, чтобы понять, в чём заключалась причина этих безнадёжных стенаний. Стремительно, перепрыгивая через две ступени, она спустилась в холл и тут же ошеломлённо застыла на месте, наткнувшись растерянным взглядом на развернувшуюся перед ней сцену. Около входной двери, жалко съёжившись и замерев в унизительной позе немой покорности, действительно стояла Нигяр, вся какая-то потрёпанная и невообразимо несчастная: её большие карие глаза наполнились крупными слезами, всё лицо раскраснелось и перекосилось от рыданий, и столько исступлённой безысходности читалось в её влажном взгляде, что сердце у Ишарет болезненно ёкнуло от сочувствия. В противоположной стороне зала, приняв тщательно выверенную властную позу с руками за спиной и приподнятым подбородком, находился Ибрагим, поразительно спокойный, донельзя собранный, нисколько не сомневающийся в правильности своего решения и непривычно, отталкивающе холодный, словно вдруг превратился в совершенно чужого для Ишарет человека. Её отец, воплощение справедливости, идеальное сочетание мужественной свирепости и романтической нежности, защитник слабых и обездоленных, опора всего османского народа — ни с того ни с сего позволил себе сорваться на собственную служанку, причём до такой степени, что довёл её до настоящей истерики, граничащей с нервным срывом. Какой бы проступок ни совершила Нигяр, пусть Ишарет и не могла припомнить каких-либо ошибок с её стороны, исполнительная, верная и неизменно трудолюбивая калфа, прослужившая их семье несколько лет верой и правдой, точно не заслуживала подобного к себе отношения. Что это нашло на Ибрагима? С каких пор он стал таким вспыльчивым, неприступным и… жестоким?       — Отец! — громко окликнула визиря Ишарет, приближаясь к нему взвинченным шагом, и, остановившись на расстоянии от него, вонзила в него требовательный взгляд, всё ещё отмеченный минувшим всплеском непонимания. — Что происходит? Почему ты выгоняешь Нигяр из дворца?       — Не вмешивайся в то, что тебя не касается, Ишарет, — резко обернувшись на дочь, сурово осадил её Ибрагим, ничуть не смягчившись, и затем грубо ткнул пальцем в сторону подавленной калфы. — Она заслужила это! Из-за неё твоя мать едва не умерла, из-за её беспечности и невнимательности! Давно надо было избавиться от этой недотёпы, от неё у нас одни проблемы.       — Но Нигяр всегда преданно служила нашей семье, — снова попыталась вступиться за служанку Ишарет, с убеждением заглядывая в хладнокровные глаза отца. — Она уж точно не заслужила изгнания. Пожалуйста, отец, одумайся! Это несправедливо!       — Справедливость в этом дворце устанавливаю я! — резко прикрикнул на дочь Ибрагим, угрожающе напрягая мощные плечи, и она испуганно вздрогнула, невольно попятившись. — Нигяр калфа уйдёт, причём сегодня же! Отныне она никогда больше не приблизится к моей семье. А если посмеет ослушаться меня, я её уничтожу!       — Паша… — снова подала совсем слабый голосок Нигяр, умоляюще посмотрев на визиря сквозь пелену застилающих её глаза слёз. Её хрупкое тело била безудержная дрожь, и казалось, она была готова в любой момент пасть на колени, прося о помиловании.       — Молчать! — порывисто дёрнулся в её сторону Ибрагим, словно собирался броситься на несчастную калфу, и та затравленно отпрянула к двери, сотрясаясь от беззвучных рыданий. — Собирай вещи, даю тебе срок до вечера. Пошевеливайся!       Не находя в себе более ни сил, ни желания спорить с влиятельным пашой, огорчённая и раздавленная Нигяр послушно скрылась за дверями зала, и несколько мгновений слышался её удаляющийся плач, что отзывался в ущемлённой груди Ишарет нестерпимой болью. Странный, совершенно необъяснимый поступок Ибрагима поверг её в настоящее потрясение, и благородное желание тотчас броситься вслед за униженной калфой и утешить её затрепетало на месте её уязвлённого сердца, которое помнило Нигяр, её заботу и ласки, её бескорыстную помощь с самого детства. И госпожа бы так и поступила, наплевав на решение отца, если бы сзади на её плечо в последний момент не опустилась тёплая ладонь Лены, точно останавливая её, молчаливо убеждая не вступать в эту неравную борьбу, заведомо обречённую на бесславное поражение. Мучительно зажмурившись, ощущая себя как никогда беспомощной и ни на что не способной, Ишарет порывисто отвернулась и бросилась обратно к лестнице, движимая собственной обидой и нестерпимым негодованием на незаслуженную участь Нигяр, на то, что впервые Ибрагим не пожелал прислушаться к ней. Вслед опечаленной госпоже не донеслось ни единого слова, но она бы всё равно не остановилась, даже если бы отец прокричал ей в спину её имя.