Глава III. Объединённые горем

Итак, внизу там грезят наяву

И те, в ком есть, и те, в ком нет сей веры;

Но грех последних тягче, к их стыду.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Рай, песнь XXIX

      Как-то незаметно всепоглощающая тьма отступила, словно развеянная неощутимым ветром. Когда Ишарет в очередной раз открыла плотно зажмуренные глаза, оказалось, что в зале заметно посветлело: похоже, длившаяся целую вечность ночь наконец сменилась долгожданным рассветом. Заторможенно оглядевшись вокруг, госпожа обнаружила, что снова способна видеть предметы интерьера чётко и в цвете, а из каждого расположенного в ряд окна внутрь пробивались первые поползновения утреннего сияния. Этот новый день рождался у неё на глазах, но предполагать что-либо о том, чем он для неё обернётся, Ишарет не решалась. С рьяным упорством она гнала прочь от себя какие-либо мысли, всеми силами пытаясь оставаться беспристрастной и хладнокровной, но стоило ей в очередной раз вспомнить об отце, как всё её показное спокойствие безвозвратно испарилось. За минувшую ночь она ни на миг не позволила себе забыться сном, поэтому пребывала в полной уверенности, что Ибрагим так и не вернулся, и это по-настоящему пугающее осознание мгновенно возродило в ней все утихшие было волнения, которые на самом деле никогда и не исчезали полностью, а лишь давали её измученному существу краткую передышку, чтобы потом разразиться с удвоенной силой. Так произошло и теперь: успокоившееся сердце опять разразилось ускоренной дробью, а вдоль сгорбленного позвоночника проскользнул острый озноб. Кое-как Ишарет поднялась на затёкшие ноги, превозмогая непрошенную слабость, и тут же покачнулась, не сразу восстановив власть над прежде обездвиженным телом. В нерушимой тишине, пришедшей на смену угасшей буре, ей отчётливо слышалось её собственное боязливое дыхание.       Не успела она сделать шаг по направлению к окну, как дверь зала медленно и почти бесшумно распахнулась у неё за спиной, но Ишарет навострённым слухом с лёгкостью уловила этот новый звук в обители мертвенного безмолвия. Жаркий всплеск трепетной надежды всколыхнулся у неё в груди, и не смеющая поверить собственному счастью госпожа порывисто обернулась, уже представляя, как жадный взгляд встретится с добрыми глазами отца, а его статный силуэт вырастет на пороге в знакомом парадном кафтане. Но её самозабвенным упованиям не суждено было сбыться: истинное горькое разочарование охватило её, когда вместо Ибрагима в зале появилась Селин, уже облачённая в повседневное платье. Однако, быть может, она получила какие-то вести из Топкапы и теперь пришла передать ей некое сообщение от отца? Согретая этой мыслью, Ишарет сама приблизилась к неподвижно застывшей в проёме подруге и, почти не скрывая обуревающего её нетерпения, выжидающе воззрилась на неё.       — Пришли вести из дворца? — с придыханием осведомилась госпожа. — Что слышно об Ибрагиме? Скоро он приедет?       Только потом Ишарет с запоздалым сожалением поняла, что поспешила со своими расспросами. На Селин было страшно смотреть: под глазами у неё залегли синеватые тени, лицо как будто осунулось, а потухший взгляд выражал болезненную усталость, ясно указывающую на то, что и она провела эту ночь без сна. Почувствовав укол совести, Ишарет мягко прикоснулась к плечам русской девушки и участливо заглянула ей в глаза.       — Ты неважно выглядишь, — негромко заметила она. — Может, отдохнёшь?       В ответ Селин лишь медленно покачала головой. Губы её дрогнули, точно она хотела что-то сказать.       — Здесь дворцовая стража, — поймав втайне недоумевающий взгляд Ишарет, севшим голосом пояснила она и как-то подавленно покосилась в сторону входной двери. — Я видела их с террасы.       — Что? Стража? — непонимающе нахмурилась Ишарет. Сердце на миг замерло. — Зачем они пришли? Ты не знаешь? А Ибрагима с ними нет?       И снова Селин предпочла промолчать, хотя какое-то странное блуждающее выражение отражалось в её красных глазах и начинало пугать госпожу своей обречённостью. Не в силах более бороться с тяжестью неизвестного, Ишарет вдруг резко обошла не пошевелившуюся подругу и почти бегом вылетела из дворца в сад, навстречу дневному свету и лёгкой прохладе после недавней грозы.       Она увидела сразу: несколько облачённых в строгую чёрную форму солдат обступили периметр сада вокруг статуй и при её появлении почтительно развернулись к ней спиной, склонив головы. Лишь мельком она скользнула по ним цепким взглядом, просто чтобы убедиться, что Селин не ошиблась, а потом наткнулась на то, что располагалось в центре сада — среди коротко подстриженной травы лежало нечто длинное и тёмное, нечто, что Ишарет узнала мгновенно, но сознание отказалось повторять ужасающее название. У неё подкосились ноги; лишь огромным волевым усилием, больше похожим на кратковременный приступ лихорадочного помешательства, она заставила себя подойти ближе, потом ещё ближе и ещё… До тех пор, пока между ней и потусторонним предметом расстояние не стало меньше шага. До тех пор, пока сквозь застилающую глаза пелену она не разглядела внутри до боли знакомое лицо.       То самое родное лицо, известное ей каждой своей морщинкой, каждой чёрточкой. То самое, которое так часто с любовью и теплом улыбалось ей, а порой и хмурилось, обременённое какими-то тайными раздумьями. То самое, в котором было столько жизни, волевой силы и мудрости и которое теперь навсегда обратилось в камень.       Его лицо.       Лицо её отца.       — Аллах!       Этот душераздирающий крик вырвался наружу против её воли, прорезал предрассветную тишину звенящим эхом. Больше не борясь ни с самой собой, ни с собственными терзаниями, Ишарет дала волю переполнявшим её чувствам и разрыдалась так отчаянно и горестно, как не позволяла себе никогда в жизни. Свинцовая слабость одолела её, и она небрежно рухнула на колени у гроба, судорожно вцепилась пальцами в его края и, съёжившись всем мелко дрожащим телом, издала преисполненный боли крик, от которого всё внутри неё сжалось. Эта бледная, словно мрамор, кожа, эти закрытые глаза, эта мёртвая неподвижность… Ишарет была не в силах смотреть на это, но всё равно смотрела; жестокое противостояние безнадёжного понимания и безумного неверия разрывало её ранимую сущность на части.       — Нет! — срывающимся полушёпотом выдохнула она, царапая ногтями обитое чёрным бархатом дерево. — Нет, Аллах, нет! За что, за что же мне это?! Почему?.. Почему он мёртв?!       Поглощённая сумасшедшим потрясением, Ишарет совсем не заметила, как позади неё объявился ещё один молчаливый наблюдатель и какое-то время стоял у неё за спиной, мучимый какой-то своей особой скорбью. Но обезумевшей от горя госпоже было всё равно — хотелось исчезнуть из мира, разорваться на мелкие куски, чтобы хоть на мгновение перестать чувствовать всё то, что теперь скопилось в её душе и оседало на плечах неподъёмным грузом.       «Нет… Нет, нет… Этого не может быть… Это неправда. Это всё ложь! Он не мог умереть! Только не так! Только не сейчас!»       — Отец, вставай, — хрипло выдавила Ишарет и протянула трясущуюся руку к покойнику, опустив ладонь ему на грудь и смяв в пальцах ткань белого одеяния. — Вставай, прошу тебя. Я знаю, ты жив. Ты не мог оставить меня! Отец, умоляю тебя…       — Не надо, Ишарет, — раздался над ней чей-то подавленный голос, который в эти мгновения она никак не могла узнать. Её плеч настойчиво коснулись чужие ладони, которые сжали их и почти требовательно потянули прочь от гроба. — Паша мёртв. Он… Он ушёл навсегда.       — Нет! — дико выпалила Ишарет, рванувшись из крепкой хватки, но ей не позволили снова припасть к бездыханному телу и хотя бы в последний раз дотронуться до него. — Нет, это не так! Отец! Отец, очнись же! Папа!       Вероятно, и без того ничтожные силы окончательно покинули её, поскольку Селин (а это была она) не составило труда поднять её на ноги и оттащить подальше от гроба, который тут же обступили солдаты. Плохо осознавая саму себя и не слыша ничего, кроме монотонного звона в ушах, Ишарет остолбенело наблюдала, как стражи у неё на глазах молча поднимают крышку и накрывают ею гроб, навсегда скрывая от неё Ибрагима. Только что она ещё могла смотреть на него, лелеять столь глупую надежду, что он вот-вот пробудится от этого затянувшегося сна — а теперь у неё будто разом отняли всё, окончательно и безвозвратно отобрали у неё того, кого она так любила. Больше с того утра Ишарет ничего не вспоминала: сознание покинуло её вместе с последними остатками бессмысленного сопротивления, и, прежде чем обмякнуть на руках подруги и сомкнуть мокрые от слёз глаза, она только успела беззвучно шепнуть:       — Ты обещал…

***

      За всю свою жизнь, проведённую бок о бок с членами правящей Династии, Ишарет никогда не переступала порога султанских покоев, но теперь, в преддверии этого события, не чувствовала ничего, кроме невосполнимого опустошения. Восторженный трепет и тайное нетерпение, какие непременно охватили бы любого, кого ожидал визит в обитель падишаха, были ей чужды; она не думала даже о том, зачем туда идёт и о чём собирается говорить со своим повелителем. Ею двигала только боль — боль направляла её разум, владела её ослабленным телом, сковывала ей язык и высушивала глаза, когда внутри всё разрывалось от невыразимой скорби. Госпожа не помнила, как добралась до дворца, как прошла по длинному коридору к господским апартаментам, как вознамерилась просто пройти внутрь, но дорогу ей заступил один из стражей, смиренно сообщив ей, что повелитель никого не принимает. Только тогда Ишарет словно очнулась от своего оцепенения: само допущение того, что её вот так влёгкую развернут и отправят прочь, вдруг показалось ей сильнейшим оскорблением не только её достоинства, но и её траура. И не подумав сделать шаг назад, она молча воззрилась на стражника таким тяжёлым взглядом, что бедный слуга углубил поклон и поспешно посторонился, освобождая ей дорогу.       Просторные покои султана отличались особенно роскошным интерьером: утончённая мебель из дорогого дерева, позолоченные предметы, призванные создать атмосферу немого величия, просторное ложе, накрытое шёлковыми простынями, и покрывающие пол персидские ковры. Среди этого пёстро обставленного помещения очутившаяся в его пределах хрупкая девушка в сплошь чёрном платье простого кроя казалась настоящей бродягой без единого акче за душой. Но Ишарет ничего из этого так и не удостоила взглядом, её немигающие глаза искали лишь одного человека, а все мысли были одержимы только им. Султан восседал за столом в довольно жалкой для своего высокого статуса позе, сгорбив плечи и опустив лоб на пальцы, и при появлении незваной гостьи сначала даже не пошевелился, точно пребывал в каком-то забытье. Бесшумно ступая по ковру, Ишарет медленно подошла ближе, но сохранила дистанцию; её пристальный взгляд намертво вцепился в съёжившуюся фигуру падишаха и несколько мгновений мнимо истязал его своей дерзкой настойчивостью, побуждая его поднять голову. Вскоре, наверняка ощутив на себе давление чужого взора, Сулейман выпрямился и в ответ совершенно безучастно посмотрел на представшую перед ним девушку покрасневшими глазами.       — Тебе не следовало приходить сейчас, Ишарет, — будто сделав над собой усилие, с поразительным спокойствием проговорил Сулейман. — Я бы сам позвал тебя.       — И когда же, повелитель? — в тон ему отозвалась девушка, ничуть не изменяя своему самообладанию. — Спустя много месяцев, а то и лет, когда Вы могли бы быть уверены, что я обо всём забуду?       На этот умело скрытый выпад султан никак не отреагировал, но в глубине его усталых глаз пронеслось некое странное выражение, которое Ишарет упрямо отказывалась трактовать как сожаление. Не сказав ни слова, падишах неожиданно медленно поднялся со стула, словно это давалось ему с неимоверным трудом, и сделал несколько шагов к племяннице, однако та резко отпрянула и остановила его предупреждающим взглядом. Казалось, Сулейман всё понял без каких-либо объяснений и покорно замер, хотя на его лице на мгновение отразилось лёгкое замешательство. На нём красовался привычный расшитый золотой нитью цветной кафтан, и, заметив это, Ишарет прониклась к нему ещё большим презрением.       — Не приближайтесь, — низким голосом выдавила она. В голосе её по-прежнему не выражалось ничего, кроме подавленности. — Вы больше никогда не подойдёте ко мне и не коснётесь меня. Я больше не хочу видеть Вас и слышать Ваш голос. Я пришла к Вам в последний раз и только с одной целью — задать Вам вопрос: почему? Я знаю, это Вы отдали этот жестокий приказ. Лишь Вы один причастны к этой несправедливой смерти. Во имя чего же Вы запятнали свои руки кровью своего друга и брата? Разве Вы сможете жить с осознанием того, что по Вашей милости на его шее затянули шёлковый шнурок?       — Ты ничего не знаешь, Ишарет, — холодно ответил Сулейман, выдержав испепеляющий взор молодой госпожи. — Я поступил так, как того требовал мой долг перед Империей. Возможно, когда-нибудь ты поймёшь. Но сейчас я не жду от тебя понимания. Твоя боль оправдана, как и твоя ненависть ко мне.       — Что я, по-Вашему, должна понять? — с жалобным отчаянием простонала Ишарет и почувствовала, как её глаза снова наполнились слезами. — Причину, по которой Вы убили моего отца? По которой послали к нему палачей, подобно трусу, пока он спал? Нет, я никогда этого не пойму. Не пойму и не приму. Мне стыдно, что во мне течёт кровь тирана и убийцы.       — Ишарет… — Впервые с начала разговора его лицо дрогнуло и исказилось немыслимой болью. Но ослеплённую собственным горем девушку не тронуло ни это несчастное выражение, ни сдавленный голос, каким султан произнёс её имя.       — Вы по-прежнему остаётесь моим повелителем, — твёрдо продолжала она, внутренне ощущая некое удовлетворение от мгновений этого подспудного превосходства над падишахом всего мира. — Но отныне Вы мне не родня. Я останусь жить в своём дворце, и никто не заставит меня покинуть его. Надеюсь, хотя бы это мне позволят сделать в память о моём несчастном отце.       Вновь ответом ей послужило смиренное молчание, но Ишарет и не нуждалась в каких-либо заверениях и позволениях. Своё решение она приняла окончательно и уверенно и поклялась себе ни при каких условиях не уезжать из родного дворца, даже если её попытаются выдворить оттуда силой. Вопреки всем её опасениям, Сулейман, если и планировал уговорить племянницу поселиться в Топкапы, после её непоколебимого заявления, похоже, отказался от своих намерений: не сделав ей ни малейшего упрёка, он лишь коротко прикрыл глаза, словно принимал её желание. Убедившись, что её не собираются останавливать, госпожа заставила себя расправить плечи и удалиться из ненавистных ей покоев с гордо поднятой головой, пусть она находилась в шаге от того, чтобы дать волю слезам. Тихий гнев вперемешку с непреходящей горечью душили её, затуманивали разум, и ни в чём она не могла отыскать своего спасения. Лишь иногда перед глазами у неё вырисовывалась мучительная сцена, где она в неверии прижималась ухом к неподвижной груди убитого у неё на глазах Якуба, а в ушах звучало тающее эхо рокового пророчества, которое больше не имело для неё никакого смысла.

***

      «Моя дорогая дочь.       Я получила отправленную тобой скорбную весть и, уверяю тебя, весьма опечалена случившимся. То, что мой бывший супруг Ибрагим паша Хазретлери нашёл свою смерть в руках палачей, подло задушенный поздней ночью, — поистине ужасное происшествие, которому я не могу найти объяснений. Впрочем, тебе не хуже меня известны опрометчивые поступки и непростительные ошибки, какими покойный паша имел неосторожность запятнать своё доброе имя, поэтому, возможно, справедливость наконец восторжествовала и в этой печальной смерти он постиг назначенную ему свыше кару. Но не нам с тобой гадать о причинах и обсуждать решение нашего повелителя. Мне остаётся только пожелать Ибрагиму паше лёгкого пути на небеса. Да пребудет он в Раю.       Ты спрашивала о брате и сестре. Они здоровы, быстро растут и делают успехи в учёбе. Осман готовится к вступлению в янычарский корпус, да поможет ему Аллах. Хуриджихан постепенно превращается в редкую красавицу, за которой скоро начнут увиваться все знатные мужи империи. Будь уверена, что они счастливы. Надеюсь, новость о смерти их отца не станет для них слишком сильным ударом.       Сожалею, что тебе приходится переживать эту боль одной. Однако так распорядился Всевышний. Я не намерена нарушать данное самой себе слово и возвращаться туда, где всё вокруг напоминает мне о моём падении и пережитом предательстве. Я останусь в Трабзоне, как и Хуриджихан с Османом. Иншалла, ты со всем справишься. Аллах да хранит тебя, моя дочь.       Хатидже Султан».       Едва глаза добрались до последней строчки, на которой значилось имя её матери, Ишарет резко опустила письмо себе на колени, немилосердно сжав пальцами тонкий пергамент. Еле сдерживая учащённое дыхание, она уставилась ничего не видящими глазами в пылающий в камине напротив огонь, что мерно потрескивал, словно насмешливо побуждал её успокоиться. Но теперь Ишарет была далека от того, чтобы усмирить растущую внутри неё злость; губы у неё непроизвольно задрожали, но ни одна слезинка не подступила к её неподвижным глазам. На другой подушке рядом с ней молча восседала Селин, что терпеливо ждала, пока госпожа прочитает присланное из Трабзона письмо, и, привлечённая неожиданно резкой реакцией на него подруги, вопросительно посмотрела на неё.       — Это её первое письмо за все эти годы, — спустя несколько мгновений, что ей понадобилось, чтобы свыкнуться в прочитанным, тихо проронила Ишарет, не сводя застывшего взгляда с каминного пламени. — Первое, Селин. Я думала, что известие о смерти её мужа, пусть даже бывшего, пробудит наконец в ней милосердие и былую любовь. Но я ошибалась. Она всё так же обижена на него. И даже его смерть не смогла это изменить.       — У Хатидже Султан есть причины поступать так, — осторожно заметила Селин, задумчиво теребя бахрому на подушке. — Наверняка ей тяжело вот так просто забыть прошлое.       — Но я её дочь, Селин! — в сердцах воскликнула Ишарет, резко обернувшись на подругу, и небрежно встряхнула ненавистное ей письмо. — Я осталась здесь совсем одна, а эта гордая женщина даже вспоминать не желает, что приходится мне матерью! Если бы она приехала хотя бы на один день, хотя бы просто чтобы разделить эту утрату со мной, если бы она проявила хоть немного сострадания к моему бедному отцу и ко мне! Но ей всё равно. Вот, послушай: «Сожалею, что тебе приходится переживать эту боль одной. Однако так распорядился Всевышний». И только! Бездушная, бессердечная гордячка!       — Не надо, Ишарет, — чуть ли не строго осадила распалившуюся девушку Селин, предупреждающе покосившись на неё. — Хатидже Султан всё же твоя мать, да к тому же госпожа. Я понимаю, что её слова причиняют тебе боль. Но ты должна держать себя в руках.       — Я не могу Селин, — вдруг ощутив прилив стыда, мгновенно присмирела Ишарет и потупила голову, подкошенная беспомощным отчаянием. — Я больше не могу. В этом мире у меня теперь нет ни родни, ни друзей. Одна ты и осталась. О Аллах, как же мне вынести это? Разве способен человек выдержать столько боли?       — Я с тобой, Иша, — дрогнувшим голосом произнесла Селин и бережно коснулась её сгорбленного плеча. — У тебя есть я и Эсманур, которая нуждается в тебе. Я не понаслышке знаю, как тяжело терять всё, что тебе дорого, однако Аллах не оставит тебя и поможет тебе исцелиться, как когда-то помог мне. Поверь в это, Ишарет. Твоя жизнь продолжается, и когда-нибудь для тебя непременно вновь взойдёт солнце.       — Нет, Селин, — подавленно прошептала Ишарет, обратив погасшие глаза в догорающий камин. — Моё солнце зашло навсегда. Потому что ничего в этом мире не проходит бесследно.       Одним порывистым движением она безжалостно скомкала начертанное материнской рукой письмо и бросила его прямо в огонь. Воспрянувшие языки пламени тут же торжествующе заплясали вокруг новой добычи и мгновенно охватили податливую бумагу, смятые края которой начали тлеть, чернея. Не моргая и не шевелясь, Ишарет равнодушно наблюдала за тем, как стремительно сгорает пергамент, до тех пор, пока от него не осталась только горсть золы.