Глава V. Повелевающий тенями

Безумен тот, кто мнит, что ум его

Постигнет вечности стези святые,

Где шествует в трёх лицах Божество.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Чистилище, песнь III

      Лучший способ отвлечься от неугодных навязчивых мыслей и неразрешимых проблем, которые теперь словно обрушились со всех сторон подобно снежной лавине, — это полностью погрузиться в круговорот ежедневных обязанностей и нескончаемых дел, требующих неотложного исполнения. Именно так и поступил Ибрагим, чья бесконтрольная тревога возрастала с каждым днём, и с каждым днём ему всё труднее давалось ей сопротивляться и сохранять неприступное хладнокровие, отчего он становился нетерпеливым, раздражительным и суетливым, мало похожим на самого себя — всегда собранного, решительного, непоколебимого, чётко знающего свои шаги наперёд. После той памятной ночи, которую он, как ни старался, никак не мог выбросить из головы, что-то внутри него словно дало предательскую трещину, и теперь какие-то новые, не свойственные ему чувства отчаянно просились наружу, грозя взорваться в нём в любой момент безудержным пламенем. Нельзя было просто взять и забыть удивительно податливый, так соблазнительно доступный женский стан, чужое трепетное дыхание, объятое взаимным влечением, жаркое, взращённое неутолимой страстью соитие, длившееся столь долго, приносившее удовлетворённому телу желанное расслабление, возрождающее давно утраченные ощущения, которые Ибрагиму были жизненно необходимы, как мужчине. Оказывается, живя под одной крышей с Хатидже, он успел позабыть, каково это быть вожделённым, незаменимым, любимым; как приятно и упоительно бывает разделить ночь на двоих и посвятить её раскрытию самых глубоких чувств; какое наслаждение доставляет томное тепло рядом притягательной женщины, способной в одно мгновение считать малейшие его порывы и ответить на них. Нет, до этой судьбоносной ночи он совершенно ничего не чувствовал к бедной Нигяр, уже несколько лет страдающей от неразделённой любви к влиятельному паше, и уж точно затащил её в постель не потому, что воспылал к ней взаимным стремлением. Но теперь, когда между ними всё случилось, когда Ибрагим позволил калфе утолить свою главную страсть, в нём самом вдруг произошли немыслимые перемены, кажущиеся невозможными, и яркое осознание назревших в его прежней жизни перемен одновременно настораживало и привлекало. Он понял, что ему понравилась Нигяр. Ему понравилось быть с ней, потому что она совсем не походила на Хатидже: в ней отсутствовало всякое стремление доминировать, она легко признавала над собой чужое господство, и вместе с тем она не пыталась угодить или сделать всё правильно — она просто следовала велению своего беззаветно влюблённого сердца, и это улавливалось в каждом её движении. Именно после той ночи Ибрагим неожиданно для самого себя осознал, что Нигяр, уже давно смирившаяся со своим поражением в борьбе за внимание женатого паши, действительно любила его, действительно хотела быть с ним, и тогда она в самом деле выкладывалась без остатка, точно прекрасно знала, что это была первая и последняя их совместная ночь. На следующий же день Ибрагим без какой-либо жалости выгнал ничего не понимающую калфу из дворца, ибо подозревал, что при каждом взгляде на неё сладостное искушение будет только расти, а провернуть нечто подобное снова под родными сводами, в одних стенах с детьми, вряд ли получилось бы без лишнего шума. Дабы не навлекать более ненужных подозрений ни на себя, ни на Нигяр, Ибрагим нашёл единственный верный способ сгладить эту ситуацию и при этом правдоподобно объяснить её, но калфа, конечно же, не осталась без его покровительства: он подарил ей целый отдельный дом на окраине Стамбула, куда её и увезли после всего этого громогласного представления, но о её реакции на подобное счастье мог только догадываться, поскольку после ни разу ещё не видел её. Навестить Нигяр в её новой обители входило в ближайшие планы Ибрагима, и от одной только мысли об этом визите всё внутри него переворачивалось и болезненно пульсировало, точно в приступе лихорадки. Эта блаженная тяга опьяняла его не хуже самого крепкого вина, и обжигающее обольщение постепенно набирало силу, так что его хвалёное самообладание временами начинало вызывающе трещать по швам.       — Паша? — раздался где-то над ухом Ибрагима тронутый умело скрытым беспокойством голос Аяза паши, приправленный осторожной вопросительной интонацией, и главный визирь с раздражением встряхнулся. Похоже, он опять погряз в посторонних раздумьях. — Я могу передать Ваше распоряжение бейлер-бею Румелии?       — Да, конечно, — машинально отозвался Ибрагим, поспешно возвращаясь в зал Совета, в котором ныне находился чуть ли не с самого утра, увлёкшись разбирательством государственных дел. — Проследите, чтобы он всё исполнил. Для нас это очень важно.       «Соберись, паша, — злостно осадил самого себя визирь, попытавшись напустить на себя достаточно сосредоточенный вид. — Не хватало ещё, чтобы твои подчинённые что-то заподозрили! Сейчас не время думать о Нигяр, у тебя и без того куча проблем».       Его верный помощник Аяз паша учтиво склонил голову, выражая беспрекословное подчинение, и Ибрагим передал ему необходимые бумаги, после того как заклеймил их своей печатью. Кажется, на этот день все важные вопросы получили необходимое рассмотрение, а значит, он мог с чистой совестью отправиться в Топкапы, чтобы отчитаться перед Сулейманом, а потом поехать домой на заслуженный отдых. Однако столь желанным планам Великого визиря не суждено было сбыться в ближайшее время: где-то в коридоре приёмной, за закрытой дверью зала, раздался чей-то громкий крик, сопровождаемый стремительным топотом чужих шагов. Оба паши, застигнутые врасплох, мгновенно насторожились: в воздухе повеяло назревающим напряжением.       — Кто вы такие, чтобы мешать мне?! — оглушительно врезался в деревянные створы прекрасно знакомый Ибрагиму звенящий голос, в эти мгновения неустойчиво дрожащий от нешуточной ярости. — Я сказал, немедленно пропустите меня! Дайте пройти, пока я не убил вас!       — Пустите его! — властно повелел стражникам Ибрагим, как только сполна наслушался этих услаждающих его самолюбие воплей, и тотчас незваный гость не замедлил явить себя во всей красе.       Следуя приказу Великого визиря, охрана отступила, и сразу же в зал бесцеремонно ворвался Бехрам, едва не выломав двери, и в считанные мгновения очутился посреди просторного помещения, найдя одержимым взглядом ненавистного ему чиновника. Сбитое дыхание бывшего паши подгонял безудержный гнев, он тяжело и часто хватал ртом воздух, словно пытался держать себя в руках, его покатые плечи под неброским кафтаном угрожающе напряглись, а пылающие глаза метали молнии, как если бы принадлежали рассвирепевшему тигру. Ибрагиму не потребовалось долго всматриваться в его взъерошенный образ, чтобы безошибочно догадаться, что Бехрама снедала бессильная злоба, и, впервые лицезрев этого неизменно невозмутимого и внаглую спокойного человека в таком неистовстве, он испытал истинное наслаждение. Ситуация назревала серьёзная, поэтому усилием воли Ибрагим подавил готовую забрезжить у него на губах торжествующую улыбку и только с поразительной бесстрастностью перевёл выжидающий взор на Бехрама, ничем не выдавая своего удовлетворения.       — В чём дело, паша? — с наигранным интересом осведомился он, нарочно сделав акцент на последнем слове. — Правила и уважение к старшим по званию для тебя уже не в чести? Как ты посмел вот так врываться ко мне?       — Вы специально всё это устроили! — даже не потрудившись сбавить тон, бросил в глаза визирю Бехрам и сделал ещё один вызывающий шаг по направлению к нему, чем заставил Аяза выжидающе подобраться. — Думаете, если отправите меня в Семендере, то сможете избавиться от меня?! Ошибаетесь, паша! Даже находясь на другом краю света, я не оставлю Вас в покое, пока Вы не вернёте мне то, что моё по праву!       — Понятия не имею, о чём ты говоришь, — не изменяя своему хладнокровию, непринуждённо пожал плечами Ибрагим и чуть сощурился. — Я отправил тебя в Семендере, потому что там нужен наместник. Помнится, ты жаждал доказать мне, что я ошибаюсь на твой счёт. Так это твой шанс. Лучше воспользуйся им, вместо того чтобы нарываться на неприятности.       — Ты пожалеешь об этом! — дерзко выкрикнул ему в лицо Бехрам, и в какой-то момент визирю показалось, что тот сейчас набросится на него. — Я никогда не прощу тебе этого оскорбления! Кем ты себя возомнил?! Ты всего лишь раб султана, кто дал тебе право распоряжаться моей судьбой?!       — Остановитесь, паша, — негромко подал суровый голос Аяз, с нарастающим негодованием наблюдая за распалившимся чиновником. — Придите в себя! Никто не смеет разговаривать с Великим визирем в таком тоне.       Последние слова Аяза ещё даже не слетели с его губ, как Ибрагим уже молниеносно сорвался с места, вскочив с дивана, и моментально очутился перед Бехрамом вплотную к нему, так что он, застигнутый врасплох этим неожиданным нападением, успел только растерянно вздохнуть и инстинктивно отпрянуть. Уже ничуть не заботясь о собственных полномочиях, которые так или иначе имели определённые ограничения, паша с силой сомкнул пальцы на одежде бывшего чиновника в районе груди и грубым рывком дёрнул его на себя, так что на долю мгновения их одинаково напряжённые тела неаккуратно столкнулись друг с другом. По-прежнему захлёбываясь неуравновешенным дыханием, обескураженный Бехрам вскинул на Ибрагима откровенно враждебный взгляд, попытавшись было вырваться, однако немигающие глаза Великого визиря взирали так пронзительно и испепеляюще, что он счёл за благо лишний раз не шевелиться.       — Не советую испытывать на прочность моё терпение, — угрожающе прошипел на ухо оцепеневшему паше Ибрагим, внутренне упиваясь минутой своего неоспоримого превосходства. — Тот, кого ты назвал рабом, — самый могущественный государственный деятель в этой империи, на котором держится всё. Мне достаточно только слово сказать — и повелитель вынесет приговор о твоей казни. Ты этого хочешь? Скажи.       — Не хочу, — через силу выдавил из себя Бехрам с явным презрением в дрогнувшем голосе.       — Я так и думал, — с умело замаскированной насмешкой хмыкнул Ибрагим и с притворной осторожностью выпустил из пальцев одежду чиновника, но не отошёл от него. — Запомни, Бехрам паша, я слежу за каждым твоим шагом. Если совершишь хотя бы одну ошибку, даже самую незначительную, я лично позабочусь о том, чтобы на твоей шее затянулась петля. А за любое неосторожное слово в мой адрес ты отныне рискуешь лишиться языка. Надеюсь, теперь ты хорошо меня понял.       От Бехрама не требовалось никакого ответа, но бывший паша и так не удостоил им Великого визиря, а лишь стрельнул на него уничтожающим взглядом, прежде чем отступить и, превозмогая протесты уязвлённой гордости, задержаться перед ним со склонённой головой. С беззастенчивой внимательностью Ибрагим скользнул по его приниженной позе придирчивым взглядом и затем, оставшись вполне довольным собой и исходом этой перепалки, небрежно взмахнул рукой в сторону двери.       — Свободен, — веско бросил он, отворачиваясь. — Собирай вещи. В ближайшее время, как только я сообщу повелителю о своём решении, ты уедешь из Стамбула.       К счастью, Бехраму не пришлось повторять приказ дважды: не сказав больше ни слова, он порывисто развернулся спиной к визирю и стремительно покинул зал Совета, снова оставив Ибрагима наедине с недоумевающим Аязом, всё ещё шокированным неподобающим поведением бывшего паши. Несвоевременное появление Бехрама, хотя и немного позабавило зудящее честолюбие Ибрагима, окончательно испортило ему настроение, так что он с некоторым раздражением понял, что даже скорое возвращение домой уже не сулит ему желаемого расслабления и хоть какой-то безмятежности. Единственное, что утешало его, — это скорый отъезд из столицы его заклятого врага, и почему-то Ибрагиму даже в голову не приходило, что повелитель может не одобрить новое назначение бывшего бейлер-бея Анатолии и настоит на том, чтобы тот остался в Стамбуле под началом Великого визиря. Казалось, с исчезновением из его жизни Бехрама дышать станет как-то свободнее, так что Ибрагим с истинным нетерпением ждал, когда его путь снова расчистится от всяких посторонних препятствий и перед ним вновь откроется прямая дорога к незабвенному величию.

***

      Среди высоких стен, сплошь обтянутых крапчатым мрамором, гораздо острее и ощутимее чувствовался первый беззлобный холод наступающей осени, заставляющий восприимчивое тело невольно сотрясаться от пронизывающего озноба: просторные террасы беспрепятственно пропускали сквозь себя режущие порывы вездесущего ветра, так что над глянцевым полом стелился подвижный воздух, а где-то под потолком слышалось тонкое завывание. Несмотря на всю эту бесконечную суету, ничего вокруг не нарушало неприкосновенного умиротворения этого пустынного места, где действительно можно было остаться в одиночестве или уединиться с кем-то вдали от посторонних глаз, не боясь разоблачения и непредвиденных происшествий. Интимная атмосфера какого-то внутреннего трепета и преданного предвкушения скорого чуда пропитала собой каждый неизведанный поворот огромного павильона, каждые таинственные извилины его тянущихся в саму вечность коридоров, и постепенно Ишарет сполна прониклась этой заряжающей энергией, что отскакивала от её горячей кожи колкими импульсами. Тщательно закутанное в утеплённый дорожный плащ тело только сначала беспомощно коченело от приникающей прохлады, а потом плотная ткань, отделанная мягким бархатом, всё-таки согрела девушку, и, вдобавок к этому, к своему тёплому боку её прижимал Камьяр, щедро делясь с нею частичкой усыпляющего блаженства. Поскольку на территорию Топкапы, в отличие от его отца, вход молодому бею был заказан, им с Ишарет пришлось искать новое место для регулярных встреч, и госпожа, знающая окрестности султанского дворца ничуть не хуже, чем сам Топкапы, довольно быстро вспомнила о таком идеальном месте, где их точно никто не сумел бы обнаружить. Выбор влюблённых пал на Мраморный павильон, величественными красотами которого Камьяр по-настоящему восхищался, поэтому сразу одобрил предложение Ишарет сделать это место их собственным личным тайником, где они продолжат видеться без каких-либо страхов и подозрений. Дабы всё выглядело более правдоподобно, сначала девушка отправилась в Топкапы вместе с отцом под предлогом того, что хочет навестить Михримах Султан, и действительно наведалась к сестре, правда, пробыла у неё совсем недолго. В то время как слуги дворца считали, что юная госпожа после визита к дочери султана вернулась домой, Ишарет втайне поехала к Мраморному павильону на первую в этом месте встречу с Камьяром, а сопровождающих её служанок и стражников, конечно же, щедро вознаградила за молчание, так что ей не приходилось опасаться предательства с их стороны. Камьяру она доверяла безоговорочно, рядом с ним она ощущала себя в полной безопасности, от одного только его словно бы случайного прикосновения к плечу или талии, чтобы ненавязчиво приобнять, по коже начинали сновать крупные мурашки, а в груди всё безнадёжно трепыхало то ли от волнения, то ли от какого-то страстного помешательства. И всё же Ишарет безумно нравилось упиваться этими совершенно новыми для неё чувствами, забывая обо всём на свете, кроме удивительных огненных глаз Камьяра, его ласкового взгляда, обещающего поддержку и защиту, проводить с ним время наедине, обсуждая взахлёб всё подряд, и просто слушать его утробный голос, не похожий ни на чей другой, украдкой любоваться его мужественной наружностью и смело грезить о каком-то далёком совместном будущем, которое пока казалось просто недостижимой мечтой.       — Понятно, почему это место называют Мраморным павильоном, — через какое-то время непринуждённого взаимного молчания произнёс Камьяр, окинув представшие перед ними покатые своды гигантского помещения восторженным взглядом. — Здесь удивительно.       — Я рада, что тебе понравилось, — застенчиво изрекла Ишарет, немало смущённая его искренней похвалой. Вдвоём они вышли на очередную широкую террасу и приблизились к краю мощной балюстрады, ни на миг не отстраняясь друг от друга. — Здесь нам действительно нечего бояться.       — А чего мы боимся? — вдруг задал вполне очевидный, но такой сложный вопрос Камьяр, опустив одну руку поверх мраморных перил, а другой продолжая греть область талии льнувшей к его подтянутому боку девушки. — Осуждения? Непонимания? Какая вообще разница, что скажут другие? Если наши чувства искренни и взаимны, почему мы должны прятаться?       — Потому что всё слишком сложно, — огорчённо вздохнула Ишарет, как всегда ощутив прилив беспомощной печали при затрагивании этой болезненной темы. — Я госпожа, дочь Великого визиря и сестры султана. Никто не отдаст меня замуж за обычного воина.       — Но ведь твои родители женились по любви, — резонно заметил Камьяр и чуть пробежался пальцами по боку девушки, словно привлекая к себе её внимание. — Я уверен, они поймут и одобрят твой выбор. Они желают тебе только добра и счастья. Почему бы нам просто не признаться в том, что мы любим друг друга?       — Это огромный риск, Камьяр, — решительно качнула головой Ишарет, переводя на друга отчаянный взгляд. — Мы не можем знать, как на это отреагирует мой отец и, тем более, повелитель. Они с лёгкостью могут отдать приказ о твоей казни за нарушение дворцовых обычаев, и тогда я потеряю тебя навсегда. Я не готова к такой боли. Пусть я лучше буду всю жизнь встречаться с тобой в тайне, зато ты будешь цел и невредим.       — Мы обязательно найдём какой-нибудь выход, Ишарет, — убеждённо пообещал Камьяр, чуть подавшись к молодой госпоже, так что та ощутила на своём лице ласкающие струи его ароматного дыхания. — Пока мы вместе, нам ничего не страшно. Я с тобой до конца.       — Спасибо, Камьяр, — растроганно улыбнулась Ишарет, невольно сдерживая поверхностное дыхание, и рассеянный взгляд её поневоле скользнул чуть ниже по его заросшей короткой щетиной щеке, на пленительно изогнутые губы. — Я тебе верю.       Точно движимые каким-то взаимным непреодолимым притяжением, они несколько томных мгновений неотрывно глядели друг другу в глаза, без труда считывая в чужих затаённых глубинах те самые отголоски подавленного жаркого желания, и у каждого прежде спокойное дыхание вдруг застопорилось, задёргалось в груди, будто попавшая в тугую сеть коварного ловца перепуганная рыба. Больше следуя неосознанным порывам собственного тела, чем задумываясь над своими действиями, Ишарет заторможенно развернулась навстречу Камьяру, и тут же их одинаково вытянутые станы мягко соприкоснулись, отчего девушка робко вздрогнула. Крепкая ладонь бея с талии переместилась ей на поясницу, более ощутимо прижимаясь к шуршащей одежде, точно стремилась прожечь её насквозь силой своего тепла, чтобы добраться до беззащитной кожи. Безропотно поддаваясь проснувшемуся внутри неё страстному влечению, Ишарет привстала на цыпочки, уже с окрепшей смелостью прильнув своим трепещущим телом к натренированному стану Камьяра, и не сговариваясь они вместе склонились друг к другу, так что расстояние между их чуть приоткрытыми губами неумолимо сократилось. Мысленно объятая непреодолимым вожделением Ишарет уже рисовала себе всевозможные романтические сцены, воплощающие её заветные чаяния в самых ярких красках, но внезапно в голове у неё что-то оглушительно щёлкнуло, заставив замереть в ничтожном шаге от назревшего поцелуя. Подобно ей, напротив неё в столь же смущённом замешательстве застыл Камьяр, больше не предпринимая попыток сблизиться до окончательного воссоединения, и, встретившись растерянным взглядом с его округлёнными глазами, девушка вдруг испытала прилив жгучего стыда к пылающим щекам. Какая же она глупая! И какой дьявол дёрнул её так поторопиться? Что теперь подумает о ней Камьяр?       Разом они оба отпрянули друг от друга, будто обожглись, и ладонь молодого бея тотчас отдёрнулась от поясницы Ишарет, внушив ей немалое огорчение. Охваченные одинаковым смятением и скованные сильнейшей неловкостью, они поспешно отступили на допустимое расстояние, пристыженно пряча глаза, и неперебой залепетали что-то невразумительное, чтобы хоть как-то сгладить возникшее стеснение. Сжигаемая изнутри пылким огнём, Ишарет наотрез отказывалась поднимать виноватый взгляд на Камьяра, и он, похоже, терзался похожей растерянностью, поскольку старательно прятал от неё взор, так и норовя отвернуться.       — Что ж, — стеснённо кашлянул он, украдкой прочищая голос. — Может, продолжим прогулку?       — Да, конечно, — торопливо бросила Ишарет, скользнув ладонью по своему предплечью, и украдкой покосилась на юношу оробелым взглядом. — Только… Мне нужно немного побыть одной. Ты не против?       — Нет-нет, что ты, — покачал головой Камьяр, и в его глазах девушка распознала безусловное понимание, от которого ей сразу стало немного легче. — Я тогда… Побуду пока здесь. Как захочешь, возвращайся.       Неопределённо кивнув, Ишарет несколько неуверенно отступила от бея, оставляя его за спиной, и затем направилась в глубь мраморного коридора шаткой походкой, ничего не видя перед собой. Почему-то эта мелочная случайность, ставшая результатом обычного мимолётного заблуждения, откликнулась в её задетой душе глубинным непониманием, и теперь она отчётливо ощущала, что нуждается в одиночестве, чтобы как следует всё обдумать. В ушах у неё ещё звенели смелые заявления Камьяра о том, что они должны раскрыться в своей взаимной любви, и чем дольше молодая госпожа размышляла об этом, тем тяжелее становилось у неё на сердце от жуткого нехорошего предчувствия. Была ли она готова обнажить перед своей семьёй эту неприемлемую для высшего общества связь? Могла ли она мужественно и стойко встретить возможные испытания и не дрогнуть перед лицом неизбежных последствий этого рокового решения? Раздражённо встряхнувшись, Ишарет только ускорила шаг, словно те самые надоедливые мысли, сводящие её с ума, неотступно гнались за ней по пятам, дыша ей в затылок, и ноги сами вынесли её в ту часть необъятного павильона, в которую она до сих пор ещё никогда не забредала.

***

      Совершенно незнакомый коридор, сплошь затянутый каким-то зловещим полумраком, как-то неожиданно предстал перед потерянной Ишарет, которая настолько погрязла в своих невесёлых мыслях, что совсем забыла следить за дорогой и, видимо, всё-таки свернула в неприметный поворот этого бесконечного лабиринта, куда ей точно не следовало забредать, чтобы не заблудиться. Как ни странно, запоздалое осознание того, что где-то там, снаружи, остался в полном одиночестве Камьяр, наверняка сильно волнующийся за неё, ничуть её не обеспокоило, и гораздо больший интерес для неё теперь представляла странная деревянная дверь впереди, располагающаяся сразу за углом узкого коридорчика. Со стороны этот неприметный вход выглядел немного подозрительным, словно специально выдолбленным в таком захолустном месте огромного здания, и юношеское нетерпеливое любопытство боязливо взбодрилось в груди затаившей дыхание Ишарет, норовя в любой момент воспылать неугомонной тягой к очередным непредсказуемым приключениям. Нет, ей вовсе не было страшно: почему-то её не покидала непоколебимая уверенность, что в Мраморном павильоне, кроме неё и Камьяра, больше не таилось никаких неприкаянных путников, и щекотливая мысль, что где-то в глубине необъятного помещения мог прятаться кто-то ещё, причём настроенный не очень доброжелательно, посетила бы девушку в самую последнюю очередь. Негромко вздохнув, точно справляясь с безудержным возбуждением, Ишарет осторожно приблизилась к одинокой двери и вдруг отчётливо ощутила, будто нечто, не поддающееся объяснению, но непреодолимо влияющее на неё извне, вкрадчиво призывает её из этой комнаты, скрытой от неё, однако отчаянно желающей, чтобы туда вошла именно она. Подобное состояние оказалось для молодой госпожи не новым: в последнее время она всё чаще ловила внутри себя эти мистические ощущения чужого присутствия, постороннего влияния, какого-то всеобъемлющего могущества, одновременно пугающего своей настойчивостью и заслуживающего того, чтобы всецело довериться ему. Увы, эти неуловимые чувства Ишарет до сих пор не могла объяснить даже самой себе, поэтому просто списывала всё это на особое обострение своей и без того безупречной от рождения интуиции, которая никогда за все годы её недолгой жизни ни разу не подводила её. Вот и сейчас, тихо приблизившись к порогу незримого ей помещения, она окончательно уверила себя в том, что слушает исключительно собственную интуицию: неизвестно, для чего и зачем, но почему-то ей нужно было попасть в эту комнату, даже если на самом деле в ней не крылось ничего особенного.       Лёгкое удивление оживлённо заворочилось на дне увлечённого существа Ишарет, когда она обнаружила, что деревянная дверь, отдалённо напоминающая те, что замыкают господские покои в самом Топкапы, стояла чуть приоткрытой, словно ждала незваную гостью и молчаливо приглашала её войти. Тихо сглотнув, чтобы побороть неуместное волнение, она мягко толкнула податливую створу ладонью, и та без всякого труда отодвинулась в сторону с едва слышным протяжным скрипом, освобождая одинокой девушке проход в небольшое помещение, утопающее в такой же глухой полутьме, лишь немного разбавленной естественным дневным светом, что беспрепятственно проникал внутрь сквозь единственное решётчатое окно, не до конца занавешенное полупрозрачными шторами. Сразу переступившей порог Ишарет бросилась в глаза длинная ровная полоса белёсого сияния, ослепительно бьющая из дальнего окна, и оттого другие углы комнаты, до которых не добиралось всевидящее солнечное око, чудились ещё темнее и таинственнее, а разглядеть вокруг какие-либо предметы скромного интерьера становилось гораздо сложнее. Что больше всего прочего поразило молодую госпожу, так это почти полное отсутствие вокруг какой-либо мебели: казалось, эта комната давно стояла необитаемой. Бархатный ворс старого персидского ковра заглушал осторожные шаги девушки, пока она взвешенной поступью пробиралась в глубь узкого помещения, беспрестанно оглядываясь и цепляясь настороженными глазами за любую неверную тень около голых стен, дышащих вязким холодом. Внезапно внимательный взор её, навострённый до предела, упёрся прямо в чей-то высокий тёмный силуэт, застывший аккурат около зашторенного окна, и сердце в груди у Ишарет испуганно ёкнуло, а в суетливом сознании мгновенно стрельнула одна-единственная разумная мысль — надо уходить, пока этот незнакомец не навредил ей. То был человек — потрёпанный чёрный плащ, полностью скрывающий его тело от постороннего взгляда, мешал в точности распознать все подробности его фигуры, но выглядел он жилистым и хрупким, при этом значительно превосходя Ишарет в росте. Несвоевременное узнавание лишь спустя несколько повисших в невесомости мгновений поселилось в воспрянувшем сердце госпожи неуёмным трепетом, так что всё её тело крупно вздрогнуло, точно её с размаху забросили на глубину ледяного водоёма, и невольно она попятилась, не сводя с неоспоримо знакомого ей посетителя комнаты застывшего взгляда, в котором предательский страх смешивался с затаённым любопытством. Этот широкий капюшон, полностью скрывающий его лицо, эти пронзительные глаза, смотрящие прямо в душу, эта нарочито непринуждённая поза, излучающая хладнокровную уверенность, — всё это Ишарет неизбежно вспомнила, моментально вернувшись в тот злополучный день, когда словно бы случайно пересеклась с этим странным бродягой впервые, когда услышала от него загадочные слова, на долгое время лишившие её спокойного сна. И вот теперь они снова встретились, и Ишарет ничуть не сомневалась, что на самом деле это далеко не совпадение. Он ждал её, знал, что она придёт. Призывал её к себе, хотел, чтобы она нашла его. И сейчас, когда молодая госпожа, сама того не ведая внимая его далёкому зову, наконец предстала перед ним, его беззастенчиво цепкий взгляд так и мерцал скупым удовлетворением. Создавалось впечатление, что укоренившееся между ними напряжённое молчание длится уже целую вечность, а они всё смотрели друг на друга, не отрываясь, не смея разорвать крепкий зрительный контакт, и никто из них не шевелился, будто скованный непреодолимой силой, создающей между ними невидимую стену.       — Здравствуй, госпожа, — неожиданно прозвучал среди пустынного пространства знакомый утробный голос бродяги, разносимый по высокому потолку и узким стенам гулким эхом. — Я знал, что ты придёшь. Я ждал тебя.       — Кто Вы такой? — заторможенно выдавила Ишарет первый пришедший на ум вопрос, упорно стараясь не поддаваться гипнотизирующему влиянию его проницательного взора. — И почему Вы преследуете меня?       — Преследую? — едва слышно усмехнулся незнакомец, никак не изменив своего ровного тона. — Разве ты не сама сюда пришла? Признайся, ты искала меня. Хотела встретиться со мной ещё раз.       — Вот как? — рискнула поддержать его скрытую игру Ишарет, попытавшись подделать непринуждённое выражение в дрогнувшем голосе. — И для чего, как Вы думаете, мне это понадобилось?       — Чтобы узнать ответы на свои вопросы, — всё так же невозмутимо отозвался бродяга, плавным движением склонив голову к плечу. Благодаря своему тёмному одеянию он почти полностью сливался с окрестным тусклым полумраком, и лишь заглядывающий в оставленную между занавесками щель дневной свет причудливо подсвечивал его недосягаемое лицо.       «А ведь он прав. Аллах Всемогущий, он совершенно прав».       Удушливый ком подкатил к горлу оторопевшей Ишарет, так что на миг у неё сбилось дыхание, и она, вопреки собственному желанию, не сумела заставить себя произнести хоть слово: на несколько мучительных мгновений ею завладело омерзительно нервное состояние, близкое к настоящей панике. А странный незнакомец, словно и не замечающий одолевающих госпожу смятенных чувств, как ни в чём не бывало сошёл с места, отступив от окна, и сделал пару сдержанных, но уверенных шагов в её сторону, при этом не выказывая никаких признаков вызывающей враждебности. Конечно, нельзя было предугадать, что он прятал за широкими полами своего чёрного плаща, однако оцепеневшая Ишарет всё равно не отпрянула, хотя обострившийся инстинкт самосохранения в исступлении кричал внутри неё, требуя позаботиться о своей безопасности. Бродяга не стал подходить слишком близко, и это уже немного утешило растерянную госпожу, и, дабы напомнить этому самоуверенному самозванцу о своём высоком статусе, она смело расправила плечи и вскинула голову, впервые посмев открыто встретить его бесцеремонно изучающий взгляд.       — Откуда я знаю твоё имя? — размеренно заговорил незнакомец, пускаясь в обход неподвижной девушки медленным шагом и соблюдая допустимое расстояние. Его вкрадчивый голос постепенно перемещался вокруг неё вслед за своим обладателем, поневоле усыпляя своей строгой мелодичностью. — Была ли та встреча на рынке случайностью, или так было угодно самой судьбе? Откуда в тебе эти новые чувства? Почему тебе кажется, что тьма разговаривает с тобой, а ты способна понимать её? Почему тебя одолевает странное предчувствие, которое ты не в силах обуздать? Почему, в конце концов, всё это происходит именно с тобой, если в тебе нет ничего особенного?       — И Вы тот, кто знает ответы? — невольно перейдя на поверхностный шёпот, пролепетала Ишарет, мимолётно зажмурившись, когда бродяга бесшумно проскользнул у неё за спиной.       — Я тот, кто знает тебя, — ровный голос ненавязчиво вплетался в чужой восприимчивый слух, убаюкивающе лаская его. — Знал ещё до твоего появления на свет. Много лет назад в эту самую комнату приходила твоя мать. Спрашивала меня о ребёнке, которого носила под сердцем. Именно тогда я впервые увидел тебя, почувствовал твою силу. Именно тогда я понял, кем тебе суждено стать. Ишарет — так тебя должны были звать. Ишарет — «знак», «знамение». Твои родители думали, что ты была ниспослана им Аллахом, чтобы вернуть счастье в их дом. Но никто из них и не догадывался, что тебе предназначено всё изменить.       — Я… Я не понимаю, — окончательно запутавшись в том, что услышала, призналась Ишарет и с нескрываемым недоумением воззрилась на незнакомца, когда он снова очутился перед ней. — Откуда Вам всё это известно? Кто Вы?       — Я такой же, как ты, маленькая госпожа, — степенно пророкотал бродяга, и в его незыблемом тоне забрезжил слабый намёк на призрачную улыбку. — Знающий больше других, но не способный что-либо менять. Я тот, кто видит грядущее, помнит прошедшее и существует в настоящем. Я тот, кто повелевает тьмой. Вода — моё зеркало, мой проводник. Тени — мои верные друзья, мои посланники. Моё имя Якуб — «идущий следом». Я преследую будущее так же, как меня самого преследует прошлое.       — Вы прорицатель, — догадалась внимающая каждому его слову госпожа, хотя голова у неё уже невыносимо гудела от столь мощного потока новой информации, которую она порой отказывалась воспринимать. — Но… Разве Ваши предсказания — это не обман? Разве Вы не играете с верой доверчивых людей, чтобы получить от них деньги?       — Я только стараюсь принести пользу, — как-то уклончиво ответил Якуб. — Каждый помогает этому миру, как может. К сожалению или счастью, я умею только это. Но если тебе нужно живое доказательство того, что мои видения правдивы, взгляни на себя. Ведь это я предрёк твоё появление на свет, златовласая госпожа.       Чем больше говорил этот непредсказуемый бродяга, тем ощутимее в сжатом от волнения нутре Ишарет распалялось бесконтрольное пламя истинного потрясения, обжигая её внутренности смертоносными языками. С одной стороны, она действительно была готова чуть ли не беспрекословно поверить каждому его слову, просто потому что он производил впечатление уверенного в своих убеждениях и способностях человека, но с другой — какая-то вразумительная часть её плывущего в невесомости сознания продолжала сопротивляться его вездесущему покровительству, безнадёжно пытаясь избавиться от его беспрестанно звучащего в ушах завораживающего голоса. Было бы глупо отрицать, что этому Якубу, кем бы он ни являлся на самом деле, удалось с пугающей точностью описать все неразборчивые эмоции Ишарет, которые она привыкла списывать на усталость, задумчивость, тревогу, от которых всегда убегала, потому что боялась встретиться с ними лицом к лицу. А он, едва знающий её, увидевший её всего второй раз в жизни, сумел так искусно, безболезненно и глубоко проникнуть в её смятенную душу и разглядеть в ней нечто такое, что госпожа до сего дня упрямо подавляла в себе. Вцепившись в эту скрытую силу со всем возможным неистовством, он неустанно вытягивал её на поверхность, а вместе с ней и страшные воспоминания, навеки заклеймённые Ишарет как запретные, положившие начало её внутреннему расколу, ставшие причиной её многочисленных предположений и сомнений. Вещий сон о белом коне. Смерть Валиде Султан. Горестное помешательство матери.       — Ты можешь отрицать это и продолжать убегать, — продолжал Якуб, незаметно сокращая расстояние между ним и молодой госпожой. — Но истину не изменить, как бы ты ни пыталась. Всё это происходит с тобой не просто так, маленькая госпожа, а потому, что ты особенная. Ты имеешь дар свыше, такой же, как у меня. И тебе самой судьбой предназначено продолжить моё дело.       — Правда в том, что я действительно не такая, как все, — негромко призналась Ишарет, не сводя с прорицателя задумчивого взгляда. От прежнего трепета при виде него не осталось ни следа, так что она позволила ему подойти ближе. — Я давно это поняла, но не могла объяснить. А теперь… Выходит, что я могу видеть будущее. Звучит невероятно.       — Тебе сейчас нелегко, я знаю, — понимающе кивнул Якуб, и впервые в его бесстрастном тоне затеплилось что-то, похожее на сочувствие. — Но ты не обязана справляться с этим в одиночку. Если оставить твою силу без должного контроля, в конце концов ты сойдёшь с ума. Я могу помочь тебе. Помочь обуздать этот дар и научиться управлять им. Разумеется, если ты захочешь познать эту часть себя. Если признаешь её существование и позволишь ей быть.       — Я должна как следует подумать, — спустя несколько мгновений ответила Ишарет, вновь почувствовав прилив ущемляющих предубеждений. — Вы дадите мне немного времени?       — Всему и всегда нужно время, — загадочно прошелестел Якуб, а потом протянул девушке руку с зажатым в пальцах куском пергамента. — Если станешь искать меня, воспользуйся этой запиской. А пока до встречи, маленькая госпожа. До скорой встречи.       Молча Ишарет приняла клочок бумаги из худой руки прорицателя, при этом стараясь лишний раз не дотрагиваться до его длинных пальцев, и затем поспешно отступила от него и направилась в сторону выхода стремительным шагом, не желая более задерживаться в этой ставшей такой тесной и душной комнате. Затылком она продолжала ощущать, как цепкий взгляд Якуба буравит её насквозь, ничуть не стесняясь своей настойчивости, и, не испытывая никакой охоты оборачиваться, Ишарет только ускорила шаг и незамедлительно скрылась за дверью, судорожно сминая в пальцах отданную ей записку. Стоило ей оказаться за пределами судьбоносной комнаты, посреди пустующего коридора, и из груди у неё вырвался протяжный шумный вздох, после которого по рукам под тканью накидки от ладоней вплоть до плеч пробежал змеиный холодок. Внезапно почувствовав непреодолимую слабость в ногах, Ишарет неаккуратно привалилась плечом к мраморной стене, прогоняя непрошенное недомогание, и раздражённо встряхнула головой, точно пытаясь пробудиться от затянувшегося кошмара. Оставшийся по ту сторону двери Якуб определённо знал, о чём говорил. Он знал, что это была отнюдь не последняя их встреча, и где-то в глубине души Ишарет тоже знала об этом. И поэтому уже сейчас ей всё яснее представлялось, будто странный предсказатель просто не оставил ей другого выбора.