Глава III. Сокровенная исповедь

Кто сам не сдатся, тот непобедим;

Он всё пройдёт вперёд своей дорогой:

Так вверх порыв огня неудержимым.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Рай, песнь IV

      С того дня, как Ишарет в последний раз побывала в этом доме, совершенно ничего не изменилось в его скромном, но по-своему утончённом и строгом убранстве: всё та же простая деревянная мебель, те же глиняные миски и стеклянные сосуды, заполненные какими-то жидкостями, всё тот же всепробирающий полумрак, затянутый серой дымкой, поднимающейся к низкому потолку от горящих свечей. Ей пришлось постараться, чтобы улизнуть из дворца незамеченной и добраться до непримечательной обители своего названного наставника, но теперь, когда она переступила порог прихожей, её впервые одолело столь сильное смущение, что на миг она усомнилась в успехе этой затеи и собралась тотчас уйти прочь, пока её появление ещё могло остаться в тайне. Как ни странно, дверь Якуб держал незапертой, должно быть, потому что постоянно пребывал в ожидании возможных гостей, которым требуется его помощь, поэтому Ишарет, очутившись вдали от мирской суеты стамбульских улиц, как можно тише затворила её за собой, и та, к счастью, не издала ни звука. Уже проникнув в чужое жилище, но при этом всё равно пытаясь не привлекать к себе внимание, девушка чувствовала себя похожей на вора, и от того ей мгновенно стало противно, а к щекам прилил жар от всплеска стыда. В самом деле, чего она опасается? Того, что Якуб прогонит её? Но ведь он уже не чужой ей и столько раз принимал её у себя, никогда не отказывал ей в совете и помощи.       По-прежнему балансируя на грани растущего смятения и робкой неуверенности, затаившая дыхание Ишарет, немного постояв на пороге и послушав окружившую её тишину, всё-таки осмелилась пройти в глубь дома и осторожно пересекла лёгкой походкой пустой коридор, пока не очутилась в той самой комнате, которую она помнила в мельчайших подробностях. Но и в ней никого не оказалось: привычное место за столом прорицателя пустовало, и это уже не могло не насторожить госпожу, которой совсем не нравилась эта угнетающая атмосфера мёртвого молчания и скопление ползающих по стенам дрожащих теней. Непонимающе нахмурившись, Ишарет боязливо скользнула внутрь комнаты, но никак не могла заставить себя произнести хоть слово, точно горло ей сдавили чьи-то пальцы. Наконец, когда она решила, что просто пришла в неподходящее время и Якуб, вероятно, отлучился в город по каким-то делам, и собралась вернуться обратно в прихожую, шагнув назад, за спиной у неё прозвучал знакомый глубокий голос, пропитанный нерушимой невозмутимостью:       – Приветствую, маленькая госпожа.       Испуганно вздрогнув, невольно ахнувшая Ишарет резко обернулась и едва не осела на пол от огромного облегчения, какое ей подарило долгожданное появление наставника, живого и здорового. Выросший перед ней Якуб, облачённый в неизменную простую одежду, встретил её радушным взглядом и сдержанно кивнул ей, на что она запоздало ответила таким же коротким кивком. Оставалось только гадать, откуда он только что пришёл и почему не предстал перед незваной гостьей раньше, но к его порой странным фокусам госпожа уже привыкла, так что мгновенно забыла об этом недоразумении.       – Давно ты не заходила ко мне, – всё тем же непринуждённым тоном заметил Якуб и прошёл мимо неё к своему столу, опускаясь на подушку. – Однако твоё взволнованное состояние подсказывает мне, что тебя привело какое-то срочное дело.       – Столько всего произошло, Якуб, – устало выдохнула Ишарет, снимая с головы капюшон дорожного плаща, и последовала за наставником, опустившись на колени прямо на пол напротив него. – Я просто не могла прийти, прости меня. Но ты прав. Я здесь, потому что… Потому что мне нужна твоя помощь.       – Я к твоим услугам, госпожа, – тут же отозвался прорицатель, кинув на свою подопечную такой внимательный взгляд, что той на миг почудилось, будто он уже успел насквозь изучить все её мысли. – Скажи, что у тебя случилось?       – Мой отец, – выпалила Ишарет, тут же напрягшись всем телом. – Несколько дней назад в него попала стрела. И рана не заживает, хотя лекарь денно и нощно дежурит у его постели. Мне страшно, Якуб. Похоже, снадобья врачей просто не работают! Нужно найти другой способ исцелить моего отца.       – Это была случайность? – почему-то спросил Якуб, а сам потянулся к верхней полке над своей головой, не глядя сняв оттуда какую-то баночку. – Или чей-то умысел?       – Мы не знаем, – с сожалением покачала головой Ишарет, пристально наблюдая за действиями наставника. – Ведётся расследование, но пока всё безуспешно. Но очевидно, что это сделали намеренно. Кто-то хотел убить моего отца.       Впервые она осмелилась произнести это вслух, и отчего-то дыхание застыло в груди, а мир перед глазами качнулся. Неужели это правда? Кто-то настолько ненавидит Ибрагима, что готов пойти на убийство, один из самых страшных грехов? До сих пор Ишарет понятия не имела, кому могло понадобиться так марать собственную душу, но сама она не имела никакой возможности как-то помочь поискам преступника, поэтому ей, как и её матери, приходилось просто ждать. Ещё с того дня, как ей явилось пугающее видение о судьбе отца, госпожа больше ни разу не гадала о нём и не пыталась заглянуть под завесу его будущего – боялась увидеть там что-то, намекающее на его скорую смерть. Уж лучше ей, как простым смертным, смиренно сносить тяжесть неопределённости, чем мучиться надуманными страхами, порождёнными её так называемым даром.       – Значит, ты полагаешь, что у меня есть лекарство, способное помочь Великому визирю? – спустя несколько мгновений прямо спросил Якуб, продолжая возиться со своими склянками: из одной в другую, более маленькую, он перелил какую-то бордовую жидкость, а потом подсыпал туда странного порошка, напоминающего охру. – Поэтому ты пришла ко мне?       – Да, Якуб, – кивнула Ишарет, внутренне испытав облегчение от того, что провидец сам догадался о её намерениях. – Я знаю, тебе это по силам. Прошу, сделай что-нибудь, помоги ему! Только ты можешь спасти Ибрагима.       – Не я. Ты его спасёшь.       Сперва Ишарет показалось, будто она ослышалась. Слова наставника, сказанные таким ровным голосом и с таким серьёзным лицом, на несколько мгновений лишили её дара речи.       – Что? – только и смогла выдавить ошеломлённая госпожа, когда первый приступ изумления миновал её. – Каким образом? Что я могу сделать? Я же совершенно ничего не смыслю в врачевании!       – Это и не нужно, – спокойно возразил Якуб и протянул ей ту самую склянку, которую предварительно запечатал деревянной пробкой. – Вот снадобье, которое поможет. Но само по себе оно бесполезно. Ты должна развести его в небольшой миске с водой, а потом, стоя над кроватью паши и держа миску над раной, произнести слова заговора: «Вода да смоет кровь. Земля да впитает боль». Повторишь это трижды, затем промоешь рану этим настоем.       – Но Якуб… – окончательно смешалась Ишарет, заторможенно принимая поданную ей баночку и почти не слыша объяснений наставника из-за грохота собственной крови в ушах. – Я не знахарка, я не такая, как ты! С чего ты взял, что заговор, произнесённый мной, сработает?       – Потому что ты такая же, как я, – твёрдо произнёс Якуб, ответив госпоже проникновенным взглядом, и затем наклонился к ней через стол, сжав ладонями её плечи. – Пора тебе уже начать верить в себя, Ишарет. Твоя вера и твёрдость твоего духа – вот что спасёт твоего отца. Не сомневайся и не оглядывайся, просто действуй. Действуй, пока не стало слишком поздно.       Эта фраза словно сбросила с Ишарет мутную пелену навязчивых сомнений, и неожиданная решимость заполнила собой всё её взвинченное существо, заставив её приободриться. Неважно, сработает этот заговор или нет, она должна была попробовать, сделать хоть что-то для спасения жизни отца. Теперь вся надежда оставалась лишь на неё, и Ишарет с силой сжала в холодных пальцах заветную склянку, мысленно пообещав себе, что справится, чего бы ей это ни стоило.

***

      Как и ожидалось, в покоях раненого оказалось пусто, как и во всём дворце в преддверии скорого отхода ко сну, так что пройти к комнате незамеченной для Ишарет не составило большого труда, и опять она почувствовала себя чужой в стенах собственного дома, словно собиралась совершить нечто незаконное. Ей было крайне важно, чтобы никто из близких не застал её за произнесением заговора: начнутся неудобные расспросы, к которым она определённо не готова, накопятся несвоевременные подозрения, особенно со стороны её восприимчивой матери, или её заклеймят странной, приверженицей ведьминского искусства и магии, что считалось большим грехом и надруганием над религией. Дабы избежать всех этих ненужных осложнений, Ишарет соблюдала строгую секретность в своём щепетильном деле, поэтому, когда на её пути в коридоре вплоть до самых дверей покоев ей никто не встретился, она вздохнула с облегчением и поскорее нырнула внутрь, где наконец-то смогла перевести дух.       Следуя указаниям Якуба, молодая госпожа развела смесь в воде, а полученный раствор принесла в миске, предварительно закутав её в ткань и решив обойтись без подноса, чтобы не привлекать лишнее внимание. Бесшумно затворив за собой дверь, она обернулась на кровать, где всё так же неподвижно лежал её отец, и тут же испытала знакомый прилив беспомощного отчаяния, так что руки, в которых она держала заветный настой, мелко затряслись. Новая вспышка слёзных сомнений затопила её лёгкие вместе с очередным прерывистым вздохом, однако девушка, с некоторым усилием обуздав недопустимую нерешительность, мысленно приказала себе оставаться сильной ради отца и Якуба, который искренне верил, что она справится. Медленно Ишарет прошла к постели Ибрагима, не сводя с него умоляющего взгляда, будто под прицелом её немигающего взора он мог немедленно пробудиться, и затем опустила на тумбу тщательно завёрнутую миску, неторопливо освободив её от лоскута ткани. Взяла в ладони жестяную посуду, показавшуюся ей тяжелее, чем отлитый из золота канделябр, приблизилась вплотную к кровати и задержала миску аккурат над раной Ибрагима, покрытой щедрым слоем свежих бинтов, судя по всему, сменённых совсем недавно. Минуло ещё несколько затянутых мгновений, прежде чем Ишарет осмелилась приступить к заговору: ей всё чудилось, что, намереваясь произнести сказанные Якубом слова, она тем самым собирается заглянуть за грань чего-то сверхъестественного, недоступного человеку, того, с чем не пристало соприкасаться простому смертному. Но Ишарет и не была обычной – она была прорицателем, ей подчинялось будущее, она умела разговаривать с грядущим и видеть то, чего ещё не случилось. Так почему она должна бояться этой потусторонней силы, если она – часть неё? Миска едва заметно дрожала в её холодных пальцах, но сокровенные слова так и не слетали с её губ, продолжая бесцельно ворочиться где-то в мыслях. Однако потом лихорадочный взгляд Ишарет зацепился за неподвижно распростёртого на кровати отца, за его бледное лицо и закрытые глаза, и острая горечь впилась ей в грудь подобно стреле, выбив из неё весь воздух. Вот ради кого она пошла на это, вот за чью жизнь она борется. Разве её любимый отец не стоит того, чтобы рискнуть, пожертвовать чем угодно, решиться на какие угодно жертвы, если они способны спасти его от смерти? Глубоко вздохнув, Ишарет с силой сжала в ладонях миску, подавляя предательскую дрожь в руках, и закрыла глаза, обращаясь к самым затаённым уголкам своей души – туда, где теплилась её связь с иным миром.       – Вода да смоет кровь, – проникновенно зашептала она, вкладывая в эти слова всю согревающую её веру. – Земля да впитает боль.       Как и наказал Якуб, госпожа произнесла эту фразу трижды, с каждым разом вдыхая в неё всё больше возвышенного упования и мистического трепета, словно во время молитвы, а потом, аккуратно обнажив рану отца, принялась промывать её настоем, стараясь действовать достаточно размеренно и вдумчиво, чтобы снадобье точно сработало. Проговорив вслух заговор, она не ощутила ничего необычного, однако утешала себя тем, что нужно просто набраться терпения и подождать: она всё сделала правильно, теперь оставалось только надеяться на милость Аллаха. До этого Ишарет никогда не видела рану отца вблизи, но старалась не зацикливать внимание на её ужасающем внешнем виде и вскоре столь глубоко погрузилась в свою монотонную работу, что напрочь отрезала себя от всего остального мира. Поэтому, когда в пределах комнаты совершенно бесшумно и слишком внезапно объявился ещё один наблюдатель, беспардонно пожирающий её немигающий взглядом, она никак не отреагировала на произошедшие вокруг неё перемены, подсказывающие ей, что в покоях Ибрагима она уже не одна.       – Что ты делаешь?       Неожиданно прозвучавший за спиной Ишарет резкий голос Селин настолько испугал её, что она порывисто подскочила с кровати, едва не обронив миску и не пролив её содержимое, и развернулась навстречу подруге, что замерла с другой стороны постели, меряя её каким-то странным взглядом. Значение его молодая госпожа истолковать затруднялась, да и царящий в комнате вечерний сумрак слишком глубоко оттенял её худое лицо, так что на нём читалось лишь решительное непонимание, заставившее девушку испытать мгновенный укол совести. Скрываться и прятаться от лучшей подруги казалось ей таким же мерзким и предательским, как если бы на её месте был кто-то из её семьи, поэтому, когда приступ замешательства миновал, Ишарет негромко вздохнула, пристыженно потупив взор, но не сразу смогла найти в себе мужество ответить на этот прямой вопрос.       – Я уже перевязывала рану этим вечером, – снова заговорила Селин, так и не дождавшись ответа, но теперь её голос звучал чуть мягче, а в глазах зародилось любопытство. – Или лекарь дал тебе какое-то снадобье, способное помочь паше? Если это так, не молчи, расскажи, что это!       – Это лекарство действительно поможет моему отцу, – не стала лукавить Ишарет, обратив на окрылённую надеждой Селин проницательный взгляд, но потом снова опустила глаза, внутренне приготовившись произнести самое главное. – Но… Не лекарь дал мне его. А Якуб эфенди.       – Кто такой этот Якуб эфенди? – в недоумении нахмурилась подруга, приковав к миске подозрительный взгляд. – И с чего ты решила, что ему можно доверять?       – Это мой друг, – успокаивающе посмотрев на подругу, терпеливо объяснила Ишарет, и сердце у неё как-то по-особому сладостно ёкнуло при этих словах. – И я ему верю. Не бойся, он известный знахарь Стамбула и знает много чудодейственных настоев.       – Знахарь, значит? – подозрение в больших глазах Селин ничуть не убавилось, что уже начинало настораживать госпожу, но она не сдвинулась с места, когда русская девушка медленно обошла кровать, приближаясь к ней. – Поэтому ты что-то так самозабвенно шептала над этой миской? Может, я ничего не смыслю в врачевании, но, по-моему, даже народные лекари так себя не ведут. Что ты скрываешь от меня, Ишарет?       «Когда-нибудь она должна была узнать. Никакие тайны нельзя хранить вечно, Ишарет».       Мысленно она не раз представляла себе ту заветную сцену, когда расскажет наконец Селин о своём даре, признается ей во всём: и в умении предсказывать, и в загадочных видениях, и в встречах с Якубом. Поделится с ней всем, что носит столько времени под маской ничем не примечательной обычности, доверит ей то, что до сих пор неизвестно никому из её близких, даже Ибрагиму. И всегда в голове Ишарет этот непредсказуемый разговор заканчивался одинаково: Селин обвиняла её в скрытности и лицемерии, бросала ей заслуженные обвинения в обмане, сетовала на то, что она предала их дружбу, и в конце концов зарекалась больше никогда не заговаривать с ней. Каждый раз Ишарет вздрагивала, воображая себе тот самый миг, когда её лучшая подруга оставляет её навсегда, и торопилась прогнать прочь эти страшные мысли, не имеющие ничего общего с реальностью. Но сейчас все эти болезненные представления были близки к тому, чтобы воплотиться в жизни: вот Селин стоит перед ней, требовательно сверля её взглядом и сложив руки на груди, а она, путаясь в словах и не зная, с какой стороны подступиться к этой правде, позорно молчит, словно провинившийся ребёнок, готовый ускользнуть в любую лазейку, лишь бы его оставили в покое. Однако Ишарет вовсе не собиралась убегать. Аллах пожелал, чтобы её тайна раскрылась именно так, значит, такова её судьба. Конечно, предстоящие упрёки Селин и их скорый разлад причинят ей немыслимую боль, но даже прорицатели не в силах предотвратить то, чему суждено случиться.       – Ты знаешь обо мне далеко не всё, Селин, – спустя мучительное время напряжённого молчания негромко заговорила Ишарет и заставила себя открыто посмотреть на подругу, внимающую каждому её слову. – С самого детства я была не такой, как все. Иногда я видела очень яркие и необычные сны, но это казалось мне нормальным. А потом, когда во дворце появилась ты, я вдруг увидела сон о своей бабушке, Валиде Султан. В этом сне за ней пришёл белый конь и увёл её куда-то. И на следующий день мы получили известие о её смерти. Тогда я поняла, что это был не просто сон. Это было предупреждение. Я словно знала, что она умрёт. Знала и видела это.       Она помолчала, думая, что Селин захочет что-нибудь сказать. Но она не проронила ни слова, даже не пошевелилась – просто продолжила изучать её серьёзным взглядом и всем своим видом давала понять, что терпеливо ожидает продолжения. С одной стороны, её безмолвие действовало на Ишарет угнетающе и порождало в ней дурные предчувствия, но с другой, подруга проявляла неподдельное внимание к тому, что слышала, и это внушало госпоже призрачную надежду на желанное понимание. Испустив глубокий вздох, девушка продолжила и устремила затуманенный воспоминаниями взгляд на одну из свечей, сразу почувствовав, что ей стало легче говорить.       – Я терялась в догадках, не понимала, что со мной происходит. Пока не встретила Якуба эфенди. Именно он впервые сказал мне, что я прорицатель. Он сам является таковым, поэтому взялся обучать меня этому тонкому ремеслу, и благодаря ему я теперь могу управлять своим даром.       – То есть ты кто-то вроде предсказателя? – неожиданно подала голос Селин, чуть склонив голову к плечу, и Ишарет даже опешила, заметив в её глазах проблеск настоящего восхищения. – Можешь видеть будущее?       – Я понимаю, насколько безумно это звучит, – качнула головой Ишарет, поднимая на русскую девушку потерянный взгляд. – Поэтому никогда никому не рассказывала об этом, даже своим близким. Прости, что скрывалась от тебя всё это время. И я… Я пойму, если ты не захочешь мне верить.       – Почему ты решила, что я тебе не верю? – искренне изумилась Селин, сделав шаг ближе к госпоже, и окинула её сияющим взором. – Как это, должно быть, здорово – видеть будущее! Знаешь, а я всегда мечтала о такой способности. Как много я смогла бы тогда изменить в своей жизни!       – Увы, всё совсем не так, Селин, – с горечью остудила пыл подруги Ишарет, ощутив уже знакомую холодную пустоту в груди при мысли о том, чем ей приходилось платить за такую особенность. – Да, я могу узнать будущее, если захочу, однако изменить его я не властна. Лишь Аллах может распоряжаться нашей судьбой. Тяжелее всего смириться со своей беспомощностью: тебе дано знать, что таит в себе будущее, но каким оно будет, решаешь не ты.       – Ты права, звучит невероятно, – немного помрачнела Селин, но воодушевлённый огонёк по-прежнему трепетал в её глазах, выставляя напоказ одолевающие её смешанные чувства. – Подумать только, ты – прорицатель! Хоть я не могу осуждать тебя за то, что ты так долго молчала, но напрасно ты скрыла это от меня. Я-то думала, между нами нет никаких тайн!       – Больше нет и не будет, клянусь тебе! – с мольбой воскликнула Ишарет, подавшись к подруге и крепко сжав в пальцах её ладони. – Ты имеешь право злиться, но я очень сожалею! Дело вовсе не в тебе, а скорее во мне. В том, что я боюсь самой себя. Прости меня, Селин. Прости, если сможешь.       – Да полно тебе извиняться, – с долей смущения пробормотала Селин, не отстраняя рук от ладоней госпожи, и несмело сжала их в ответ, отчего на сердце у девушки мгновенно потеплело. – Я всё понимаю, правда. И я не злюсь. Если бы что-то такое было у меня, я бы тоже молчала.       – Селин, – преисполненная глубокой благодарности, выдохнула Ишарет и в следующее мгновение заключила подругу в тёплые объятия, не зная, как по-другому выразить обуревающие её возвышенные чувства. – Спасибо тебе.       – Не стоит, подруга, – прозвучал у неё над ухом почти нежный голос Селин, по интонации которого было понятно, что она улыбнулась. – Только давай договоримся: никаких больше секретов.       И обе тихо засмеялись.

***

      – «Пока придут те очи красоты,       Что мне в слезах явились в злой юдоли,       Здесь можешь сесть, ходить здесь можешь ты.       Не жди речей моих советов боле –       Творить свободно, здраво, прямо выбор дан       Тебе, своей покорствуя лишь воле.       И мной венцом и митрой ты венчан».       Последние слова песни одиноко повисли где-то в воздухе вслед за другими, произнесёнными до этого столь же размеренно и чувственно, с трепетной интонацией какого-то божественного ожидания, которое пока не торопилось оправдывать себя. Ещё одна глава любимой «Божественной комедии» осталась позади, и негромко вздохнувшая в наступившей тишине Ишарет с нежностью скользнула пальцами по потрёпанному краю плотной страницы, исписанному аккуратным почерком отца, а потом самозабвенно прижала старую книгу к груди, словно стремясь впитать в себя исходящий от неё незримый свет. Сцена с последними словами Вергилия, с которыми он оставлял своего спутника Данте в Чистилище, неизменно казалась молодой госпоже одной из самых проникновенных и трогающих, поэтому не случайно она решила перечитать отцу именно эту главу, вызывающую у неё глубокие эмоции. Вернувшись из фантастического мира Алигьери в серую реальность, с недавних пор ставшую ещё более невыносимой, Ишарет перевела подёрнутый боязливой надеждой взгляд на лежащего рядом Ибрагима, но тот, как и прежде, не подавал ни малейших признаков жизни: на мертвенно-бледном лице не дрогнул ни единый мускул, а веки так и не затрепетали, готовясь открыться. Из последних сил сдерживая подкатившие к горлу рыдания, сломленная безутешным отчаянием Ишарет медленно закрыла книгу и отложила её на край кровати. Судорожный вздох поколебал устоявшееся вокруг безмолвие, вторя равнодушному треску пылающих в ночной темноте свечей, и сквозь приоткрытое окно подобно далёкому эху в комнату свистнул пролетающий мимо ветер и тут же умчался прочь. Рассеянно прислушиваясь к этим случайным звукам, а больше всего – к тоскливой песне собственного сердца, Ишарет склонилась над бесчувственным Ибрагимом и бережно поцеловала его в холодный лоб.       «О отец. Где же твой мудрый проводник, что вернёт тебя к нам из иного мира? Где же ты сейчас, отец? Как я тоскую без твоего голоса, без твоих глаз и твоих тёплых объятий. Мне так не хватает тебя. Почему Аллаху угодно испытывать меня такой болью? За что я наказана на этот раз?»       Всего мгновение – и Ишарет отстранилась, снова опуская на Ибрагима подёрнутый первыми беззвучными слезами взгляд, и тотчас немой изумлённый возглас застрял у неё в горле. Она так долго ждала, так долго молилась об этом мгновении, в таком исступлении мечтала о нём, что теперь, когда оно настигло её так внезапно, она не сумела выразить ничего, кроме всепоглощающего замешательства. Бездонные тёмные глаза отца пристально смотрели прямо на неё, точно вгрызались в её растерянное лицо, но при этом не выражали никакой здравой осмысленности: этот блуждающий взор, казалось, проникал сквозь госпожу и поражал силой своего напора, так что под прицелом немигающего взгляда отца Ишарет вдруг стало не по себе. Но она не отклонилась, заставила себя посмотреть в самую бездну его чуть ли не безумных глаз, и даже чуть улыбнулась, ощутив прилив той самой утоляющей боль радости.       – Отец, – чуть дрожащим голосом выдавила из себя девушка, всё ещё силясь поверить в правдивость происходящего. – Я так рада…       Не успела она завершить эту фразу, как Ибрагим внезапно дёрнулся к ней и грубой хваткой вцепился в её предплечье, чуть ли не до боли сомкнув напряжённые пальцы на руке дочери. От неожиданности Ишарет испуганно ахнула, но не стала сопротивляться и позволила отцу притянуть её вплотную к себе: горячее рваное дыхание Ибрагима обожгло её ухо, пустив по спине ледяную дрожь, и внутри у неё словно что-то оборвалось при всплеске непритворного страха.       – Я чувствую дыхание смерти, – вымученно прохрипел отец совершенно чужим, жутким голосом. – Я чувствую… Она близко. Есть тайна… Хочу снять с себя грех… Хочу уйти с чистой душой…       – Какая ещё смерть? – не на шутку испугалась Ишарет, внутренне задрожав, и непонимающе покосилась на Ибрагима. – Какая тайна? Отец, ты пугаешь меня!       – Слушай, – продолжал всё тем же глухим шёпотом Ибрагим, препятствуя дочери отстраниться. – Слушай… Я… Я и Нигяр калфа… Мы были вместе… Я люблю её. Аллах да простит меня…       Хватка на предплечье ослабла, и Ибрагим, будто разом лишившись всех своих сил, с утробным стоном завалился на кровать, закатив глаза, и снова застыл, смежив веки и безвольно вытянувшись в постели. В первое мгновение Ишарет охватила настоящая паника: порывисто наклонившись к отцу, она принялась щупать пульс у него на шее и проверять дыхание, поднося пальцы к его носу, и успокоилась только тогда, когда убедилась, что самого страшного не случилось. Теперь Ибрагим вернулся к своему прежнему состоянию, словно и не было этого кратковременного пробуждения, но сказанные им слова теснились в голове Ишарет плотным клубком, а она безуспешно пыталась их осмыслить и понять, стоит ли принимать их всерьёз или её отец просто бредил. Он и Нигяр калфа? Да разве такое возможно?! В смешанном неверии госпожа изучала провалившегося в забытьё Ибрагима застывшим взглядом, теряясь в собственных чувствах, и затем резко отвернулась, нервно закусив зубами кулак. Как ей теперь быть с этим ужасающим знанием? Как расценивать неожиданную исповедь отца, и должна ли Хатидже узнать об этом? Чем дольше Ишарет размышляла о том, что будет дальше, тем более она осознавала всю пагубность этого низкого поступка и тот неоспоримый факт, что в таком случае её отец совершил не что иное как предательство.       «О отец… Что же ты делаешь со мной? Зачем обременяешь меня своими тайнами? Зачем заставляешь выбирать? Как мне теперь быть, как сберечь нашу семью от страшного позора? Скажи, что мне теперь делать?»