Глава V. Неизбежность разоблачения

Без покаянья грех нельзя простить;

А каясь, зла желать — то два понятья

Столь разные, что — как их согласить?

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Ад, песнь XXVII

      До дворца Ишарет добралась ещё более разбитой и изнурённой. Каждую мышцу измученного тела сводило судорогой, так что очередной нетвёрдый шаг давался ей с огромным трудом. Благо, с окраины Стамбула до Ипподрома её довёз экипаж, на котором она отправилась в Топкапы, иначе она бы точно не вынесла обратной дороги и рухнула бы где-нибудь по пути, не в силах подняться. Мерный перестук деревянных колёс по лесной тропе почти убаюкал её за непродолжительное время поездки, но при этом вернулось и мерзкое чувство тошноты, а перед глазами несколько мгновений после приезда ещё маячили размытые силуэты парковых деревьев. И снова Ишарет невероятно повезло: Хатидже, видимо, была слишком озабочена состоянием мужа, чтобы обращать внимание на частые отлучки дочери, поэтому на пороге дворца её никто не встретил, кроме молчаливых служанок, что с отточенной учтивостью приняли у неё дорожный плащ. Сразу молодая госпожа, сделав над собой последнее волевое усилие, направилась шаткой поступью по знакомому коридору к покоям Ибрагима, не глядя по сторонам и не думая ни о чём другом, кроме как о нестерпимом желании поскорее увидеть отца, убедиться, что он жив и по-прежнему дышит, удостовериться, что смешанный с его кровью яд действительно утратил свою страшную смертоносную силу. Она знала, что не найдёт покоя, пока не взглянет на него своими глазами, не услышит его размеренное дыхание, не коснётся его тёплой руки, она знала, что не избавится от гложущей её тоски, пока не прозвучит вновь его раскатистый голос, окликающий её по имени. Пусть даже лекарь подтвердил, что Ибрагиму стало лучше и рана начала затягиваться, паша, точно обречённый пленник неизгонимого наваждения, всё ещё не приходил в себя, и это удручало Ишарет больше всего. Когда же тёмные дни останутся позади и снова воссияет весеннее солнце? Когда закончатся муки, когда прекратится череда постоянных несчастий?       В окутанных безмятежной тишиной апартаментах ничего не менялось: они словно существовали вне времени и пространства, как отдельный клочок бесконечной Вселенной, и представляли собой непробиваемый купол, куда не долетали оглушительные звуки внешнего мира. Возможно, именно поэтому, очутившись в его пределах, за чертой сумасшедшей и несправедливой реальности, Ишарет испытала нечто, напоминающее облегчение, и впервые за последние часы смогла свободно вздохнуть. Вязкий запах сгоревшего воска смешивался с терпким ароматом душистых травяных настоев, и эта причудливая гармония дарила молодой госпоже долгожданное ощущение безопасности, погружая её в ту самую атмосферу беспрекословного доверия и незыблемого понимания. На широкой кровати в ворохе дорогих шёлковых простыней неподвижно лежал её отец, единственный её светоч и проводник в течение всей её жизни, тот, кто не раз помогал ей мудрыми советами, тёплыми объятиями и даже тем, что иногда просто безмолвно слушал. Тот единственный, кто никогда не предавал и не предаст её, кто по-настоящему ценил и любил её, несмотря ни на что, кто был готов ради её счастья и спокойствия даже отдать свою жизнь. Он всегда был рядом, с самого детства Ишарет, сколько она себя помнила, и ещё никогда не оставлял её одну так надолго. Без него этот отчуждённый и неприветливый мир осиротел, потерял свои краски и своё обаяние, утратил свою привлекательность и больше не казался таким уж великим, необъятным и потрясающим. Чем дольше Ишарет вынужденно коротала свои безрадостные дни в оковах печального одиночества, тем острее для неё становилось отсутствие отца, тем больше она скучала по нему и не находила способов хоть как-то притупить снедающую её тоску. Словно хрупкая тень, она бесшумно приблизилась к кровати, приковав к Ибрагиму удручённый взгляд влажных глаз, и медленно опустилась на свободный матрас позади него, устроившись на локте почти вплотную к его накрытой одеялом спине.       – Отец, – тихо заговорила Ишарет, и её дрожащий несмелый голос прозвучал в абсолютном безмолвии как-то неестественно и чуждо. – Как же я скучаю без тебя, отец. Мне так не хватает тебя. Ну почему, почему именно сейчас, когда ты так мне нужен, тебя нет со мной? Я запуталась. Я потеряла саму себя и свой путь. Я больше не знаю, кто я. Кажется, меня окружают сплошные тьма и обман. Если бы только я могла рассказать тебе всё! Это бремя мне не по силам, отец. Я больше не хочу притворяться.       Она умолкла, с наивной надеждой ожидая, что хотя бы сейчас Аллах внемлет её молитвам и вернёт ей того, в ком она так сильно нуждалась. Однако Ибрагим не сдвинулся с места, с уст его не слетело ни слова, и тогда на глаза Ишарет внезапно навернулись непрошенные слёзы, засаднив по горлу и полоснув грудь огненным хлыстом. Очередной приступ надсадных рыданий теребил её изнутри, от вопиющей несправедливости, от непреодолимой беспомощности, и бороться с этими переполнившими её чувствами Ишарет больше не собиралась: слишком долго она уповала на чудо и пыталась оставаться мужественной. Бережно сжав пальцами крепкое плечо отца, обнажённое краем одеяла, она склонилась к нему и прильнула мокрым носом к его открытой спине, окропляя испещрённую бледными шрамами кожу тёплыми слезами, что сплошным потоком хлынули у неё из глаз, никак не желая заканчиваться.       – Почему я родилась такой? – судорожно всхлипнула Ишарет, самозабвенно прильнув щекой к спине безжизненно застывшего отца. – Какой мне прок от того, что я знаю будущее, если я не могу спасти тебя? Это моё проклятье. Мой грех, определённый мне по рождению. Если описанный Данте Ад существует, то мне там самое место. Будет моя душа до скончания веков страдать в восьмом круге, среди лжецов и лицемеров… О отец, как же это тяжело! Как вынести наказание за то, чего ты никогда бы не совершил добровольно?..       Не подающий признаков жизни Ибрагим всё так же никак не реагировал на душевные излияния дочери, не обратив внимание даже на то, что по его спине стекали её слёзы, прочерчивая кожу влажными дорожками. Глухие рыдания тоже отнимали у Ишарет немало сил, от них голова начала раскалываться, а в руках поселилась нервная дрожь, и в конце концов они измучили её настолько, что она безвольно обмякла на матрасе подле отца, уткнувшись мокрым лицом ему в спину. Постепенно молодая госпожа затихла, лишённая последнего самообладания, но подняться с кровати, чтобы покинуть покои Ибрагима, казалось ей невыполнимой задачей: такое родное тепло отца, исходящее от его мягкой кожи, внушало ей блаженное умиротворение, так что вскоре её потянуло в сон. Пусть пока Ибрагим не осчастливил свою семью долгожданным возвращением, Ишарет не покидало стойкое ощущение, что это случится совсем скоро, и ей хотелось быть рядом с отцом, когда он впервые придёт в себя и откроет глаза. Сколько бы времени на это ни потребовалось, она была готова проводить подле его постели каждую ночь, и тогда, быть может, Аллах сжалится над своей рабой и ниспошлёт ей хоть немного заслуженного счастья.

***

      Как всегда, не имея за собой обыкновения что-либо адекватно объяснять, прежде чем воплощать в жизнь очередную безумную идею, о которой остаётся лишь догадываться, Ишарет на следующий же день после возвращения из Топкапы снова куда-то исчезла, обмолвившись только, что это очень важно и не терпит отлагательств. Как в таком случае приходилось поступать Селин, если не прикрывать спину подруги и следить за тем, чтобы её ни в чём не заподозрили? Так было во время слепого увлечения Ишарет обаятельным Камьяром, и, судя по всему, у дочери визиря снова появились какие-то тайные дела, о которых она не считала нужным рассказывать своей подруге, хотя ещё совсем недавно они негласно условились, что между ними больше не проляжет ни один секрет. Но Селин больше не злилась: семья Ишарет переживала не лучшее время, да и после той поездки в Топкапы на встречу с повелителем молодая госпожа вернулась сама не своя, ужасно измученная, заплаканная и расстроенная. Вероятно, произошло нечто такое, что необычайно потрясло её, и ей требовалось время, чтобы прийти в себя и поразмыслить, а уже потом делиться своими тревогами с кем-то другим. Поэтому Селин, несмотря на то, что её прямо-таки сжигало неуёмное любопытство, проявляла покладистое терпение и не предпринимала никаких попыток давить на подругу ради удовлетворения своего интереса: она просто спокойно наблюдала со стороны и остерегалась вмешиваться в то, что, очевидно, её пока никак не касалось. Она доверяла Ишарет, видела смысл во всех её действиях, пусть даже не вполне вникала в их подоплёку, так что, не без тайного беспокойства, позволила ей ни свет ни заря покинуть дворец, а сама пообещала ей замять её отсутствие, если вдруг Хатидже Султан станет спрашивать, куда подевалась её старшая дочь.       Покончив с немногочисленными утренними обязанностями, Селин решила по привычке навестить Ибрагима пашу: принести ему завтрак (к которому он, впрочем, во все последние дни не притрагивался), а заодно ещё раз осмотреть его рану и убедиться, что она заживает как надо. С этой целью она направилась по одному из крайних коридоров в сторону кухни, однако какое-то подозрительное движение за поворотом, ведущим в противоположное крыло, заставило её настороженно замереть прямо посреди дороги и внимательно прислушаться. Всего мгновение назад, девушка была в этом точно уверена, она находилась в коридоре одна, и если бы кто-то шёл ей навстречу, они бы уже непременно пересеклись – значит, за этим углом кто-то прятался, явно желая остаться незамеченным. Задумчиво прищурившись, Селин подобрала подол своего простого платья, чтобы не издавать лишнего шуршания, и на цыпочках прокралась к стене, за которой начинался тот самый противоположный поворот, где со всей возможной осторожностью притаилась, усиленно стараясь не поддаваться неприятному трепетному волнению. Прежде ей ещё не доводилось подслушивать, и теперь столь опасное занятие внушало ей одновременно неуютную нерешительность и робкое возбуждение: если её, не дай Аллах, застанут за этим, то наказания не избежать, но, с другой стороны, подвернулся шанс узнать нечто, что могло оказаться очень важным. Сдерживая дыхание, Селин мельком выглянула из-за стены, придерживая пальцами короткие локоны светлых волос, чтобы не болтались у её лица, и ошеломлённо округлила глаза, наткнувшись взглядом на стройную фигуру Хатидже Султан. Меньше всего девушка ожидала подобной скрытности от самой госпожи и не сумела совладать с предельным недоумением, обнаружив её в пустынном коридоре дворца, да ещё и наедине с каким-то незнакомым ей человеком. Выглядел он не то чтобы подозрительно: самое обычное лицо, только излишне серьёзное, вдумчивые глаза и знакомая одежда из полосатой ткани, какую носили обычно евнухи и слуги дворца паши. Лишь коротко мазнув по нему беглым взглядом, Селин поняла, что перед ней один из приближённых госпожи, очевидно, кто-то из её личной свиты, и подневольное воодушевление Селин, предвкушающей какой-то интригующий разговор, немного поубавилось. Разве есть что-то странное в том, что госпожа пожелала встретиться со своим слугой с целью отдать ему какое-либо распоряжение?       Мимолётные сомнения невзначай закрутились в мыслях Селин, так и подмывая её отказаться от этой глупой затеи и перестать шпионить за своей султаншей, однако нутром чуявшая какой-то подвох девушка упрямо не сдвинулась с места и тесно прильнула спиной к стене, словно желая покрыться мраморными изразцами под стать дворцовому интерьеру. На Хатидже и её загадочного собеседника она больше не смотрела, опасаясь ненароком выдать себя, и теперь только сосредоточенно слушала, не желая упускать ни единой детали из предстоящего диалога. Обоюдное молчание длилось ещё несколько мгновений, прежде чем воркующий голос Хатидже Султан наконец оборвал его непринуждённое течение.       – Дело очень деликатное, Идрис ага, и не потерпит оплошности, – приглушённо заговорила госпожа, тщательно взвешивая каждое слово. – В последнее время моя дочь Ишарет Султан часто покидает дворец втайне от меня, и я хочу знать, куда она постоянно уходит. Ты должен проследить за ней и выяснить это.       – Как прикажете, госпожа, – отозвался дежурной фразой тот самый Идрис ага, и Селин отчётливо представила, как он склонил голову в выражении беспрекословного подчинения. – Я всё разузнаю и доложу Вам.       – Это ещё не всё, – добавила Хатидже, и её голос прозвучал жёстче. – Возьми с собой стражей. Как только найдёте мою дочь, схватите её, а заодно и того, с кем она встречается, и доставьте обратно во дворец. Надеюсь, я могу положиться на вас.       – Разумеется, госпожа, – последовал учтивый ответ. – Можете не беспокоиться, мы приведём их к Вам целыми и невредимыми.       – Прекрасно, – коротко одобрила Хатидже не без удовлетворения в властном тоне. – Отправляйся немедленно. Ишарет совсем недавно ушла, вы ещё сможете напасть на её след.       Диалог, по всей видимости, завершился тем, что Идрис ага почтительно поклонился, а потом тотчас нырнул в ближайший коридор, поскольку до Селин донеслись его целеустремлённые шаги. Услышанное просто не укладывалось у неё в голове, но больше она не могла позволить себе находиться в своём мнимо укрытии: в считанные мгновения Хатидже появится прямо перед ней, намереваясь вернуться в главный зал, и тогда ничто уже не спасёт русскую девушку от её праведного гнева. Как можно более осторожно и бесшумно, стараясь не срываться на стремительный бег, но и не идти слишком медленно, забывшая, как дышать, Селин метнулась прочь по коридору, минуя один из крутых поворотов, и почувствовала себя в относительной безопасности только тогда, когда юркнула за толстую колонну и испустила долгий вздох. Решительное непонимание, охватившее её, не уступало резкому неодобрению, с каким она возвращалась мысленно к минувшему разговору между султаншей и её слугой: никогда прежде она и не думала, что госпожа способна пойти на столь безнравственные меры, как слежка за собственной дочерью. Пусть у Хатидже могли быть на это причины, Селин категорически не поддерживала её подспудное решение и впервые с того момента, как дворец превратился для неё в единственное пристанище, была готова открыто и прямо осудить её. Ну почему, почему Ишарет взбрело в голову покинуть дворец именно сейчас?! Что будет, если Идрис ага справится с поручением и застанет молодую госпожу во время её встречи с прорицателем Якубом? Ведь тогда не только сама Ишарет и её так называемый наставник окажутся под угрозой разоблачения, но и сокровенная тайна дочери визиря, которой она до сих пор не делилась ни с кем, кроме Селин. Увы, в сложившейся ситуации Селин совсем не понимала, как ей действовать дальше и способна ли она действительно что-то сделать, чтобы помочь подруге избежать ловушки матери. У неё в подчинении не находилось ни одного слуги, не говоря уже о стражниках, да и посылать кого-то вслед за Ишарет с целью предупредить было теперь бессмысленно: Идрис ага уже отправился на её поиски и всё равно доберётся до неё раньше. В лихорадочном смятении Селин вцепилась пальцами в волосы и ещё какое-то время продолжала напряжённо размышлять, и понемногу противное ей отчаяние накатывало на неё подобно умственному помешательству, препятствуя ей думать ясно и беспристрастно. Вскоре, как бы ей ни хотелось этого не признавать, она вынужденно смирилась со своим поражением: помочь чем-либо Ишарет было выше её возможностей, и от осознания этого Селин едва не взвыла в голос. Как ей теперь поступить? Неужели совсем ничего нельзя сделать?

***

      Доверенный слуга довольно быстро справился с порученным ему тайным делом, но мысленно Ишарет надеялась, что у него ничего не получится и он вернётся к ней ни с чем – слишком тяжело было бы признать, что чудовищное знание, носителем которого она поневоле стала, оказалось неоспоримой правдой. Однако, к её огромному разочарованию и беспомощной обречённости, через какое-то время ага нашёл молодую госпожу, чтобы сообщить, что его поиски увенчались успехом, и, словно по иронии судьбы, это случилось аккурат в тот роковой вечер, когда Ишарет, совершенно измотанная физически и морально после открывшейся ей истины о Хюррем Султан и ссоры с Якубом, переступила порог дворца и не могла думать ни о чём другом, кроме как о необходимом отдыхе. Полученная от слуги информация вызвала в ней очередной всплеск бесконтрольного изумления и невыносимого отчаяния, и в тот момент только какое-то ничтожное волевое усилие отделяло её от неминуемого нервного срыва. Последующая ночь снова прошла для неё без сна, беспокойная и словно нарочно кем-то растянутая до столь неизмеримого предела, что рассвета Ишарет дождалась с трудом, а как только первые проблески встающего солнца прокрались к ней в комнату слепящими бликами, тотчас подскачила с кровати и натянула на плечи дорожный плащ. Ей предстояла очередная тайная вылазка, о которой уж точно никому более во дворце знать не следовало, поэтому даже Селин, хотя и поклялась ей больше ничего от неё не скрывать, девушка ничего не рассказала, к чему подруга отнеслась с неожиданным пониманием. Меньше всего Ишарет хотелось столкнуться с матерью, от которой не избежать пытливых вопросов, но и на этот раз её уберёг сам Аллах: пока она пересекала коридоры дворца, никто не встретился ей на пути, и это непривычное затишье она списала на чересчур ранний для всеобщего оживления час.       Дорога Ишарет вновь лежала через город, и она еле уговорила саму себя вернуться на его суетливые улицы, которые только вчера она пересекала со слезами на глазах. К счастью, извилистые и не слишком людные переулки вели её в противоположную сторону от дома Якуба, и дышать стало как-то легче, будто все горькие воспоминания затерялись где-то позади вместе с этой ненавистной ей хижиной. Солнце очень быстро карабкалось по покатому склону безоблачного неба, так что вскоре каменные тропинки, пролегающие между домами, сплошь залил набирающий силу золотистый свет, и Ишарет поспешила нырнуть на более тенистую улицу, чтобы привлекать к себе как можно меньше внимания. По её расчётам, нужный ей дом находился уже довольно близко, и овладевшее ею трепетное предвкушение подстегнуло её ускорить шаг: внутренние терзания превращались в нестерпимую пытку, и существовал лишь один способ положить ей конец. Однако, вынырнув на тот самый переулок, который она искала в соответствии с доносом слуги, молодая госпожа поневоле замедлилась, вновь предавшись лихорадочным раздумьям, порождённым глубинной тревогой. Что, в самом деле, она собиралась предпринять, оказавшись лицом к лицу с той, кто разрушила целостность её семьи? Какую она преследовала цель, решившись отыскать её прежде, чем отец встанет на ноги и не позволит дочери вмешаться в эту историю? Единственное желание, что двигало до сих пор Ишарет и толкнуло её на этот опасный шаг, – желание узнать правду, какой бы она ни оказалась. Стремление убедиться, что отец ни в чём не виноват. Инстинктивная потребность любыми способами оправдать его предательский поступок, найти кого-то, на кого можно было с чистой совестью взвалить всю ответственность за произошедшее. И в те мгновения Ишарет не думала о том, насколько справедливы её намерения. Она всего лишь хотела отстоять честь отца, пусть даже он сам был повинен в том, что таким низким образом опорочил её.       Двигаясь, точно в плену липкого сна, Ишарет и сама не заметила, как добралась до нужного адреса. Тот самый дом, который указал ей слуга, вырос перед ней подобно молчаливому грозному стражу, охраняющему покой своей единственной хозяйки: глядящий своими зашторенными окнами прямо на неё, он повернулся спиной к утреннему солнцу, так что весь его резной фасад пребывал в тени, а иссиня-чёрный силуэт падал на молодую госпожу, точно отвесный край высокой горы. Здание выглядело совсем новым и крайне изысканным, так что не приходилось сомневаться в его немалой цене, и непрошенное изумление вынудило Ишарет приоткрыть рот, пока она безмолвно рассматривала наружное убранство дома и мысленно дивилась его скромному великолепию. Поспешно встряхнувшись, она неторопливо приблизилась к входной двери, перед этим настороженно оглядевшись, и затем, резко выдохнув и собравшись с мыслями, негромко постучала. Несколько мгновений девушке пришлось постоять, дожидаясь какого-нибудь ответа, но надолго её ожидания не затянулись: вот с характерным щелчком провернулся замок, после чего дверь чуть приоткрылась на небольшую щель, сквозь которую Ишарет ясно увидела стоящую по ту сторону женщину. Голову её покрывал простой платок, из-под краёв которого выбились каштановые волосы, а тёмные глаза, почти неразличимые в полумраке, уставились на незваную гостью с откровенным замешательством, граничащим с неподдельным страхом. Разумеется, обитательница дома узнала Ишарет, и это узнавание по-настоящему потрясло её, однако дверь она не захлопнула, не торопясь, тем не менее, открывать её нараспашку. Похоже, привитое с годами, проведёнными в гареме, беспрекословное уважение к представителям Династии помешало перепуганной женщине вот так неучтиво выпроводить молодую госпожу прочь, но то, с какой подспудной мнительностью она стояла на пороге, лишь упрочило подозрения Ишарет, разбивающие ей сердце. Оставшись невозмутимой, девушка окинула оторопевшую женщину по ту сторону двери внимательным взглядом, не пошевелившись.       – Здравствуй, Нигяр калфа, – с долей властности в спокойном голосе произнесла она. – Так и будем стоять на пороге, или ты всё-таки пустишь меня в свой дом?       – К-конечно, госпожа, – заикаясь, пробормотала сконфуженная Нигяр и словно нехотя распахнула дверь, с поклоном отступая, чтобы пропустить дочь визиря. – Прошу Вас, проходите.       Сдержанно кивнув бывшей служанке, Ишарет прошла мимо неё в глубь коридора, который привёл её в просторный зал, обставленный с уютом и по-домашнему тепло. Было видно, что, живя в этом особняке, Нигяр чувствовала себя чудесно и ни в чём не нуждалась, и отчего-то при осознании этого сердце Ишарет досадливо сжалось. Несмотря на умиротворяющую и безмятежную атмосферу этого дома, она мгновенно ощутила явное неудобство, будто окружающие её стены давили на неё со всех сторон, стремясь выдворить её прочь. Но Ишарет не собиралась уходить: только не теперь, когда шанс докопаться до истины сам так удачно скользнул к ней в руки. С предельным вниманием изучив приветливое убранство дома немигающим взором, она обернулась к вошедшей вслед за ней Нигяр, лицо которой по-прежнему выражало безуспешно подавляемое недоумение.       – Располагайтесь, госпожа, – преувеличенно дружелюбным тоном обратилась она к девушке, указав ей на пёструю тахту у дальней стены. – Я могу принести Вам шербет, Вы наверняка устали с дороги.       – Ничего не надо, – с некоторой резкостью отказалась Ишарет, в упор посмотрев на бывшую калфу, и даже не подумала присесть. – Я пришла, чтобы серьёзно поговорить с тобой. Это касается моего отца.       – Ибрагима паши? – тут же догадалась Нигяр, в ужасе округлив глаза, и от страха даже побледнела. – С ним что-то случилось?       – Я всё знаю, Нигяр, – холодно произнесла Ишарет, не проявив никакого участия к беспокойству бывшей служанки, и испытала мимолётный прилив удовлетворения, когда при этих словах Нигяр мелко задрожала, а в её застывшем взгляде вспыхнуло дикое смятение. – Я знаю о вашей связи, поэтому и пришла. Я хочу услышать от тебя правду. Вы с пашой действительно… Были вместе?       Внутренне она приготовилась услышать поспешные отрицания и жаркие заверения в подлой клевете, ибо мертвенно-неподвижный взгляд бедной Нигяр выражал столько непостижимого замешательства, что казалось, она вот-вот сорвётся с места и сбежит из этого дома, лишь бы увильнуть от неминуемой расплаты за свой грех. Но бывшая калфа оказалась загнана в угол в собственном жилье, а замершая напротив неё Ишарет безжалостно сверлила её требовательным взглядом, всем своим воинственно настроенным видом давая понять, что не уйдёт, не добившись желаемого. И чем дольше молодая госпожа бесцеремонно всматривалась в оцепеневшую перед ней Нигяр, тем отчётливее она понимала, что с женщиной что-то не так: домашнее платье вдруг почудилось ей чересчур широким для её всегда стройной фигуры, а то, с каким затравленным выражением глядела на неё запуганная калфа, окончательно убедило её, что причина этого шаткого состояния не только в её непредвиденном вопросе. Определённо Нигяр скрывала что-то ещё, и, судя по её жалкому виду, эта шокирующая тайна была на грани неизбежного разоблачения. Не веря собственным глазам и до последнего уповая на то, что её самые страшные предположения не подтвердятся, Ишарет медленно приблизилась к женщине и затем неторопливо обошла её по кругу, пристально разглядывая её с ног до головы. Ни жива ни мертва Нигяр застыла под прицелом её немигающего взора, боясь сдвинуться с места, и наконец Ишарет поняла, что именно её насторожило. Проходя сбоку от калфы, она заметила то, что до сих пор не бросилось ей в глаза: свободный крой платья прятал округлённый живот бывшей служанки, намеренно скрывая его от постороннего взгляда. Долго гадать над причиной таких изменений в телосложении Нигяр Ишарет не пришлось: она сразу осознала, что это значит, и оттого у неё перехватило дыхание, а в груди зародилась нервная дрожь. Казалось, ничто за последние дни не сможет потрясти её больше, чем то, что открылось ей раньше, однако и на этот раз она жестоко ошиблась.       – Так ты… – молодая госпожа запнулась, не зная, как произнести эту роковую фразу, не оставляющую ни малейшего места для сомнений и недомолвок. – Ты беременна?..       – Да, госпожа, – наконец выдавила из себя Нигяр слабым голосом, пристыженно потупив потухшие глаза, в которых заблестели первые слёзы. – Клянусь, я не знаю, как это вышло… Паша приходил ко мне пару раз, но я и подумать не могла, что всё закончится вот так. Мне очень жаль…       – Жалеть надо было до того, как легла в постель к моему отцу! – сорвалась на пронзительный крик Ишарет, резко склонившись к Нигяр, и та испуганно отпрянула, съёжившись. – Да как ты посмела так предать нашу семью! Плюнуть в душу Хатидже Султан, которая всегда была добра к тебе! Ты хоть понимаешь, что произойдёт, если всё откроется?!       – Как же… Как Вы узнали об этом, госпожа? – с трудом подбирая слова, пролепетала Нигяр, осмелившись покоситься на девушку дрогнувшим взглядом. – Как нашли мой дом?       – Отец сам признался мне, пока был в бреду после ранения, – нехотя пояснила Ишарет, немного обуздав приступ ярости. – И тогда я поручила доверенному слуге найти тебя, чтобы убедиться, что это правда. Он засёк тебя в этом доме, а потом передал мне адрес. О Аллах, лучше бы я не приходила! Лучше бы никогда не узнавала об этом позоре!       – Если хотите найти виновного, взгляните на пашу, Ишарет Султан, – с внезапным ожесточением заявила Нигяр, вскинув на девушку твёрдый взгляд, где ещё теплились отголоски минувшего страха. – Да, я много лет была влюблена в него, но никогда не ждала взаимности. И в какой-то момент он ответил на мои чувства, добровольно лёг со мной в спальне, которую прежде делил со своей супругой. Была ли я счастлива в ту ночь? Безусловно. Как и во все последующие ночи, когда он приходил ко мне. Вы не знали, госпожа, но все те вечера, когда Вы напрасно ждали его возвращения, он проводил со мной, в моих объятиях. Я дала ему то, что не сумела дать Хатидже Султан. Со мной он почувствовал себя желанным и любимым.       «Ложь! – хотелось завопить раздавленной услышанным Ишарет. – Отец не мог поступить так, не мог! Он любит нас!»       Она чувствовала себя обязанной что-то ответить в защиту Ибрагима и своей семьи, как-то заступиться за опороченную честь Османской Династии, но в голову не шло никаких разумных аргументов, словно из её сознания вдруг стёрли все мысли, превратив его в чистый белый лист. Разве можно принять такое? Разве этому есть оправдания? Прежде чем Ишарет сумела подобрать достойный ответ, чтобы поставить на место излишне смелую калфу, со стороны входной двери раздался оглушительный шум, точно кто-то в прихожей в одно мгновение снёс входную дверь и вломился внутрь. Нешуточный страх пробрал молодую госпожу до самого сердца, которое обречённо сжалось в комок, а постигшее её ошеломление помешало ей сдвинуться с места даже тогда, когда стало очевидно, что в доме появился кто-то ещё. Подозрительные звуки, пугающе достоверно похожие на топот чьих-то торопливых шагов, окончательно выбили из колеи и без того напуганную Нигяр, однако, не успела она метнуться в глубь комнаты, словно в поисках пути к бегству, как в зал, где находились госпожа и бывшая служанка, бесцеремонно вломились люди, облачённые в знакомую Ишарет воинскую форму. То были стражники, причём служившие при дворце Ибрагима, на что указывало их чёрное обмундирование, и при виде них Ишарет совершенно опешила, не способная даже предположить, каким образом они очутились в доме любовницы паши. Отряд воинов между тем не терял времени: двое из них бросились к вскричавшей от ужаса Нигяр, без труда схватили её и довольно грубо поволокли прочь из дома, не обращая ни малейшего внимания на её жалкие попытки сопротивляться. Другие же обступили Ишарет, не посмев прикасаться к ней, однако девушка и сама прекрасно поняла, чего они от неё ждут. О том, чтобы как-то вырваться из-под их бдительного надзора, не могло быть и речи, поэтому госпожа, с великим трудом сохраняя горделивую осанку и заставляя своё скованное тело подчиняться ей, безмолвно сошла с места и сама направилась к выходу в сопровождении суровых стражей, что выстроились вокруг неё плотным кольцом, точно охраняли от чьей-то коварной руки. Но Ишарет прекрасно осознавала всю пагубность происходящего: её уводили из этого дома, как пленницу и соучастницу преступления, и она могла только мучиться бессмысленными догадками о том, что ждало её дальше.