Глава VII. Наследие падших

Так, если путь, которым мир идёт, не прав,

Причина в вас, в себе её ищите,

И я тебе сей разъясню устав.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Чистилище, песнь XVI

      Напитанный вязким ароматом сгоревшего воска стоячий воздух напоённых прохладой покоев словно с трудом забирался в лёгкие, нещадно царапая горло и не оставляя внутри ни малейшего насыщения. Одинокие стены со всех сторон давили на плечи, словно выжимая все соки из ещё не окрепшего тела, и пусть в окутанных вечерним полумраком апартаментах находился как минимум ещё один обыватель, угнетающее чувство пустоты и ледяного отторжения от этого не становилось менее ощутимым. Довольно часто за последние месяцы Ибрагим перестал возвращаться в свой родной дворец с блаженными мыслями о том, что переступает порог собственного дома, где его вечно блуждающая в каких-то потёмках душа могла бы обрести желанный покой. Ещё с тех пор как уехала Хатидже, пребывать в пределах этого здания представлялось ему почти столь же невыносимо, сколь сбежавшему наконец из многолетнего заключения узнику – снова вернуться по воле злого рока в тесную камеру с отделяющей его от внешнего мира решёткой. И всё же Ибрагим, точно послушный слуга некой неведомой силы, всё равно добровольно возвращался в это заточение, покорно вручал голову своему главному палачу и терпеливо ждал, когда надоедливая неопределённость отпустит его и на горизонте забрезжит хоть какое-то смутное будущее. Как видно, ожидания его пока что оставались напрасны: едва переступив порог своих покоев, он тут же скользнул взглядом по застывшей около окна знакомой аккуратной фигуре, повернувшейся к нему спиной, и мгновенно понял, что даже сегодня его не удостоят ни долей таких необходимых объяснений. Не издав ни звука, хотя тяжёлый шумный вздох прямо-таки распирал грудную клетку, Ибрагим неторопливо прошёл внутрь, приблизился к заправленной кровати, где уже которую ночь подряд обречён был спать в одиночестве, и молча спустил с плеч ставший вдруг тесным кафтан, небрежно бросив его на край матраса. Утончённый силуэт замершей в стороне супруги не шевельнулся; тонкая белая ткань ночной сорочки как никогда отчётливо облегала её худую спину и выпирающие лопатки, чуть завитые тёмные локоны спускались по сгорбленным плечам наподобие сухих виноградных лоз, однако, несмотря на весь её крайне подавленный и отчуждённый вид, Ибрагима нисколько не тянуло к ней прикоснуться.       – Предательница отправилась на тот свет, оставив мне, словно в насмешку, своё незаконнорождённое отродье, – глухо прозвучал надломленный голос, пропитанный пугающим безучастием. Фигура у окна судорожно вздохнула. – За что Аллах так наказывает меня?       Ладони сами собой сжались в кулаки, и Ибрагим совсем упустил тот момент, когда в пару широких шагов приблизился к Хатидже вплотную, буравя пронзительным взглядом её затылок. Мировосприятие вернулось к нему, лишь стоило ему очутиться на таком ничтожном расстоянии от госпожи, что его пышущее умело скрытой яростью лицо почти купалось в её густых волосах, немного потускневших от многочисленных душевных страданий. Эти так хорошо знакомые Ибрагиму локоны благоухали едва уловимым ароматом весенней вишни и терпкой кислинкой цитруса, но впервые ему не хотелось зарыться носом в их спутанный лабиринт, чтобы до сладостного умопомрачения напитывать себя запахом далёкого прошлого. Внутри него бурлил настоящий гнев, смешанный с затаённой, не совсем понятной ему горечью, который он не собирался подавлять.       – Ты говоришь о моей дочери, Хатидже, – процедил сквозь стиснутые зубы Ибрагим, опаляя волосы супруги неровным дыханием. Внезапно его бросило в жар, словно со всех сторон его окружили обжигающие языки адского пламени. – Ни тебе, ни кому-либо другому я не позволю так отзываться о ней.       – Ты ещё смеешь угрожать мне, подлый изменник?! – неожиданно сорвалась на хриплый крик Хатидже и порывисто развернулась лицом к паше, так что их носы едва не соприкоснулись – настолько близко они оказались друг к другу. – Да как тебе только совесть позволяет смотреть мне в глаза после того, что ты сделал?! Столько лет я нежилась в ласках твоей якобы беззаветной любви, столько лет мы с тобой жили под одной крышей, а ты отплатил мне этим! Изменил мне с ничтожной рабыней, которая даже волоса моего не стоит! Значит, все твои красивые слова и заверения в вечной преданности были обыкновенной ложью?!       – А как, в таком случае, расценивать твои поступки, Хатидже? – не отстранившись, бросил в лицо госпоже Ибрагим, неотрывно смотря прямо к её пылающие злобным негодованием глаза. – Когда я пытался поддержать тебя, когда хотел быть рядом и исцелить тебя своей любовью, ты просто оттолкнула меня. Бросила меня здесь с нашими тремя детьми, словно мы не были одной семьёй. Ты отказалась от меня, а теперь удивляешься, что я поступил так же?       – Вместо того, чтобы на коленях молить меня о прощении, ты кидаешь мне упрёки?! – взвилась Хатидже, подавшись к паше всем своим вытянутым в напряжённую струну телом, но визирь намеренно не отшатнулся. – Да ты должен быть благодарен, что наш повелитель сжалился над тобой и не отправил тебя на казнь!       – Я не жалею о своём поступке, к каким бы последствиям он не привёл, – твёрдо заявил Ибрагим, ответив Хатидже таким испепеляющим взглядом, что у той на лице на миг засветилось подлинное замешательство. – Я не боюсь своей судьбы, Хатидже. Какое бы решение ты ни приняла, можешь не сомневаться, я всё приму. Но есть вещь, которой никто, кроме меня, распоряжаться не смеет, и это – будущее моей дочери. Запомни, я никому не позволю обидеть её или разлучить со мной. Если понадобится, буду защищать её от самого повелителя. Пока я жив, никто и никогда не причинит ей вреда.       Не выдержав напора его тяжёлого взгляда, Хатидже резко отвернулась, издав нечто среднее между страдальческим стоном и раздражённым вздохом, и снова Ибрагим лишился возможности видеть её глаза, которые так и метали молнии, совсем как этим утром – глаза Сулеймана. Накренившееся самообладание визиря кипело, точно раскалённый молот без устали работающего кузнеца, а душа настолько опустошилась после этого наполненного взаимными обвинениями разговора, что внутри не осталось ни одного желания, кроме как поскорее лечь в кровать и забыться сном. Когда-нибудь два обоюдно уязвлённых существа, ещё совсем недавно божившихся друг перед другом в вечной любви и бескрайнем обожании, должны были сойтись в этой низкой перепалке, но теперь, когда все ранящие и обидные слова были сказаны, Ибрагим ожидаемо не почувствовал ничего, похожего на облегчение. Как многое он с готовностью отдал бы, чтобы вернуть всё на круги своя и вновь назвать Хатидже любимой женщиной. Как много он бы сделал, чтобы объединить семью в прежний нерушимый союз, в котором он черпал жизненные силы. Но, увы, вся его жизнь теперь состояла из одних ошибок, а совершённые преступления, казалось, не смогло бы обелить даже самое искреннее раскаяние. Он зашёл слишком далеко, и управлял им отнюдь не здравый смысл – нет, то была закопанная где-то глубоко внутри страшная сила, какая неминуемо овладевает всем существом человека, стоит только поддаться слабости и один раз выпустить её на свободу.       – Она не останется в этом дворце, Ибрагим, – тоном, не терпящим возражений, резанула Хатидже, не удостоив супруга взглядом. – Я не собираюсь терпеть её в моём доме! Делай, что хочешь, но она должна немедленно исчезнуть!       – Этого не будет, Хатидже, – холодно отозвался Ибрагим не менее властным голосом, и госпожа снова порывисто обернулась, с нарастающим возмущением посмотрев на него. – Моя дочь останется со мной, я имею полное право заботиться о ней как отец. Тебе придётся смириться с этим. Нигяр хатун умерла, и да простит ей Аллах совершённые грехи. Однако эта новорождённая девочка ни в чём не виновата. Она не должна расплачиваться за мои ошибки и не будет. Я позабочусь об этом.       Несколько мгновений Хатидже сверлила его таким свирепым взглядом, что, казалось, ещё немного, и она набросится на пашу, словно ощетинившаяся львица, и вцепится зубами ему в глотку. Но, видимо, весь этот разговор порядком утомил госпожу, поэтому она, не произнеся больше ни слова, резко сошла с места и почти бегом устремилась к выходу, и вскоре дверь покоев с оглушительным треском захлопнулась у неё за спиной, погружая комнату в неприютную тишину. Какое-то время Ибрагим оцепенело глядел ей вслед, не находя в себе воли пошевелиться, но потом выматывающий шумный вздох овеял стены опустевших апартаментов удручённой атмосферой безысходности и потерянности, которых всё это время визирю успешно удавалось избегать. Ниспосланная Аллахом карма нашла его: она уже отравляла его жизнь непрошенными муками совести, противными сожалениями и бессмысленными размышлениями о том, что всё могло сложиться иначе. И Ибрагим сгорал от этих мук, сгорал, словно беспечный мотылёк, чьи тонкие крылья опалил зверский огонь; он медленно угасал, точно догорающая свеча, изнутри обливаясь слезами, будто подтаявшим тёплым воском. Внезапно настигшее его мимолётное чувство ненависти к самому себе не позволило ему в поисках несуществующего утешения отправиться в комнату, где теперь содержалась его маленькая дочь.

***

      Крошечный младенец широко раскрыл свой беззубый рот, тихо захныкав, и цепкие пальчики на удивление крепко схватили золотистый локон Ишарет, требовательно подёргав его, так что госпожа не сдержалась от ласкового смешка, наблюдая за этой невинной игрой. Устроив новорождённую девочку у себя на руках, она то и дело убаюкивающе покачивала её, заглядывала в её милое личико нежным взглядом и широко улыбалась ей, пытаясь вызвать у малышки ответную улыбку. Понемногу девочка начинала открывать глазки, такого же тёмного цвета, как и глаза её отца, но чаще она просто безмятежно дремала и даже почти не плакала – лишь когда была голодна. Третий день подряд Ишарет навещала её и задерживалась в её комнате так долго, как только могла, не в силах оставить беззащитную крошку хоть на мгновение, несмотря на то что за ней приглядывала кормилица, которой доверили заботиться об осиротевшей малышке. Подсознательно Ишарет всё ожидала, когда навестить свою маленькую дочь придёт Ибрагим, ведь за минувшее время он так ни разу и не заявился даже посмотреть на неё, словно намеренно избегал этого волнительного мгновения. С того самого рокового дня, когда вся позорная правда бесстыдно обнажилась перед семьёй султана, а порочащий честь Династии слух дошёл до ушей повелителя, отец превратился в немую и тихую тень, что призрачным наваждением бродила по коридорам дворца, ни на кого не обращая внимания, и один Аллах ведал, какие тяжёлые мысли теперь одолевали его, оставляя на его мрачном лице неизгладимый отпечаток никому неведомой печали. Он печалился, Ишарет не только видела, но и знала это: пусть с пашой она пересекалась нечасто, главным образом по его личной инициативе, этих кратковременных случайных встреч ей хватало, чтобы понять, насколько отцу всё-таки непросто переживать горькие последствия своей судьбоносной ошибки. Ему не с кем было делиться своими чувствами, никто не собирался выслушивать его и вникать в сокровенную причину такого поступка. Оттого Ишарет становилось ещё более больно: она была готова слушать отца хоть сутки напролёт, жаждала выудить на поверхность всю ту неразборчивую муть, что тянула Ибрагима на дно с каждым днём его угрюмого молчания, хотела добраться до сути, лишь бы он перестал замыкаться в себе. И всё же, мучимая этим неутолимым желанием, она не осмеливалась первой завести разговор. Единственное утешение, которое молодая госпожа находила для себя, – это маленькая дочь трагически погибшей Нигяр, её невинная и чистая детская душа, её наивно-беспечный взгляд, взирающий на мир с тем самым бескорыстным любопытством. Прижимая её к своей груди, чувствуя собственным существом биение её сердечка, Ишарет словно возрождалась, выбиралась из-под непробиваемой скорлупы тоскливого одиночества, искренне пыталась поверить в лучшее. Вот и сейчас, бережно укачивая на руках засыпающую девочку, она не сводила с неё любящего взгляда, ощущая, как в груди что-то щемяще ёкает, и почти не веря, что это крошечное чудо в самом деле появилось на свет, ещё с рождения столкнувшись с выматывающей борьбой за жизнь.       Неожиданно входная дверь еле слышно скрипнула, возвещая о чужом приходе, и Ишарет выжидающе вскинула голову, думая, что это вернулась кормилица, которую она накануне отправила на кухню за тёплым молоком для девочки. И каково же было её изумление, когда на пороге вырос статный силуэт отца, который, несколько мгновений в нерешительности потоптавшись у входа, всё-таки прошёл внутрь нетвёрдым шагом, провожаемый неприкрыто удивлённым взглядом старшей дочери. Опомнившись, Ишарет поспешно встала, шагнув навстречу Ибрагиму, и без лишних слов протянула ему новорождённую малышку, одним проникновенным взором прося его принять эту ношу. На долгий миг их глаза встретились: подспудная растерянность плескалась на дне тёмного взгляда отца, неуверенно посмотревшего на молодую госпожу, точно спрашивая у неё разрешения, но Ишарет осталась тверда и только едва заметно кивнула. Тихо сглотнув, отец неловким движением, точно до этого никогда прежде не брал на руки дитя, приютил в своих объятиях маленькую дочь, и та вдруг пронзительно вскрикнула, замахав неуклюжими ручками. Внезапно Ибрагим улыбнулся – тепло и искренне – и склонился над девочкой, осторожно поцеловав её в гладкий лоб, отчего малышка сразу замолчала и принялась разглядывать новое лицо своим привычным жадным взглядом, умиляющим Ишарет своей непосредственностью. Наконец маленькая дочь увидела своего отца и будто почувствовала в нём что-то родное, поскольку безмятежно затихла, когда Ибрагим с редкой нежностью прижал её к груди, не переставая мягко улыбаться.       – Поверить не могу, – шепнул он, любуясь засыпающей у него на руках дочерью. – Аллах даровал мне свою милость в виде этой прекрасной малышки. Как же я благодарен. Я буду любить её больше жизни и беречь от любых невзгод.       – Она просто красавица, – чуть улыбнулась Ишарет, с пониманием наблюдая за поведением отца. – Иншалла, у неё будет счастливая судьба.       – Спасибо, что приглядываешь за ней, Ишарет, – неожиданно произнёс Ибрагим, поднимая на госпожу неподдельно признательный взгляд, влажно блестевший в свете горящих свечей. – Я знаю, что ты и Селин помогали Нигяр во время родов, и я благодарен вам обеим. Всевышнему было угодно, чтобы моя дочь росла без матери. Однако у неё всё-таки будет семья.       – А если бы Нигяр удалось спасти? – вдруг сорвалось с языка Ишарет, прежде чем она успела обдумать этот вопрос, и вся похолодела внутри, осознав, что затронула весьма опасную и скользкую тему. – Что бы было тогда, отец? С тобой, с этой девочкой, с мамой? Со всеми нами? Ты бы смог выбирать между двумя семьями и двумя женщинами, которые тебя любят?       – У Нигяр не могло быть будущего, – с усталым вздохом ответил Ибрагим, устремив куда-то в сторону отдалённо задумчивый взгляд, и госпожа даже немного удивилась, что он не разозлился на неё. – После родов её ждала казнь согласно решению повелителя. Знаешь, я даже рад, что она отдала свою жизнь в борьбе за моего ребёнка. Пусть Аллах дарует ей своё прощение.       – Аминь.       Ишарет действительно искренне уповала на это, хоть и питала когда-то злобу к Нигяр за то, что она разрушила их семейный очаг, став причиной большого разлада между родителями. Но чем скорее это происшествие углублялось в прошлое, тем слабее и незначительнее становились эти уничтожающие чувства, уступая место тоскливому сожалению, глубокой печали и беззаветной любви к безвинному ребёнку, который, бесспорно, заслуживал самой обычной жизни. Смерть Нигяр казалась молодой госпоже не чем иным, как предопределением свыше: она расплатилась за свой грех собственной жизнью, при этом оставив после себя частичку своей души, но какая, в таком случае, кара ожидала Ибрагима, повинного во всём, что случилось? Неужели отныне он обречён до последнего вздоха мучиться совестью и стыдом, терпеть холод и равнодушие от собственной супруги, ловить из-за угла насмешливые взгляды и колкие упрёки, не позволяющие забыть о допущенной ошибке? Прекрасно осознавая, какую ответственность нёс отец за эти разрушенные по его прихоти судьбы, Ишарет не могла и не хотела желать ему столь страшного наказания: ею двигало лишь одно стремление – выслушать, утешить и попытаться понять. Не потому ли, что она слишком сильно любила его?       – Почему, отец? – преодолев мешающую ей робость, осторожно начала Ишарет, силясь поймать ускользающий непроницаемый взгляд Ибрагима. – Почему ты так поступил? Просто потому, что влюбился? Или дело в другом? Прошу, скажи мне. Мне важно знать. Я хочу понять тебя.       – Потому что я запутался, Ишарет, – приглушённо отозвался паша спустя пару мгновений терпеливого молчания и по-прежнему не смел взглянуть на дочь. Малышка у него на руках уже тихо посапывала, прижавшись к его широкой груди. – Запутался в себе, в своих желаниях. Я дал волю обиде, пошёл на поводу у уязвлённого самолюбия. Любовь – вот самая большая сила мужчины и одновременно его главная слабость. Страсть безопасна, пока ты можешь управлять ею, но стоит только поддаться ей – и она вскружит тебе голову, лишит тебя рассудка, сделает тебя рабом твоих же низменных прихотей. Я не справился, Ишарет. Не смог вовремя остановиться и обуздать самого себя. Пытаясь доказать другим, чего я стою, я только глубже увяз в собственных пороках.       – Но кому и что ты пытался доказать? – не поняла Ишарет, изучая гордый профиль отца потерянным взглядом. – Мы же все так любим тебя, отец! Неужели ты сомневался в этом?       – Сложно говорить о любви, когда для собственной супруги ты не более чем раб, от которого можно избавиться, если он бесполезен, – резко процедил Ибрагим, обернувшись на дочь, и его недосягаемые глаза полыхнули давнейшей обидой. – Запомни, Ишарет: никогда не позволяй кому-либо обращаться с тобой так, будто ты – пустое место. Защищай себя и своё достоинство. Но не поддавайся гордыне и спеси, не стремись подавить обиду, утоляя свои тёмные желания. Что бы ни случилось, оставайся благоразумной. Не подчиняйся своей тьме.       «Тьма… Везде эта тьма… Якуб говорил, что я – та, кто изгонит тьму. Но что это значит?»       – Ты жалеешь? – прямо задала она вопрос, волнующий её больше всего.       – Я готов к тому, что меня ждёт, – твёрдо ответил отец, в упор посмотрев на дочь пробирающим насквозь взглядом, от которого ей вдруг стало неуютно. – Ну а ты, Ишарет? Готова ли ты к последствиям своей тайны?       Непрошенная дрожь пробила скованное тело девушки в области позвоночника, а вслед за этим по жилам растёкся вымораживающий холод, от которого сердце будто на мгновение застопорилось, а мысли превратились в кусочки льда. О чём говорил Ибрагим? Что за тайна стала ему известна? Не успела Ишарет удариться в панику, как в памяти яркой вспышкой пробудилась та самая сцена в покоях паши, где молодая госпожа, разочарованная и подавленная, изливала душу лежащему на постели без сознания отцу, исповедуясь в своём главном грехе. Запоздалое понимание отдалось в висках Ишарет гулким грохотом пульса, и она невольно испустила прерывистый вздох, силясь совладать с собственным смятением. Она до последнего надеялась, что всё забудется, что эти опрометчивые слова так и растают в небытие, никем не познанные, и затеряются в петле быстротечного времени, похоронив вместе с собой её сокровенный секрет. Но вот её неумолимый отец стоит перед ней, взирая на неё с неоспоримым осознанием в глубоких глазах, и одного только взгляда на его спокойное и уверенное лицо достаточно, чтобы понять – он ничего не забыл.       – Так ты… Ты всё слышал в ту ночь? – чувствуя, что сгорает от стыда, беспомощно пролепетала Ишарет. Ей всё казалось, что это похоже на дурной сон, от которого она никак не может проснуться.       – Разумеется, – кивнул Ибрагим, не переставая буравить дочь немигающим взором, но в нём тем не менее не ощущалось никакого требовательного давления. – И раз уж я объяснился с тобой, теперь твоя очередь всё мне рассказать. Что это за страшная тайна, из-за которой тебе грозит восьмой круг Дантового Ада?       – Прости меня, – ещё тише выдавила из себя Ишарет, осознав, что изворачиваться уже бесполезно, и потупила в пол обречённый взгляд, совершенно теряясь под прицелом проницательных глаз отца. – Я… Я не знаю, как объяснить. Похоже, что я… Далеко не обычный человек. У меня есть врождённый дар. Я вижу будущее. Могу предсказывать его.       Удивительно, но, стоило ей произнести это вслух перед лицом того, кому она меньше всего хотела бы об этом рассказать, как ей сразу же стало намного легче, словно с шеи отвязался увесистый камень, грозящий утянуть её на дно мутного озера. Отец не кричал, не ругался и не проявил ни малейших признаков ужаса или потрясения: бережно уложив заснувшего младенца в его кроватку, он выпрямился и посмотрел на дочь чуть ли не с любопытством, как если бы ему сообщили о каких-то обыденных вещах.       – Правда? – с долей недоумения вскинул брови Ибрагим, а потом чуть прищурился. – Я помню, как ты говорила об этом тогда. Но я не собираюсь упрекать тебя в том, что ты молчала. У каждого из нас есть тайны, которым лучше навсегда оставаться тайнами, не так ли?       – Ты веришь мне? – с замиранием сердца спросила Ишарет, с немым неверием наблюдая за невозмутимым лицом отца.       – Я всегда буду верить тебе, моё золото, – с неожиданной лаской заверил её Ибрагим и обнял её за плечи, плавно прижимая к себе. – После случившегося я не смею надеяться на ответное доверие с твоей стороны. Мне остаётся лишь смиренно уповать на то, что когда-нибудь ты сможешь простить меня.       Она ничего не сказала в ответ, но этого и не требовалось: самозабвенно прижимаясь к сильному телу отца, впитывая в себя его неповторимое тепло, насыщая лёгкие его родным ароматом, пропитавший даже ткань его одежды, Ишарет уже была готова простить ему всё на свете. Все её тревоги и сомнения сами собой растворялись, когда она знала, что он рядом, что он защитит её и обязательно утешит, когда его заботливые руки согревали её, а его пальцы поглаживали её золотистые волосы. Жизнь без этих нежных прикосновений, без этого воркующего голоса, без любящего взгляда была бы неполноценной, безрадостной, одинокой. Она не хотела и не собиралась отворачиваться от него. Пусть теперь для их семьи настали не лучшие времена, они должны были держаться друг друга, стать друг другу поддержкой и опорой, даже если надежда на прежнее воссоединение с каждым днём угасала. Как бы Ибрагим ни поступал в будущем, Ишарет всё равно никогда не пожелала бы себе другого отца.

***

      Неугомонные близнецы неслись по коридору далеко впереди, не скрывая обуревающей их радости, так что Селин едва поспевала за ними, и ей приходилось придерживаться достаточно стремительного темпа, чтобы не отставать.       – Ура, наконец-то мы увидим нашу сетрёнку! – восторженно вопила Хуриджихан, возвращаясь к Селин и обегая вокруг неё, и та чуть не споткнулась, с притворной суровостью посмотрев на молодую госпожу. – Ты уже видела её, да, Селин? Скажи, какая она?       – Наверняка о-о-очень маленькая! – подхватил Осман, увязавшись за сестрой. – Как здорово, что мы можем теперь с ней играть!       «Сможете, если она останется здесь, – мрачно поправила Селин, ничего не ответив на неуёмное нетерпение детей, и в который раз за последние дни задумалась о судьбе бедной малышки, не успевшей даже узнать собственной матери. – Что её ждёт? Неужели повелитель настолько жесток, что лишит её заботы отца?»       Показались двери заветной комнаты, и расшалившиеся близнецы, не дождавшись своей провожатой, первыми влетели внутрь с весёлым смехом, а Селин поспешно юркнула за порог следом, невольно поморщившись от поднятого ими шума. Как выяснилось, Хуриджихан и Осман были не единственными, кому захотелось проведать новорождённую малышку: рядом с детской кроваткой замерли Ишарет и Ибрагим, которые за мгновение до того, как оглушительные крики близнецов напрочь уничтожили царившую внутри благословенную тишину, стояли, сойдясь в объятиях, а теперь второпях отпрянули друг от друга, немало удивлённые появлением новых гостей. Затворив за собой двери, Селин не замедлила присесть в поклоне и ответила потаённо тёплым взглядом на приветливый взор Ишарет, после чего приблизилась к ней и паше, которого обступили старшие дети, нетерпеливо дёргая его за подолы одежды.       – Папа, папа, где наша сестра? – без умолку щебетала Хуриджихан, прилипнув своим маленьким тельцем к ноге Ибрагима.       – Мы пришли посмотреть на неё! – поддакнул Осман, подступив к кроватке, и бесцеремонно заглянул в неё, обшаривая взглядом белые простыни.       – Тише, сорванцы, – тихо засмеялся Ибрагим, поочерёдно погладив брата и сестру по голове. – Ваша сестра только что уснула, не разбудите её. Давайте, я вам её покажу.       Приобняв детей за плечи, паша мягко подтолкнул их к люльке, и те с неподдельным восторгом перегнулись через низкую перегородку, всматриваясь в маленькое пухлое личико спящей девочки, обрамлённое лоскутами пелёнок. На их счастливых лицах застыли широкие улыбки, и при виде столь жаркого проявления нежности и любви с их стороны по отношению к той, кого они толком не знали, наполнило сердце Селин какой-то тёплой истомой, и она с облегчением вздохнула. Похоже, Хуриджихан и Осман полностью разделяли позицию своей старшей сестры – для них эта невинная малышка являлась родственной душой, частью их семьи, и они уже питали к ней глубокую привязанность, словно чувствовали в ней ту же кровь, что текла и в их жилах. Украдкой покосившись на Ишарет, Селин не без удивления заметила, что подругой снова овладели какие-то тяжкие думы: брови её чуть хмурились, а остекленевший взгляд устремился куда-то сквозь пространство, будто ловил чьё-то призрачное мановение. Осторожно приблизившись вплотную к неподвижной девушке, Селин прокашлялась, привлекая к себе внимание, и Ишарет чуть вздрогнула, точно очнувшись.       – Что это с тобой? – почти шёпотом спросила Селин, непонимающе воззрившись на неё. – Всё ещё о Нигяр хатун думаешь? Или о том, что будет с этой малышкой?       – Я думаю о том, что будет дальше, Селин, – глухо обронила Ишарет каким-то потусторонним голосом, лишь на миг удостоив её взглядом. – В нашей семье случился раскол, который невозможно вот так просто преодолеть. Что ждёт моего отца? А мою мать, страдающую от разбитого сердца? Какое будущее предначертано этой крошке, которая ни в чём не виновата, но при этом обречена всю жизнь нести на себе отпечаток этого преступления? Меня терзает неопределённость. Я боюсь, что потеряю тех, кто мне дорог.       – Но ведь ты можешь заглянуть в будущее и избавить себя от этой неопределённости, – ещё тише напомнила Селин, заговорщически сверкнув глазами.       – Мне страшно, – еле слышно прошелестела Ишарет, и, когда она внезапно обернулась к подруге, та распознала у неё в глазах эхо затаённого смятения. – Однажды я получила пророчество от Якуба, в котором он говорил о какой-то тени, что находится среди нас и угрожает кому-то из моей семьи. А если речь шла о Нигяр? Даже если её больше нет, она оставила неизгладимый след в нашей судьбе, особенно в судьбе моего отца. Я боюсь этого будущего, Селин. Я не хочу его знать.       – Так или иначе, все последствия мы скоро ощутим на себе, – негромко вздохнула русская девушка и отчего-то неприметно поёжилась. – Но тебе не нужно бояться за будущее этой девочки. Паша её в обиду не даст.       В ответ Ишарет только коротко кивнула, но по её задумчивым, почти отстранённым глазам Селин поняла, что ей не особо удалось переубедить её. Не найдя, что ещё сказать, она обернулась в сторону детской кроватки, и взгляд её сам собой задержался на Ибрагиме: стоя в окружении своих детей, он улыбался, и казалось, что вполне искренне, но отныне появилось в его существе что-то отталкивающее, недосягаемое, что-то тёмное и неуловимое, словно какая-то самая глубинная часть его души продолжала подспудно скорбеть, подпитываясь рождённой изнутри болью. Только сейчас Селин по-настоящему задумалась, что же на самом деле ощущал этот гордый и непокорный паша, всецело познавший всю тяжесть совершённого им греха? Она и представить на могла, что в такой на первый взгляд идеальной, гармоничной и слаженной семье, ещё и связанной родством с самой правящей Династией, возможен столь вопиющий случай, как сознательная измена, и даже спустя столько дней после того, как всё вскрылось, Селин воспринимала случившееся как какой-то далёкий слух – настолько ей было сложно в это поверить. Вот же Ибрагим паша стоит перед ней и с нежностью воркует над своими детьми, которых любит всем сердцем; но тот же самый Ибрагим паша когда-то лёг с другой в постели собственной супруги, а теперь прижимал к груди ещё одного ребёнка, рождённого грехом и страстью. Почему? Зачем? Вряд ли Селин было суждено когда-либо узнать об этом. Но она не могла негодовать или возмущаться, как делали многие, узнав об этом предательстве, хотя, в качестве стороннего наблюдателя, вполне имела право на такие чувства. Отчего же её сердце минуло это желание осудить и покарать, отчего не хотелось проникаться злостью и отвращением к этому человеку? Осознать эту отнюдь не присущую ей мнительность для Селин было выше её сил, так что она просто списала это на искреннее уважение и даже восхищение, которое с недавних пор питала к Великому визирю.       – А как зовут нашу сетрёнку, папа? – вдруг поинтересовалась Хуриджихан, вскинув на отца большие сияющие глаза.       – Её имя Эсманур, – лишь на мгновение задумавшись, с нежностью ответил Ибрагим и нагнулся к кроватке, бережно погладив пальцами редкие волосы малышки. – Любите и берегите её, мои львята. Что бы ни случилось, всегда защищайте свою сестру и поддерживайте её. Вы обещаете мне?       – Обещаем, папа! – тотчас выпалила Хуриджихан, ответив паше решительным взглядом.       – Обещаем, – вслед за ней с умилительной серьёзностью кивнул Осман.       «И я обещаю, паша. Отныне Ваша дочь под моей защитой. Всё, что дорого Вам, дорого и мне. Я никогда не предам Вас».