Глава II. Призрак смерти

От веры этой надлежит уму

Без доказательств мыслить; потому-то

Как аргумент — и веру я приму.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Рай, песнь XXIV

      Поначалу Ибрагим относился к предстоящему торжеству в честь обрезания младших наследников весьма скептически, подозревая, что его в первые же минуты одолеет невыносимая скука, однако на деле он почти позабыл о течении времени, увлёкшись светскими беседами с другими членами султанского дивана. Разумеется, он отнюдь не ощущал даже намёка на тот сладостный трепет, что преследовал его в тот великолепный день, когда вся столица пышно праздновала его свадьбу с сестрой султана, а сам он, находясь подле повелителя в окружении прочих чиновников, совсем как сейчас, пребывал на седьмом небе от истинного счастья, не удостаивая вниманием ни испепеляющие взгляды завистников, ни предательские разговоры за спиной. Теперь же присутствовать на подобном торжестве, по величию всё равно уступающем его никяху, для Ибрагима являлось прежде всего обязанностью и делом чести: будучи Великим визирем и правой рукой своего господина, он просто не мог позволить себе не посетить это мероприятие, пусть даже настоящих поводов для радости у него совсем не находилось. Едва ли он от всего сердца поздравил бы ненавистную ему Хюррем Султан с тем, что её подросшие дети, потенциальные соперники шехзаде Мустафы, официально вступили в права наследников, но при этом, вознося самые светлые и любезные пожелания Сулейману, Ибрагим нисколько не лукавил. Как отец троих детей, визирь сам прекрасно понимал, какая гордость заполняет сердце при виде возмужавших сыновей и похорошевших дочерей, поэтому легко представлял себе возвышенные чувства повелителя, для которого ни один из его шехзаде никогда не был более любимым и особенным, чем его братья. Конечно, при наличии нескольких наследников жестокая борьба за престол неизбежна, однако в данный момент Ибрагим не придавал этому большого значения: всё-таки сыновья Хюррем ещё слишком малы, зато Мустафа успешно справляется с управлением важнейшего санджака и пока ни разу не дал своему отцу повода разочароваться в нём. Вот и сейчас старший шехзаде, покинувший Манису специально для того, чтобы навестить братьев в такой важный для них день, непринуждённо беседовал с Аязом пашой неподалёку от навеса, под которым располагался трон Сулеймана, и вдвоём они порой над чем-то сдержанно смеялись. Какое-то время Ибрагим внимательно наблюдал за их взаимодействием, но потом интерес к этому разговору себя исчерпал, и со скрытой досадой, впервые посетившей его с начала праздника, он обвёл непроницаемым взглядом заполонивших свободную площадку перед дворцом визирей и беев, убедившись, что все они вовлечены в какие-то беседы и никто не испытывает недостатка в постороннем обществе. Со всеми своими подопечными Ибрагим уже успел пообщаться и не собирался возвращаться в их компанию дважды, поэтому ему не оставалось ничего другого, кроме как неподвижно стоять подле трона повелителя наподобие верного стража и со стороны взирать на происходящее без тени интереса в задумчивых глазах. Видимо, ему всё-таки не очень хорошо удавалось прятать зреющую внутри него скуку, потому что через какое-то время, что Ибрагим провёл в нерушимом молчании, раздавшийся рядом с ним чужой густой голос самым бесцеремонным образом вывел его из оцепенения, напомнив ему о том, что он здесь отнюдь не один.       — Вижу, тебе всё это порядком наскучило, — невозмутимым тоном произнёс проницательный Сулейман, покосившись в сторону притихшего друга снисходительным взглядом.       — Вовсе нет, повелитель, — с лёгким сердцем вильнул Ибрагим, меньше всего желая признаваться падишаху в охватившем его подспудном унынии, и даже безмятежно улыбнулся ему в подтверждение своих заверений. — Разве я могу скучать на торжестве, посвящённом Вам и Вашим шехзаде? Я всего лишь немного задумался, простите мне мою рассеянность.       — Дай угадаю, — безобидно хмыкнул Сулейман и с долей едва заметной хитринки посмотрел на друга. — Опять о делах думаешь? Неужели даже сейчас государственные вопросы не оставляют тебя в покое?       — После случившегося я просто обязан постоянно быть начеку, — с подчёркнутой уклончивостью ответил визирь, опасаясь напрямую затрагивать давно исчерпанную тему и очень надеясь, что повелитель поймёт его недвусмысленный намёк.       Как оказалось, он не прогадал: Сулейман действительно всё осознал без посторонних слов и мгновенно помрачнел, медленно отводя ставший недоступным и туманным взгляд. Хотя после той злополучной ситуации с Бехрамом пашой и его сыном минуло чуть больше полугода, до сих пор напоминание об этом очевидном предательстве неизменно влияло на настроение падишаха, вынуждая его предаваться каким-то тягостным размышлениям, что произошло и теперь, стоило Ибрагиму по неосторожности взбаламутить постыдное прошлое. Перед Сулейманом, которому Великий визирь всё же решился поведать всю правду, за исключением собственноручного убийства в борделе Бехрама (по-прежнему во дворце считали, что он погиб при загадочных обстоятельствах), подобное происшествие представало как очевидная государственная измена, да к тому же с покушением на жизнь и неприкосновенность его племянницы, так что с вынесением приговора он не медлил. Отныне, не собираясь вот так просто предавать забвению такую подлую интригу, повелитель стал ещё более дотошным и требовательным по отношению к окружающим его слугам и подданным, и некая неуступчивая подозрительность неизгонимо закралась в его благородное сердце, день за днём изъедая его беспочвенными сомнениями. Когда же тень этой недоверчивости поневоле ложилась на самого Ибрагима, он прилагал все усилия, чтобы не затаивать на государя обиды и лишь старался каждым своим поступком и решением убедить его в том, что как никто другой достоин чести быть приближённым султана. Пережитое потрясение наложило отпечаток и на Великого визиря, чуть было не потерявшего собственную дочь, и даже сейчас, не наблюдая Ишарет рядом с собой, он с трудом боролся с назревающей нервозностью, успокаивая себя тем, что её оберегает Селин, лично получившая от паши приказ не спускать с молодой госпожи глаз.       — Что докладывают приграничные беи? — наконец осведомился приглушённым голосом Сулейман, не глядя на друга. Лицо его по-прежнему оставалось во власти тёмной задумчивости, и на нём будто бы прибавилось зрелых морщин. — Иншалла, Камьяр ведёт себя тихо?       — Насколько я знаю, он не выказывает никаких признаков возмущения или агрессии, — с готовностью доложил Ибрагим и сразу ощутил прилив облегчения от того, что сумел хоть чем-то ободрить озабоченного повелителя. — Уверен, он осознаёт, какую великую милость Вы ему оказали, и не будет противиться своему положению. Если же мне станет известно о каких-то его недостойных делах, его жизнь окажется в Ваших руках.       — Я ведь пощадил его только по твоей просьбе, Ибрагим, — холодно напомнил паше Сулейман, стрельнув на него выразительным взглядом. — А потому ответственность за его дальнейшие действия отчасти лежит на тебе. Будь внимателен и не допускай того, чтобы этот предатель вмешивался в дела нашего государства.       — Ни о чём не беспокойтесь, повелитель, — развернувшись к султану, Ибрагим склонил перед ним голову. — Я всё держу под контролем. Уверяю Вас, впредь Вы никогда о нём не услышите.       Вполне удовлетворённый таким ответом, Сулейман веско кивнул, и в этот момент, к немалому воодушевлению визиря, к ним приблизился шехзаде Мустафа, который, с особым почтением поклонившись отцу, наградил пашу тёплым взглядом. Перехватив его сияющие глаза, Ибрагим не сдержал ласковую улыбку и приветливо кивнул старшему наследнику, тут же ухватившись за предоставленную ему возможность выбросить из головы всё, что связано с Камьяром.       — Повелитель, паша, — поочерёдно обвёл их вежливым взором Мустафа, словно силясь понять, к месту ли пришлось его появление. — Иншалла, я не помешал?       — Конечно, нет, сын, — поспешил заверить шехзаде Сулейман, обратив на него неподдельно мягкий взгляд, и вскоре от его хмурости тоже не осталось ни следа. Поднявшись с трона, он шагнул навстречу Мустафе и пригрел ладонями его плечи. — Мы с тобой так толком и не пообщались. Как поживаешь? Как Махидевран Султан? Она здорова?       Чтобы втянуться к завязавшийся разговор, Ибрагим подошёл чуть ближе и выжидающе воззрился на Мустафу, предвкушая его рассказы о жизни в Манисе, однако всего лишь мгновением позже мысли его разрозненно разбежались, оставив в голове зияющую пустоту. Резкая всепроникающая боль без предупреждения пронзила его спину в районе лопаток, словно в плоть ему с размаху всадили нечто острое и твёрдое, и от силы этого толчка он неаккуратно покачнулся, против воли выдавив из себя сдавленный стон. Привлечённые его странным поведением, Сулейман и Мустафа одновременно обернулись на него, и плавающим взглядом Ибрагим ещё успел заметить, как их глаза округлились в выражении несметного ужаса, и на лицах отчётливо проступила печать немого потрясения. Сам он, чувствуя постепенно ускользающую от него реальность и из последнего усилия борясь с нахлынувшей на него слабостью, уже мало осознавал происходящее и не сумел произнести ни слова: при попытке заговорить из горла вырвался лишь утробный хрип. Какая-то неведомая тяга повела Ибрагима в сторону, ноги отказывались держать его, и, наверно, он бы бесславно растянулся на траве, сломленный внезапным недомоганием, если бы бросившийся к нему Сулейман не успел вовремя поддержать его и принять на себя часть его веса. Крепкие руки повелителя подхватили Ибрагима под грудь, удержав его от падения, а в ушах у него наперебой раздавались встревоженные голоса, кажется, зовущие его по имени, но доносящиеся до него словно сквозь толщу мёртвого льда. Слов он не разбирал, несмолкаемый звон где-то в голове всё нарастал, лишая его слуха, и мучительная боль в спине стремительно развивалась, перебираясь на другие части обмякшего тела, парализуя непослушные мышцы, будто затрагивая каждую жилу. Что с ним произошло, Ибрагим так и не смог до конца осознать, прежде чем окончательно отключиться, однако щекотливое предположение копошилось где-то на дне его помутнённого сознания, и единственное, что он был способен ощутить, помимо сводящей с ума боли, — обжигающая грудь разрушительная ненависть.

***

      «Это я виновата. Предчувствия не обманули меня, но я не вняла им. Снова не послушала саму себя. Что теперь будет? Неужели Аллах позволит, чтобы такой тяжёлый грех запятнал мою юную душу? Неужели он отнимет у меня того, кого я так сильно люблю?»       Потрясение и горечь смешались в перевёрнутом нутре Ишарет, словно обломки погибшего в шторм корабля с грязной бушующей водой. Одни и те же мысли беспрестанно гуляли по её туманному сознанию, и чем чаще она обращалась к ним, тем стремительнее росло её безутешное отчаяние, а ещё больше – почти суеверный страх. Поистине пугающее осознание того, что именно она стала косвенной причиной случившегося, не давало молодой госпоже свободно дышать, и огромных усилий ей стоило не впадать в настоящую панику. Застывший взгляд её упирался в неподвижно лежащего на кровати отца, над которым в это мгновение склонился лекарь и с особой внимательностью и завидной осторожностью обрабатывал мокрой тряпкой зияющую у него на спине рану, оставленную злополучной стрелой. Само орудие преступления, которое, несомненно, было кем-то спланировано, лежало на прикроватной тумбе, погружённое окровавленным наконечником в миску с водой, и при одном только взгляде на него к горлу Ишарет подкатывала тошнота. Собственное недомогание, однако, не мешало ей испытывать щемящую благодарность к Селин, что неизменно находилась подле неё и поддерживала подругу под руку, точно та могла в любой момент лишиться чувств. Стойкое самообладание русской девушки могло лишь вызывать неподдельное восхищение: руки у неё не дрожали, окутанные мрачной задумчивостью глаза сохраняли трезвую ясность и даже некую решительность, и только её вытянутое в струнку тело сковало каменное напряжение. Поэтому рядом с ней Ишарет, несмотря на одолевающее её смятение, обретала желанное успокоение, пусть и не способное окончательно избавить её от тревог за жизнь отца.       Всем своим видом Ибрагим напоминал мертвеца: за всё то время, что лекарь кропотливо занимался его ранением, он не пошевелился и не пришёл в себя, его кожа приобрела какой-то нездоровый пепельный оттенок и лишь вокруг кровоточащей раны налилась краснотой. Врач тоже хранил нагнетающее молчание, слишком сосредоточенный на своей работе, и ни Ишарет, ни прочие свидетели этой вызывающей естественное отвращение процедуры не решались отвлекать его, хотя не отходившая от мужа ни на шаг Хатидже вся извелась от невыносимой неопределённости. Она то взвинченно расхаживала по комнате, заламывая руки, то опускалась на кровать с другой стороны от Ибрагима, чтобы убедиться, что он по-прежнему без сознания, а в покрасневших глазах у неё стояли слёзы. Даже Сулейман, непоколебимый правитель, известный своим нерушимым самообладанием, не выдерживал напора удушающего волнения за друга, которому в эти мгновения он был бессилен помочь. Ишарет хорошо видела снедающее его беспокойство, граничащее с беспомощным сожалением, читала обречённость в его застывшем взгляде, устремлённом на распростёртого на кровати визиря, и слишком доходчиво понимала, каких усилий ему стоило не терять хладнокровие в присутствии сестры, нуждающейся в его поддержке. Не будь рядом повелителя, бедная госпожа уже давно дала бы волю истеричным рыданиям, но малую долю такого необходимого утешения она находила в крепких объятиях брата. Чем дольше лекарь возился с раной Ибрагима, тем мрачнее и серьёзнее становилось лицо султана, однако он всё так же не произносил ни слова. Когда же врач наконец наложил на рану повязку и заботливо накрыл обнажённую спину паши одеялом, все без исключения в упор воззрились на него со смесью надежды и неприятного предвкушения, а подавшаяся вперёд Ишарет отчётливо услышала, как загнанно колотится её собственное сердце.       – Говори же быстрее, – с намёком на нетерпеливое раздражение потребовал Сулейман, хмуро посмотрев на лекаря. Хатидже рядом с ним горестно всхлипнула. – Мой паша поправится? Как скоро он очнётся и встанет на ноги?       – Рана довольно серьёзная, повелитель, – осторожно начал лекарь, почему-то избегая встречаться с взглядом султана. – Потребуется время, прежде чем паша сможет встать с постели. Ему нужны покой и тщательный уход. Я буду регулярно навещать его и делать ему перевязки. Иншалла, мои снадобья помогут паше поскорее выздороветь.       – Вся надежда только на Вас, эфенди, – вымученно прохрипела Хатидже, и сердце Ишарет кольнуло невыразимое сочувствие. – Прошу, спасите моего мужа.       – Сделаю всё возможное, госпожа, – сдержанно ответил врач, склонив перед ней голову. – Будем молиться.       – Ступай, – веско кивнул ему Сулейман и напоследок наградил его пристальным взглядом. – О любых изменениях сразу докладывай мне.       С почтительным поклоном лекарь удалился, и Ишарет не сразу сообразила, что её саму Селин тоже потянула к выходу, намереваясь, видимо, вывести её из комнаты. Всем своим страдающим от безысходности существом она воспротивилась такой несправедливости: ей хотелось остаться с отцом, ни на шаг не отходить от него, с трепетом отмерять его дыхание и преданно ждать, когда он откроет глаза. Ей хотелось быть рядом, исцелять его своими слезами и бесконечно возносить молитвы у его изголовья, прося Аллаха пощадить его. Казалось, стоит ей покинуть эту комнату, оторвать от Ибрагима взгляд хоть на мгновение – и сердце его тотчас перестанет биться. Однако Селин была на удивление настойчива в своём стремлении: хотя Ишарет слабо сопротивлялась, будучи не в силах осознанно владеть собой, она продолжала ненавязчиво подталкивать её к двери.       – Я должна быть здесь, – не выдержав, заявила Ишарет, резко обернувшись на подругу и предусмотрительно понизив голос до шёпота из уважения к горю повелителя и матери. – Я не могу оставить его!       – От тебя ничего не зависит, Иша, – справедливо заметила Селин, так и не выпустив её руки. – Идём же, тебе нужно отдохнуть и немного прийти в себя. Повелитель и госпожа останутся с пашой, они присмотрят за ним.       – Ох, Селин, – прерывисто вздохнула Ишарет, встретившись с твёрдым взглядом подруги печальными глазами, которые, оказывается, успели незаметно подёрнуться пеленой слёз. – Если бы ты знала, как мне сейчас тяжело.       – Я знаю, милая. Я знаю.       Покои молодой госпожи находились в соседнем коридоре, но теперь этот короткий путь чудился Ишарет невыносимо долгим, слишком далёким для того, чтобы чувствовать состояние отца и тешиться наивной иллюзией какого-то контроля над происходящим. Селин по-прежнему шла подле неё, подстраиваясь под её шаткую поступь, но с каждым шагом Ишарет становилось идти всё тяжелее: блуждающий взгляд застилала влага, а голова начинала кружиться, из-за чего мышцы сводила непреодолимая слабость. Когда она в очередной раз подняла глаза, пытаясь сопротивляться нахлынувшему недомоганию, в конце коридора вырос чей-то статный силуэт, появление которого по-настоящему застало её врасплох. Конечно, о страшном происшествии с Великим визирем уже знал чуть ли не весь Топкапы, но вряд ли сейчас было подходящее время для посетителей. Перед глазами немного прояснилось, и Ишарет смогла рассмотреть незваного гостя: это оказалась Хюррем Султан, легко узнаваемая по густой шевелюре огненно-рыжих волос и яркому наряду, в котором она была ещё на празднике. Поравнявшись с молодой госпожой, жена султана остановилась в шаге от неё, и та поприветствовала её, насколько могла, должным поклоном, что сделала и Селин, поспешно отступив назад и приняв присущую всем служанкам позу покорности. На русскую девушку Хюррем не обратила ни малейшего внимания: её преисполненный трепетной тревоги взгляд устремился на Ишарет, и она мягко коснулась плеча юной госпожи, словно пытаясь выразить поддержку.       – Мне очень жаль, что так вышло, Ишарет, – тихо проговорила фаворитка с глубинным сочувствием в воркующем голосе. – Аллах да пошлёт исцеление Ибрагиму паше. Что говорит лекарь?       – Пока ничего определённого, – не стала лукавить Ишарет: почему-то рядом с этой незаурядной женщиной её тянуло рассказать всё как есть, ничего не утаивая. – Но мой отец – великий воин, он справится. Я верю в это.       – Аминь, – тут же кивнула Хюррем, наградив девушку ободряющей улыбкой, и в её светлых глазах ей на миг почудилось некое странное выражение, которое, впрочем, мгновенно исчезло. – Иншалла, мы скоро узнаем, кто это сделал, и виновник этого страшного преступления понесёт заслуженное наказание. Ведь очевидно, что это не случайность. Отныне нам всем надо соблюдать осторожность.       На это Ишарет могла только кивнуть: непредвиденный приезд Хюррем отчего-то добавил тяжести её и без того обременённой душе, её присутствие представлялось чем-то чужим, почти неправильным, продиктованным скорее чувством своеобразного долга, чем искренними переживаниями. Много кто знал, что любимая женщина падишаха и его лучший друг не ладили между собой, так что едва ли можно было поверить, будто Хюррем в самом деле сочувствует Ибрагиму и собирается нанести ему визит из самых добрых побуждений. Но если нет, тогда для чего она здесь? Этот вопрос посетил Ишарет уже тогда, когда Хюррем как ни в чём не бывало углубилась в противоположную сторону коридора, оставив молодую госпожу позади, и та озадаченно посмотрела ей вслед, гадая, какие мотивы в действительности двигали ею. В последние годы эта обоюдная вражда между двумя самыми близкими людьми султана особенно обострилась, но даже при таком раскладе Ишарет отказывалась допускать мысль, что Хюррем могла быть как-то причастна к этому подлому покушению: столь великая и гордая госпожа не стала бы опускаться до таких грязных интриг, даже против своего злейшего врага. Так или иначе, имя того убийцы, который вот так дерзко и открыто попытался отнять жизнь у самого Великого визиря, пока оставалось неизвестным, и одно только это понимание лишало Ишарет всякого покоя: пока этот предатель на свободе, жизнь её отца по-прежнему в опасности, а это значит, что она должна быть начеку.

***

      Утопающая в неизменном полумраке комната встретила Селин всё той же гробовой тишиной, в которой слышалось лишь, как негромко потрескивают свечи, зажжённые ею же пару часов назад. Уже три дня минуло с того злополучного происшествия, когда в Ибрагима пашу прилетела неизвестно откуда взявшаяся стрела, а Великий визирь, несмотря на регулярные посещения лекаря, так и не пришёл в себя, что начинало вызывать опасения у членов его семьи. Именно Селин донельзя изведённая постоянными тревогами Хатидже Султан поручила в отсутствие врача наблюдать за состоянием паши и всячески ухаживать за ним, так что теперь дел у неё как у служанки дворца заметно прибавилось. Впрочем, она ничуть не сетовала на такие условия и просто принимала это как должное: из всех девушек госпожа решила доверить своего мужа Селин, а значит, она прониклась к ней особым расположением. Да и Ишарет немного успокоилась, когда узнала, что подруга станет регулярно навещать её отца, и каждый вечер Селин заходила к ней, чтобы поделиться своими наблюдениями, которые пока что никого не обнадёживали.       На пару мгновений девушка задержалась на пороге, прислушиваясь, не донесётся ли со стороны кровати хотя бы едва слышный стон, указывающий на то, что раненый наконец-то очнулся, однако в покоях не раздалось ни звука. Тихо вздохнув, Селин бесшумно прошла к прикроватной тумбе и поставила на неё поднос со свежими бинтами и миской с чистой тёплой водой. До этого ей поручали только проверять пашу на наличие жара, пульса и дыхания, а также проветривать комнату и менять простыни, но сегодня лекарь позволил ей самостоятельно промыть рану, поскольку не имел возможности постоянно находиться рядом с визирем. Прежде Селин никогда не приходилось делать ничего подобного, поэтому сначала это известие выбило её из колеи, но Хатидже Султан выразила жаркое одобрение относительно решения врача, чем ещё раз дала понять, что нисколько не сомневается в способностях русской девушки. Вопреки неуверенности, той пришлось согласиться, ибо ни в коем случае нельзя было оспаривать приказ госпожи, и этим вечером она отправилась в покои паши, чтобы собственноручно сделать ему первую перевязку.       Затаив дыхание Селин медленно опустилась на край матраса рядом с Ибрагимом и долго не могла заставить себя приступить: сердце стучало в груди как бешеное, словно ей предстояла какая-то немыслимая задача, а руки отчего-то дрожали, неожиданно похолодев. В конце концов, разозлившись на саму себя за такую неоправданную мнительность, она неторопливо спустила одеяло со спины Ибрагима, обнажая её, и попробовала убрать с области раны старый бинт, но у неё ничего не вышло: ткань плотно прилипла, видимо, пропитавшись засохшей кровью. С досадой вздохнув сквозь стиснутые зубы, Селин вооружилась смоченным в воде куском ваты и с его помощью увлажнила бинт, после чего предельно аккуратно сняла его со спины паши, тем самым открывая себе вид на зияющую между лопаток уродливую рану, сочивушюся свежей кровью впемеремешку с желтоватой мазью, наложенной лекарем. При взгляде на воспалённую отметину Селин не сумела подавить приступ отвращения: рана даже не думала заживать и явно нуждалась в тщательном уходе, и на мгновение она почувствовала себя по-настоящему беспомощной. Пришлось, однако, взять себя в руки, и, отгоняя прочь ненужные сомнения, девушка избавилась от старого бинта, а к ране приложила ещё одну мокрую ватку, чтобы та впитала кровь. Вероятно, эта процедура была достаточно болезненной, но Ибрагим никак не реагировал на действия Селин, точно забылся глубоким сном, и при этом его рёбра и плечи равномерно колыхались в такт неслышному дыханию. Впервые Селин поймала себя на мысли, что хотела бы сделать больше, лишь бы паша поскорее поправился, но всё, что она могла, – это с сожалением наблюдать за ним, неподвижным и безжизненным, и сосредоточенно промывать его страшную рану без какой-либо гарантии, что от этого ему станет легче. Наконец кровь остановилась, все принесённые Селин ватки оказались использованы, и по окончании этого трудоёмкого дела она с облегчением вздохнула, ощутив, как заныли находящиеся в напряжении плечи. На пальцах у неё тоже осталась кровь, вода в миске покраснела, зато отметина стала выглядеть намного лучше и даже поприятнее. Удовлетворение от качественно выполненной работы омрачалось безрадостным осознанием того, что всё это, возможно, было бесполезно, поэтому Селин, словно извиняясь, опустила на Ибрагима мрачный взгляд и легко коснулась пальцами нетронутой кожи рядом с раной.       – Крепитесь, паша, – тихо произнесла она, хоть и знала, что он её не слышал, и более ощутимо прижала ладонь к его спине, даже не успев удивиться собственной смелости. – Может, я знаю о Вас далеко не всё, но Ишарет говорит, что Вы бывалый воин, прошедший не одно сражение. Я уверена, с этим Вы точно справитесь. Мы все молимся за Вас.       Его кожа была ни горячей, ни холодной и какой-то особенной на ощупь, так что Селин даже затруднялась определить, нравится ли ей дотрагиваться до неё. Поэтому руку она не убрала, какое-то время ещё продолжая прислушиваться к своим чувствам, а потом, склонившись чуть ниже, более тщательно присмотрелась к чужой спине и изумлённо вздохнула, заметив прочертившие кожу бледные рубцы, похожие на следы давно заживших царапин и порезов. Тот тут то там виднелись эти неприметные следы, в полумраке почти незримые, и заворожённо, с особой бережностью Селин коснулась пальцами одного из них, самого длинного и наиболее явного.       – Как много шрамов, – задумчиво пробормотала она и поспешно отстранила руку, покосившись на Ибрагима, точно от одного лишь неосторожного движения он мог мгновенно проснуться. – Подобные раны для Вас привычное дело, не так ли? Я слышала историю о том, как Вы стали Великим визирем. Бросились под кинжал неприятеля, спасая повелителя, и чуть не погибли. Тогда Аллах уберёг Вас, сохранил Вам жизнь. Пусть же он и сейчас пребудет с Вами.       Как и ожидалось, ни слова в ответ, никаких признаков жизни. Подавив очередной тяжёлый вздох, Селин накрыла рану свежим бинтом, затем встала и собрала на поднос использованные ватки, готовясь уйти. Двигалась она размеренно, с расстановкой, словно нарочно тянула время: ей не хотелось покидать Ибрагима, даже на миг оставлять его без присмотра, не хотелось ощущать в душе этот мерзкий осадок мучительного сожаления, увесистого и стесняющего, будто намокшая ткань. И всё же она сделала всё, что могла, а остальное зависело уже не от неё. Напоследок Селин заботливо накрыла пашу одеялом, потом забрала поднос и уже без всяких слов направилась к входной двери, тщетно пытаясь убедить себя, что ничего в этой комнате её на самом деле не держит. Прежде чем переступить порог, она снова развернулась к кровати и с особым почтением поклонилась своему визирю, и в тот момент он действительно показался ей просто спящим.