Глава VI. Кара свыше

Любовь — отсюда сам поймёшь ты, чадо, —

Даёт посев делам, как полным благ,

Так полным зла, за них же казнь — награда.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Чистилище, песнь XVII

      Даже неподвижный воздух в расписном зале словно пропитался насквозь всеобщим удушливым напряжением и ощутимо давил на плечи своими бесплотными пальцами, вынуждая их само собой пригибаться к полу. Звенящая в ушах беспринципная тишина точно оценивающе поглядывала на онемевших созданий из-за каждого угла, беспрепятственно витая вокруг них подобно коварному наваждению, навевающему непреодолимый страх. Тусклый дневной свет, распространяемый вездесущими солнечными лучами, застенчиво проскальзывал в решётчатые окна сквозь прозрачные ажурные занавески, но его утешающее присутствие не могло соперничать с глубинной подавленностью, что безвылазно поселилась среди каменных стен дворца, заведомо искореняя всякие поползновения даже самой робкой надежды. Впервые Ишарет чувствовала себя столь неуютно и чуждо в собственном доме, впервые ей чудилось, будто эти с детства знакомые ей стены стали для неё тюрьмой, выхода из которой просто не существовало. Возможно, её никогда бы не посетили такие унизительные мысли, если бы её не привезли сюда, точно какую-то провинившуюся пленницу, что принуждена дожидаться в полном неведении вынесения смертного приговора в наказание за какой-то особенно тяжкий проступок. Впрочем, оплошность Ишарет была достаточно серьёзна, она не могла не понимать этого, и только поэтому она с обречённым смирением принимала свою постыдную участь, чувствуя определённую долю ответственности за то, что произошло между ней и Нигяр в том злополучном доме. Бывшая калфа тоже находилась здесь: испуганная до предела, едва способная здраво мыслить от постигшего её потрясения, она застыла рядом с молодой госпожой и, в отличие от неё, даже не пыталась скрывать одолевающее её замешательство. Приняв особо приниженную в сложившейся ситуации позу покорности, несчастная женщина пристыженно потупила глаза и так ни разу и не взглянула на пышущую яростным негодованием Хатидже Султан, что взвинченно расхаживала перед двумя девушками, нервно заламывая руки и не находя себе места от лихорадочного волнения. Резкий взгляд госпожи беспорядочно метался от калфы к дочери и обратно, но довольно долго она продолжала хранить не предвещающее ничего хорошего молчание, во время которого немилосердно кусала собственные губы и, очевидно, очень тщательно размышляла. Не смея проронить ни звука, Ишарет лишь беспомощно наблюдала за терзаниями матери в ожидании оглашения уготованной ей участи, а про себя по-прежнему строила самые запредельные предположения, каким образом Хатидже оказалась втянута в эту позорную историю. Становилось очевидно, что она намеренно подослала стражу шпионить за дочерью, но почему ей приспичило сделать это именно сегодня? Только переступив порог дворца в сопровождении воинов и наткнувшись взглядом на замершую посреди пустого зала мать, Ишарет с упавшим сердцем сразу осознала, что к чему, и неоправданный шаг Хатидже она расценила как проявление вопиющего недоверия по отношению к ней, что ранило её почти так же больно, как раскрытие тайны об измене отца. Выхода из этой ситуации впавшая в безотчётное отчаяние девушка просто не видела: Нигяр уже оказалась здесь, прямо перед супругой Великого визиря, ещё не ведающей всю масштабность случившейся трагедии, и никакая счастливая случайность не могла спасти их двоих от неминуемого разоблачения.       – Как всё это понимать?! – наконец в приступе праведного гнева выпалила Хатидже, резко остановившись и смерив притихших султаншу и служанку испепеляющим взглядом. – Что тебе понадобилось в доме этой предательницы? Или ты забыла, что её выслали из дворца?!       – Я просто захотела навестить Нигяр калфу, – через силу выдавила из себя эту горькую на вкус ложь Ишарет, виновато посмотрев на мать. – Вы же знаете, матушка, она ещё с детства всегда была при мне. Я многим ей обязана.       – Как ты посмела принимать такие решения без моего ведома?! – продолжала распаляться Хатидже, повысив свой прежде утончённый и воркующий голос до срывающегося крика. – Сбежала из дворца ни свет ни заря и даже не удосужилась предупредить! И это уже не первый раз! Что ты скрываешь, Ишарет? Что?!       – Мама, успокойся, – попыталась вразумить теряющую самообладание Хатидже Ишарет, намеренно проигнорировав её последний вопрос. – Ничего страшного не произошло. Почему ты так тревожишься?       – А ты?! – с прыткостью хищной кошки извернулась Хатидже к оторопевшей Нигяр, начиная угрожающе наступать на неё, так что бедная женщина не знала, куда себя деть. – Что тебе понадобилось от моей семьи?! Как я вижу, ты ждёшь ребёнка. И кто же отец? Скажи мне, Нигяр.       «Неужели ей всё известно? – в ужасе подумала задрожавшая девушка, ощутив, как у неё предательски подогнулись колени. – Или она просто подозревает?». У самой у неё не хватало ни духу, ни мужества, чтобы переступить через себя и открыть матери всю правду: она слишком хорошо знала Хатидже и её ранимую душу, слишком хорошо представляла, каким ударом для неё станет это известие, и не могла собственноручно столкнуть султаншу в этот адский огонь и тем самым обречь её на невыносимые муки. Но как же поступит Нигяр? Предпочтёт хранить гибельную тайну до последнего или наконец покажет госпоже свою истинную натуру, дабы избавить себя от необходимости постоянно лгать и притворяться? Замершее сердце Ишарет в страхе отсчитывало последние мгновения до наступления неизбежного.       – Клянусь Вам, я ни в чём не виновата, госпожа, – чуть не плача, пролепетала несчастным голосом Нигяр, съёжившись под прицелом безжалостного взгляда султанши. – Я уже давно замужем, вот и ребёнок скоро родится… Умоляю, не губите меня!       – Вы всё лжёте! – снова пронзительно вскричала Хатидже, неустойчиво попятившись, и Ишарет предупреждающе дёрнулась к ней, не на шутку испугавшись за нестабильное состояние матери. – Я знаю, вы что-то скрываете! Немедленно признавайтесь, иначе я заставлю вас пожалеть об этом!       Затаённые метания Ишарет атаковали её с новой силой, а её удивительно крепкое самообладание начинало непоправимо трещать под немилосердным напором одержимой подозрениями матери. Как раз тогда, когда не способная более выносить этих совестливых терзаний молодая госпожа была готова рассказать всё, что ей известно, откуда-то со стороны лестницы вдруг послышался посторонний шум, похожий на чьи-то медленные шаркающие шаги. Первой уловив этот новый звук, Ишарет резко обернулась, а вслед за ней это сделали Нигяр и Хатидже, так что все трое на несколько мгновений забыли о своих разборках. Немигающие глаза Ишарет обескураженно округлились, когда в зале, с трудом спустившись по ступенькам, появился Ибрагим паша собственной персоной – впервые за столько дней пришедший в сознание и даже вставший с кровати. Поддерживаемый с одной стороны верной Селин, которая безропотно принимала на себя часть его веса, он нетвёрдой поступью вышел на середину зала и остановился перед тремя женщинами, неторопливо окинув каждую из них отсутствующим взглядом, затуманенным закоренелой усталостью. Было видно, что Ибрагиму не следовало покидать постель так рано, однако что-то заставило его пересилить себя: его осунувшееся лицо по-прежнему покрывал налёт нездоровой бледности, прежде расправленные в горделивой осанке плечи сгорбились, а потухшие глаза не таили в себе никакого особенного выражения, кроме так хорошо знакомой Ишарет непоколебимой решимости, которая одновременно восхитила и напугала её. Что задумал её отец? Не при таких обстоятельствах она представляла себе их долгожданную встречу после столь длительной и мучительной разлуки. Не в таком положении она мечтала застать его поистине удивительное возвращение.       И Хатидже, и Нигяр уставились на объявившегося неожиданно Ибрагима неподдельно ошеломлёнными взглядами и оказались настолько обескуражены, что никто из них не проронил ни слова, пока паша в полном молчании, под надзором не отступающей от него Селин, пересекал зал, чтобы приблизиться к супруге. Только тогда, когда его и госпожу разделял всего один шаг, Ибрагим осторожно высвободил свою руку из пальцев Селин, и та, не дожидаясь приказа, почтительно посторонилась, замерев чуть поодаль с опущенной головой. Напрасно Ишарет пыталась перехватить её взгляд, чтобы наконец понять, что происходит: сосредоточенный взор подруги был неотрывно устремлён в сторону паши и султанши, и никого более вокруг она словно не замечала, даже потрясённую до глубины души Нигяр. Всем вниманием затаившей дыхание девушки завладели родители: несколько томительных мгновений они просто смотрели друг на друга, и между ними, казалось, колыхалась эта незримая тень, против которой была бесполезна даже бессмертная сила их легендарной любви. Именно в этот момент Ишарет вдруг отчётливо поняла, что роковой час настал – сейчас всем тайнам придёт конец.       – Отец этого ребёнка я, Хатидже, – пугающе ровным голосом произнёс Ибрагим, сумев немного замаскировать одолевающую его слабость, и при этом не сводил с онемевшей супруги открытого взгляда. Губы у Ишарет сами собой задрожали. – Нигяр калфа стала моей женщиной. Я встречался с ней по ночам в её доме.       Ни бушующих гневных криков, ни ожидаемой возмущённой ругани в ответ. С большим трудом Ишарет заставила себя посмотреть на молчавшую до сих пор мать и вздрогнула от того, каким пустым, отчуждённым и каменным стало её неподвижное лицо. Её остекленевший взгляд в каком-то туманном неверии рассматривал стоящего перед ней Ибрагима и одновременно взирал куда-то сквозь него, подёрнутый мутной пеленой заблестевших на ресницах слёз. Она не могла принять, не могла смириться, не могла допустить даже мысль о таком подлом предательстве. Разрываясь между инстинктивным желанием броситься к матери, чтобы утешить её, и ледяным осознанием, что ей не следовало вмешиваться, Ишарет не осмеливалась пошевелиться и всё продолжала беспомощно наблюдать за шокированной Хатидже, которая, казалось, балансировала на грани обморока. Ждал Ибрагим от неё чего-то в ответ или нет, только госпожа так и не вымолвила ни единого слова: внезапно она порывисто сорвалась с места и бегом бросилась прочь из зала, обдав Ишарет шлейфом потревоженного воздуха. Никто не кинулся за ней следом – прочих посетителей зала точно околдовало всеобщее оцепенение. Не моргая, Ишарет внимательно наблюдала за гордым профилем отца, чьи неподвижные глаза ещё какое-то время продолжали сверлить то место, где совсем недавно стояла его любимая супруга, сердце которой было безнадёжно разбито.       «Что ты чувствуешь? Что у тебя на душе? Жалеешь ли ты? Раскаиваешься ли? Никогда ещё ты не был так далёк от меня. Никогда ещё ты не был так одинок».

***

      По-весеннему тёплые ласки щедро греющего солнца не могли изгнать из застоявшихся от долгой неподвижности жил закоренелую свинцовую тяжесть, что будто отравляла каждый новый шаг раздражающей медлительностью и лежала на ссутуленных плечах меховой накидкой, насквозь промокшей от проливного дождя. Лёгкость в одежде, состоящей лишь из повседневного узорчатого кафтана, отнюдь не дарила свободы и раскрепощённости измученному длительным лежанием телу, которому одновременно хотелось пребывать в постоянном движении и не шевелиться, ибо слишком много неудобств теперь причиняли ему даже самые обыденные действия. Хотя утраченное на несколько дней ощущение материальной реальности достаточно быстро восстановилось, ещё какое-то время вновь чувствовать себя её частью чудилось Ибрагиму то ли непривычным, то ли неестественным, отчего сам он стал каким-то заторможенным и излишне задумчивым. Неуловимые мысли лениво ворочались в его ожившем сознании, воспрянувшее сердце снова зацикленно разгоняло по венам живительную кровь, приходилось заново приноравливаться к разнообразным вкусам пищи и даже к витающим вокруг запахам, точно, находясь в беспробудном забытье, паша в самом деле отрезал себя от всего остального мира. Затянувшаяся на спине рана иногда нещадно зудела, но больше никак не давала о себе знать, и Ибрагим почти не сомневался, что в том месте, куда его поразила стрела неприятеля, у него останется очередной шрам, к чему он относился крайне равнодушно. Главным для себя он считал поскорее оправиться и вернуться к исполнению своих обязанностей, ибо во время его продолжительного отсутствия наверняка накопилось множество нерешённых государственных дел, требующих его неотложного вмешательства. Существовало, правда, одно весьма весомое обстоятельство, препятствующее ему немедленно приступить к тем самым важным вопросам, и именно поэтому Ибрагим, вместо того чтобы коротать этот на редкость ясный день в зале Совета, сгорбившись над стопкой скучных документов, в эти мгновения находился в дворцовом парке, куда прибыл по приказу своего повелителя. Ожидаемо, не успел Великий визирь после выздоровления впервые переступить порог Топкапы, как падишах уже пожелал незамедлительно его видеть, но щекотливое внутреннее предчувствие чересчур навязчиво подсказывало ему: причина крылась вовсе не в том, что Сулейман безумно скучал по своему другу.       Когда Ибрагим объявился на садовой аллее, повелитель стоял к нему спиной: склонившись над пурпурной клумбой благоухающий роз, он нагнулся к одной из них и вдыхал её аромат, бережно придерживая бутон пальцами. Разумеется, он не мог не услышать, что визирь уже почтил его своим присутствием, поскольку Ибрагим отчасти нарочно пытался ступать по мелкому гравию как можно громче, однако не пожелал обернуться и наградить представшего перед ним друга даже самым коротким взглядом. По столь подчёркнуто отстранённому поведению Ибрагим уже догадался, что ему предстоит очень непростой разговор, и ничуть не сомневался, что знает даже тему грядущего обсуждения, которая после минувших событий так и просилась быть озвученной. Главная тайна паши оказалась раскрыта – без преувеличения весь дворец прослышал о том, что Великий визирь Османской империи изменил своей благородной супруге с обычной служанкой, а та ещё и забеременела от него, причём срок родов должен был наступить совсем скоро. Горькую чашу назначенной ему кармы Ибрагим уже сполна испил за эти пару дней, что он ещё провёл в своём дворце, окончательно восстанавливаясь после ранения. Нигяр калфу заперли в одной из комнат и приставили к ней стражу; Хатидже отныне сторонилась его, не разговаривала с ним, демонстрировала неприкрытое пренебрежение к его персоне и не ложилась с ним в одну постель, так что до сих пор между ними не состоялось ни одной беседы, посвящённой этому постыдному событию. Но Ибрагим и не думал жаловаться на свою участь, прекрасно понимая, что более чем заслуживал всё, что Хатидже теперь питала к нему: и ненависть, и обиду, и желание отомстить за такое унижение. Всё, что ему оставалось, – молча сносить постигшее его наказание и держать несгибаемой свою гордость, которой претило снисходить до каких бы то ни было извинений. В своё время паша сознательно осмелился на этот шаг, сознательно бросился в самое пекло порочной страсти, убеждённый, что рано или поздно всё откроется, и нисколько не сожалел о сделанном, поскольку не видел другого способа отстоять собственную честь, которая когда-то была опорочена его обожаемой супругой. Хатидже оскорбила его и теперь расплачивалась за это; она сама оттолкнула его, когда он хотел быть рядом, и не дала ему даже шанса стать для неё утешением в пору скорби. И сейчас Ибрагим не собирался опускаться до унизительной роли провинившегося раба и вымаливать у Хатидже прощение, которого всё равно был недостоин. Он просто наблюдал и ждал, когда напряжение между ними накалится настолько, что больше уже не получится не замечать друг друга и молчать. Тогда оба они изольют друг другу свою душу, тогда Ибрагим выдаст Хатидже всё, что обременяло его заплутавшее сердце, и предоставит сестре султана самостоятельно решать его участь, которая, впрочем, уже казалась ему предрешённой.       Будь это не так, думалось ему, не очутился бы он наедине со своим повелителем в столь тихом и непримечательном месте, как нельзя лучше подходящем по атмосфере для того, чтобы озвучить решение о казни. После такого близкого соприкосновения со смертью, что едва не сломила его на радость всем его врагам, Ибрагим как-то подозрительно спокойно воспринимал подобные мысли, а ведь прежде они его до дрожи пугали. Неизгладимое впечатление, будто Сулейман непременно вынесет ему именно такой приговор, настолько прочно укоренилось в его заторможенном сознании, что он начинал воспринимать его как должное и неизбежное событие. По этой причине, чем дольше Сулейман, ведя с ним довольно жестокую игру, игнорировал его, притворяясь невозмутимым, тем более досадовал и возбуждался Ибрагим, изведённый до предела сжигающим его нетерпеливым ожиданием. Хотя самообладание визиря понемногу ослабевало, разрушаемое изнутри несвойственной ему прежде нервозностью, внешне он сохранял поразительное спокойствие и с самым непринуждённым видом наблюдал за размеренными действиями своего господина, даже находя определённое утешение в том, чтобы внимательно улавливать каждое его движение. Но ничто не могло продолжаться вечно: наконец Сулейман, отстранившись от цветов, обернулся на застывшего в паре шагов от него пашу, и тот, подсознательно не желая встречаться с ним взглядами, тут же согнулся в прилежном поклоне.       – Повелитель, – осторожно произнёс он, сразу почувствовав, как с головы до ног его окатил пробирающий ледяной взор. – Вы пожелали видеть меня. Надеюсь, я не заставил Вас ждать.       – Выпрямись, – веско бросил ему чужой утробный голос. – И подойди.       Ибрагим незамедлительно повиновался и таким же выверенным шагом приблизился к падишаху, вынужденный всё-таки поднять на него опущенные в землю глаза. Его не могли удивить тихие молнии, сверкающие на поверхности тёмных глаз Сулеймана, и поселившаяся на дне их неукротимая буря; не могло поразить его каменное лицо, словно постаревшее на пару лет и не таящее в себе ни намёка на знакомую дружескую теплоту. И всё же, оказавшись один на один с этой уничтожающей силой, подпитанной глубинным гневом, Ибрагим невольно оробел и на миг впал в такое беспомощное смятение, что казалось, этот ожесточённый взгляд вот-вот испепелит его дотла. Уязвимый, не принадлежащий самому себе, закованный в стальные цепи – именно так визирь неизменно ощущал себе перед повелителем, когда знал, что непоправимо провинился перед ним, и высшей степенью накала этой угнетающей атмосферы становилось обжигающее равнодушие, ввергающее в отчаяние больше, чем самая неистовая ярость. Именно этого равнодушия всегда боялся Ибрагим. Боялся даже больше, чем шёлкового шнурка, готового по первому же короткому слову обвязаться вокруг его шеи.       – Я знаю, зачем Вы позвали меня, повелитель, – решил взять инициативу на себя Ибрагим, с некоторым трудом заставив свой голос слушаться и не дрожать. – Вам, конечно же, уже известно об этом инциденте.       – Ты называешь это простым инцидентом?! – мгновенно взвился Сулейман, перейдя на громогласный крик, от которого визирь невольно поморщился. – Подумать только, мой Великий визирь, мой близкий друг и незаменимый помощник, моя правая рука оказался втянут в грязную интригу, решил заделаться предателем! И сколько же лет ты планировал скрывать от меня свою тайную жизнь, Ибрагим? Сколько ты планировал таким бесчестным образом обманывать меня и мою Хатидже?!       – Я совершил большую ошибку, повелитель, – обречённо выдавил из себя Ибрагим, снова потупив глаза. – Я не должен был поддаваться этому увлечению.       – Будь это обычное увлечение, никто никогда не узнал бы об этом, – пугающе вкрадчивым тоном заговорил Сулейман, сделав шаг вплотную к своему визирю. – Но ты встречался с этой женщиной в её доме несколько месяцев. А теперь она носит под сердцем твоего ребёнка. И это при том, что у тебя уже есть трое детей. О них ты подумал? Подумал о том, какую боль ты им причинил? И не только им, но и Хатидже, которая любит тебя больше самой жизни.       – Я… Мне не найти слов, чтобы оправдаться перед Вами, повелитель, – глухо произнёс Ибрагим, не смея взглянуть на султана, чей всепроникающий взор буквально выворачивал его наизнанку. – Мой проступок невозможно простить. Я готов принять от Вас любую кару.       – Твою участь буду решать не я, Ибрагим, – с долей небрежности обронил Сулейман, резко отступив от паши, и отвернулся, оставив своего слугу в недоумении хмурить брови. – Отныне твоя судьба в руках Хатидже. Как она решит, так и будет. А до тех пор всё останется по-прежнему. Только ради ваших детей я сохраню тебе жизнь, хотя твоя измена заслуживает смерти.       – Повелитель… – не находя слов от огревшего его ошеломления, пролепетал сбитый с толку визирь, который никак не рассчитывал на подобный исход. – А что… Что будет с Нигяр хатун? И моим неродившимся ребёнком?       – Эта предательница будет казнена, как только родит, – властным тоном заявил падишах, с намёком на нетерпение махнув рукой и больше не взглянув на пашу. – Что до ребёнка, позже я сам решу его судьбу.       – Как пожелаете, государь.       Что ещё он мог ответить, когда ему не оставили выбора? Похоже, Сулейман и Хатидже уже обсуждали эту ситуацию между собой и всё давно решили, а Ибрагима просто поставили перед фактом, не позволив ему принять участие даже в судьбе собственного ребёнка. С другой стороны, разве Ибрагим имел на это право? Ему вообще стоило бы быть благодарным за то, что его любовницу до сих пор не убили и пожалели её неродившийся плод. То, что Сулейман снизошёл помиловать провинившегося друга и не отправлять его под меч палача, уже казалось Ибрагиму невиданной удачей и настоящим покровительством самого Аллаха, однако он терялся в предположениях, как поступит по отношению к нему Хатидже, затаившая на него жестокую обиду. Разведётся с ним? Потребует уйти в отставку и уехать? Или, быть может, простит его, поминая их прежнюю заповедную любовь? Как бы там ни было, Ибрагим готовился к любому исходу, а ещё мысленно поклялся себе, что никому и никогда не позволит как-либо навредить его будущему ребёнку.       – Как тяжелы раны, нанесённые близкими людьми, – тяжело вздохнул Сулейман, не обернувшись на оцепеневшего перед ним визиря, и в его прежде резком голосе послышалась некая усталость. – Никто в этом дворце не пользовался большим доверием с моей стороны, чем ты, Ибрагим, а ты вонзил мне кинжал в спину. Каждая твоя ошибка делает тебя уязвимым перед лицом смерти. Запомни это, Ибрагим, если хочешь остаться в живых. А теперь уходи.       С усилием преодолев охватившее его замешательство, паша словно нехотя склонил голову и послушно отступил от повелителя, развернувшись в сторону пролегающей перед ним парковой аллеи. На душе у него поселилась угрюмая тяжесть, а сердце горестно стонало, барахтаясь в пучине бурного отчаяния. Совсем недавно он уверял себя, что ни о чём не жалеет и не станет просить о прощении, но теперь, чувствуя себя отвергнутым, одиноким и никому не нужным, он пребывал в шаге от того, чтобы броситься в ноги повелителю, наплевав на всякую гордость, и слёзно умолять простить его, умолять до тех пор, пока Сулейман не вернёт ему своё былое расположение. Однако каким-то затаённым краешком своего сознания Ибрагим отчётливо понимал, что ни с Хатидже, ни с Сулейманом у него уже никогда ничего не станет как раньше. Он сам уничтожил это многолетнее доверие, предпочтя предаться развратным утехам и пойти на поводу у собственного уязвлённого самолюбия, он сам разрушил то, что имел, когда отдался первому порыву мужской слабости, потонул в водах ложного влечения, возжелав сбежать в какой-то другой мир, где он никому не служит, зато другие всецело подчиняются его мнимой власти. Он дерзнул стать тем, кем никогда не являлся, и теперь расплачивался за это. А был ли у него в действительности шанс всё исправить?       «Каждая твоя ошибка делает тебя уязвимым перед лицом смерти. Запомни это, Ибрагим, если хочешь остаться в живых».

***

      – Давай, тужься! Ещё немного!       Очередной пронзительный стон огласил стены тесной комнаты, задребезжав в ушах звенящим эхом, и невольно Ишарет сама содрогнулась, будто это её сейчас мучили родовые схватки, вынуждая беспрерывно кричать от дикой боли. Однако она не растеряла драгоценного самообладания и не позволила себе впасть в неуместную панику: следуя приказу повитухи, она продолжала бережно обтирать мокрой тряпкой лоб Нигяр калфы, блестевший от стекающего по нему пота. Струйка испарины проступила на виске скованной мучительными судорогами женщины, и чуткая девушка поспешила смахнуть очередную каплю, после чего погладила её по взмокшим волосам, желая хоть как-то подбодрить и успокоить. Роды продолжались уже третий час, но изнурённая продолжительными и бессмысленными схватками служанка никак не могла разрешиться от бремени, так что лекарша уже начинала испытывать беспокойство, хоть и старалась держать его при себе. Не отвлекаясь от своей кропотливой работы, она склонилась к расставленным в стороны ногам Нигяр, спрятав голову под белой простынёй, которая накрывала согнутые колени калфы, и неизвестными Ишарет махинациями пыталась ускорить процесс рождаемости малыша, прерываясь только на то, чтобы в очередной раз воодушевить постепенно теряющую силы женщину.       – Ну же, хатун, напрягись! Не останавливайся, слышишь? Дыши, дыши глубже!       Резко запрокинув голову, Нигяр издала нечто среднее между надсадным стоном и страдальческим всхлипом и снова изогнулась всем своим напряжённым до предела телом, так что на открытой шее отчётливо проявились набухшие вены. Закусив губу, чтобы не сорваться от этого нечеловеческого вопля, Ишарет прошлась влажной тряпкой по мокрой коже и ободряюще сжала ладонь Нигяр, а та, едва ощутив новую опору, тотчас со всей силы вцепилась пальцами в хрупкую ладонь госпожи, из-за чего она едва не вскрикнула от неожиданной боли. Никогда бы ей даже в голову не пришло, что нежная и аккуратная Нигяр способна на такую мёртвую хватку: цепкие пальцы служанки судорожно стиснули ладонь девушки, чуть ли не ломая ей кости, и в тот же миг вместе с новым оглушительным криком калфа дёрнулась на кровати, изнемогая от беспрерывных схваток. Будучи не в силах освободить свою руку, Ишарет только столь же крепко сжала ладонь Нигяр и при этом с отчаянным вопросом в глазах посмотрела на лекаршу, которая бросила в стоящую рядом миску очередной клочок ваты, насквозь пропитанный кровью.       «Кровь. Слишком много крови…»       – Не выходит, – сокрушённо покачала головой повитуха, перехватив взгляд госпожи, и та похолодела, распознав в её взоре первые отголоски обречённости. – Она скоро совсем потеряет силы. Кровотечение слишком обильное. Если ребёнок не родится в ближайшие полчаса, мы его потеряем.       – Борись, Нигяр! – срывающимся голосом воскликнула Ишарет, переметнув на измученную женщину умоляющий взгляд. – Борись ради своего малыша! Не смей сдаваться! Давай, последнее усилие!       Блуждающий взор обмякшей калфы кое-как уцепился за взволнованное лицо Ишарет, и в её угасающих глазах она прочитала ясное выражение непобедимого упрямства и отчаянное желание подарить жизнь своему ребёнку даже ценой собственной. Обнажённая воротом ночной сорочки грудь Нигяр дёргано вздымалась и опадала в такт тяжёлому загнанному дыханию, а голос уже охрип от несмолкаемых криков, так что теперь каждый её стон напоминал завывания раненого зверя. Внезапно дверь в комнату резко распахнулась, и внутрь влетела Селин, которую накануне лекарша послала за новой порцией тряпок: русская девушка почти бегом приблизилась к кровати, сложив рядом с повитухой принесённые лоскуты, после чего присела подле Нигяр с другой стороны. Её сосредоточенный взгляд скользнул по всё ещё округлому животу калфы, по окровавленным простыням и, наконец, задержался на Ишарет, точно обращался к ней с невысказанным вопросом. В ответ молодая госпожа лишь едва заметно покачала головой, с невыносимым сожалением посмотрев на подругу, и вдруг почувствовала непреодолимое желание разрыдаться от сковавшей её омерзительной беспомощности. Но вот следующая схватка пронзила выгнутое тело Нигяр, вынудив её утробно застонать, и тогда Селин без лишних слов сжала вторую руку калфы, тем самым помогая ей тужиться, а потом, схватив один из лоскутов ткани, умело свернула его в трубочку и с некоторым трудом сунула в рот женщины.       – Закуси зубами, легче будет, – бросила она, и Нигяр послушно стиснула в зубах ткань, продолжая душераздирающе кричать.       – Головка идёт! – вдруг раздался воодушевлённый возглас лекарши, так что Ишарет и Селин одновременно обернулась на неё с боязливой надеждой в глазах. – Ещё чуть-чуть, хатун! Тужься сильнее!       – Ты умница, Нигяр! – радостно воскликнула Ишарет, широко улыбнувшись, и ободряюще сжала в пальцах вспотевшую ладонь калфы. – Давай, осталось немного!       Слабая улыбка на миг тронула искажённые страдальческой гримасой губы Нигяр, и, точно известие о скором рождении ребёнка придало ей сил, снова предельно напряглась, нетерпеливо завопив сквозь зажатую в зубах тряпку. Наконец, когда Ишарет уже была готова сама закричать от изводящей её неопределённости, прозвучал долгожданный детский плач: бережно повитуха приняла на руки новорождённого младенца и сразу закутала его в пелёнку. Он выглядел таким крошечным и беззащитным, что у Ишарет защемило сердце от нахлынувшей на неё нежности, и она сразу поняла, что будет любить этого малыша всей душой, ничуть не меньше, чем родных брата и сестру.       – Милая девочка, – констатировала ласковым голосом лекарша, покачивая на руках требовательно кричащего младенца, и обернулась на молодую госпожу с неподдельной радостью в глазах. – Машалла, здоровая и красивая.       Вне себя от переполнявшего её восторга Ишарет порывисто склонилась к Нигяр, торопясь поздравить её с благополучными родами, но тотчас улыбка сползла с её губ, а в груди чёрными крыльями затрепетал подлинный страх. В полном бессилии откинувшись на подушку, калфа неподвижно лежала с закрытыми глазами и едва дышала через приоткрытый рот, словно умирающий от жажды странник в пустыне, а вся её сорочка была сплошь мокрой от пота и крови, которая всё текла и текла, не останавливаясь. Поспешно передав вопящую во весь голос малышку оторопевшей Селин, лекарша снова склонилась к женщине и вооружилась новой порцией тряпок, но по бледному лицу Нигяр, по оставшемуся на нём отпечатку невообразимой боли Ишарет поняла, что жизнь постепенно покидает её сломленное тело. Всё ещё продолжая сжимать в пальцах ослабевшую ладонь Нигяр, девушка судорожно гладила её по голове, точно одними только этими прикосновениями стремилась вдохнуть в неё силы, и внезапно калфа в самом деле медленно приоткрыла глаза, влажные от проступивших на них слёз.       – Кто… – еле слышно и надтреснуто пролепетала Нигяр, обратив на Ишарет затухающий взор. – Кто у меня?..       – Девочка, – тихо ответила молодая госпожа, чувствуя, что голос перестаёт подчиняться ей и начинает дрожать. – Ты родила прелестную девочку, Нигяр.       – Благодарю… Аллаха… – мучительно просипела женщина, с облегчением прикрыв веки, и по её щеке скатилась одинокая слеза. – Берегите… Берегите мою дочь, госпожа… Прошу… Пообещайте мне…       – Я обещаю, – судорожно выдохнула Ишарет, ответив ей проникновенным взглядом. Грудь её сдавила горечь. – Аллах да простит тебе грехи.       Тихо закрыв глаза, Нигяр медленно запрокинула голову, и постепенно её тело безвольно обмякло, а на губах подобно тонкой звенящей струне затеплился последний слабый вздох, который вскоре неуловимо оборвался. Грудь калфы опала и больше не поднялась, пропитанные слезами ресницы сомкнулись навсегда, ладонь в похолодевших пальцах госпожи безжизненно повисла. На руках Селин всё продолжала надрываться осиротевшая девочка, отчаянно махающая маленькими ручками в надежде почувствовать родное тепло матери, познать которое ей было не суждено. В горле Ишарет встал тугой ком, и, низко склонившись над неподвижно вытянувшейся на кровати Нигяр, она невесомо коснулась губами её лба, словно благословляя её на счастливую загробную судьбу.       «Что это – наказание или награда? Ни один из наших поступков не проходит бесследно. Клянусь, эта невинная девочка будет счастлива. Никто не посмеет упрекнуть её в грехах, которых она не совершала. Она не одинока: у неё есть отец, который будет любить её. А ещё у неё есть я».