Глава IV. Его отражение

Иди за мной и дай роптать народу;

Будь твёрд, как башня, на которой шпиц

Не дрогнет ввек от ветров в непогоду.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Чистилище, песнь V

      Рыжеволосая госпожа неторопливо прошла в главный зал, как только её пропустили слуги, и, найдя нарочито неуверенным взглядом молодую хозяйку дворца, грустно улыбнулась ей. На эту неприятную ей улыбку Ишарет не ответила и молча поднялась с дивана навстречу главной фаворитке, сцепив руки перед собой и проводив её ничего не выражающими глазами. Бесшумно скользя по мраморному полу, Хюррем Султан приблизилась к девушке, продолжая имитировать невинную растерянность, и осторожно, точно опасалась обжечься об неё, дотронулась пальцами до её плеча. На ней с неизменным изяществом красовалось довольно простое повседневное платье, и украшений, вопреки обыкновению, было немного: очевидно, Хюррем таким образом стремилась продемонстрировать негласную поддержку осиротевшей госпожи в её горе, ведь открыто носить траур по казнённому предателю во дворце не позволялось. Однако Ишарет, прекрасно знакомая с коварной натурой этой лицемерной женщины, ни на миг не поверила в искренность её намерений и с самого начала восприняла это показное участие как очередную попытку по новой втереться к ней в доверие. После памятного происшествия, когда по милости султанши в покойного пашу попала отравленная стрела, отношения между двумя госпожами стали натянутыми и шаткими, и Ишарет до сих пор помнила об этом предательстве и не собиралась о нём забывать. Поэтому в ответ на удивительно бережное прикосновение Хюррем она только слегка присела в поклоне, а потом с некоторой резкостью отступила от неё.       — Милая Ишарет, — первой заговорила статная султанша вкрадчивым тоном, смущённо опустив руку. — Понимаю, как тебе тяжело выносить обрушившиеся на тебя горе. Как ты?       — Добро пожаловать, госпожа, — холодно проговорила Ишарет и снова опустилась на диван, сдержанно указав на место подле себя. — Вам что-нибудь нужно?       — Нет, — с откровенным изумлением возразила Хюррем, весьма правдоподобно состроив гримасу недоумения, и грациозно уселась рядом с девушкой, сохранив величавую осанку. — С чего ты взяла? Я только хотела узнать, как ты поживаешь. Может, тебе нужна помощь? В конце концов, весь дворец теперь лёг на твои плечи. Я могла бы…       — Не стоит, госпожа, — вежливо, но решительно отрезала Ишарет, стрельнув в сторону султанши предупреждающим взглядом. — Я способна справиться сама. К тому же, я здесь не одна, меня окружают преданные и умелые слуги. Ваше беспокойство излишне.       — Что ж, раз ты настаиваешь, я вмешиваться не стану, — быстро сдалась Хюррем, доброжелательно улыбнувшись. — Да поможет тебе Аллах.       — Аминь.       Они замолчали; Ишарет отвернулась, всем своим видом демонстрируя полное отторжение к продолжению этой бессмысленной беседы, и уставилась куда-то в сторону, ни о чём не думая. На какой-то миг ей показалось, что она снова осталась в этом зале одна, чего она так страстно желала, однако всё-таки ей не дано было обмануть это навязчивое чувство чужого присутствия, которое раздражало и обременяло её. Как назло, Хюррем всё не уходила, поэтому приходилось терпеть: для того, чтобы вот так взять и прогнать её без всяких церемоний, Ишарет недоставало дерзости и отчаяния.       — Горькая судьба, — вдруг задумчиво проговорила Хюррем и с напускным сожалением вздохнула. — Ибрагим паша был великим человеком и казался несокрушимым, однако даже ему не удалось обойти смерть. Его не удостоили даже могилы. Такая бурная, завидная жизнь… и столь печальный конец. Как жаль.       «Ложь! — стучало в налитых кровью висках Ишарет, которой всё труднее давалось бороться с подступающей злостью. Пальцы сами собой судорожно сжали подол платья на коленях. — Тебе ничуть не жаль, коварная сплетница! Я знаю, что ты ненавидела моего отца. А может, это ты погубила его! Ты и твой обожаемый султан, у которого разум помутился от жажды власти! Ненавижу… Ненавижу вас всех!»       — Вам пора уходить, — вслух глухо выдавила она. Внезапный приступ гнева миновал так же незаметно, как и вспыхнул, и вновь осталась одна лишь неизлечимая усталость. — Я устала и хочу отдохнуть.       — Разумеется, — легко согласилась Хюррем и поднялась с дивана, напоследок наградив девушку обворожительной улыбкой. — Не стесняйся обращаться, если что-то понадобится. Я всегда буду рада помочь.       Вежливый, но совершенно пустой ответ так и не слетел с онемевшего языка Ишарет, и она, поднявшись вместе с госпожой, только сдержанно поклонилась ей на прощание. Вскоре Хюррем покинула дворец, и дышать сразу стало немного легче. Однако словно бы невзначай сказанные слова султанши о посмертной участи Ибрагима всё ворочались в голове Ишарет, теребили ещё свежие раны, снова и снова распаляли неутихающую боль и жгучее чувство несправедливости. Ведь в этих нескольких столь равнодушных и циничных фразах крылась неоспоримая и тяжёлая правда — правда, которую не ведающая смирения госпожа не могла изменить.       «Мой бедный отец… Одному Аллаху известно, где ты нашёл своё последнее пристанище. Теперь ты закопан где-то в лесу, словно изгой без рода и племени, а я не могу даже помолиться над твоей скромной могилой. Отыщу ли я тебя когда-нибудь снова? Дано ли мне попрощаться с тобой?».

***

      После тайной церемонии захоронения тела покойного паши, о которой не уведомили никого из обитателей опустевшего дворца, Ишарет стала ещё мрачнее, неразговорчивее и задумчивее, так что Селин как никогда остро чувствовала собственную беспомощность перед её непостижимым горем. Слишком хорошо она понимала, что ей не дано ни утешить осиротевшую подругу, ни хоть как-то залечить её кровоточащие раны, поэтому всё, что она могла, — это просто находиться рядом на случай, если госпоже что-то понадобится. Однако Ишарет более не проявляла ни малейшего интереса ко внешнему миру и к жизни вообще: днями напролёт она либо проводила одна в своей комнате, либо играла с малышкой Эсманур, которая ещё была слишком мала, чтобы в полной мере осознать всю трагедию собственной утраты. Не сговариваясь, Ишарет и Селин, теперь её единственные попечители, на многочисленные вопросы недоумевающей девочки о том, куда пропал её папа, терпеливо отвечали, что он ушёл очень надолго, а возможно, даже навсегда. Бывало, Эсманур после этого печалилась, так что у Селин болезненно сжималось сердце не только от того, что приходилось лгать, но и от горького понимания, что Ибрагим в самом деле больше никогда не придёт и не обнимет свою маленькую дочь. Впрочем, через какое-то время Эсманур снова становилась весёлой и беззаботной, потому что свято верила с той своей особенной детской наивностью, что папа действительно скоро вернётся. Наблюдать за её приподнятым настроением, когда не находилось сил, чтобы даже ответить на её невинную улыбку, для Селин порой становилось невыносимо, поэтому теперь она всё чаще избегала общества Эсманур, хотя прежде они были довольно близки. Заботу о младшей сестре всецело взяла на себя Ишарет, которая при взаимодействии с девочкой проявляла неожиданную для неё стойкость, а сама Селин после постигшей семью паши утраты невольно возвращалась мыслями к тому, что её пребывание в этом дворце превращается в унылое и бессмысленное.       Внезапная и столь жестокая смерть Ибрагима была для неё сродни сильному удару под дых, которым из лёгких вышибают весь воздух и после которого едва ли удаётся оставаться в сознании. Первые несколько дней она ощущала себя невидимым приведением, что бесцельно блуждает по одиноким коридорам и жаждет только одного — поскорее исчезнуть. Пусть они с Ишарет приходились друг другу лучшими подругами, привыкшими делить на двоих и счастье и невзгоды, эту очередную коварную прихоть судьбы они были обречены сносить в одиночестве, каждая со своими мыслями и переживаниями. Как бы Селин ни стремилась по-настоящему постичь произошедший в душе Ишарет надлом, ей приходилось признать, что она просто не способна на это: Ибрагим паша был для неё никем, всего лишь знатным чиновником, которому она преданно служила несколько лет. Но самая горькая, необъяснимая и пугающая правда крылась в том, что не дающие Селин покоя странные чувства препятствовали ей удостовериться в истинном безразличии, которое она должна была питать к покойному паше. Проходя поздним вечером по пустым, тёмным коридорам дворца с единственной свечой в руках, она бросала в сторону его навсегда закрытых покоев тоскливые взгляды. Когда ей случалось выходить в сад, она неотрывно смотрела на стоящие на прежних своих местах статуи и невольно вспоминала их последний задушевный разговор в первую ночь Рамазана. Без его твёрдого раскатистого голоса, созданного для того, чтобы отдавать приказы, во дворце стало непривычно тихо, и порой Селин ловила себя на том, что жаждет хотя бы раз услышать его снова. Несомненно, она переживала своё собственное, особое горе, которое она не показывала никому, даже Ишарет.       Весна по-прежнему была в самом разгаре, так что погода радовала жителей Стамбула ясными днями и солнечным теплом. В один из таких особенно чудесных дней Эсманур умоляла свою старшую сестру отпустить её на прогулку в сад, и та очень легко дала своё согласие на то, чтобы малышка немного порезвилась на свежем воздухе, однако сама отказалась разделить с ней эту забаву. Беззаботная и словно независимая ни от кого на свете девочка без устали носилась по зелёному парку, заливисто смеясь и придумывая себе какие-то причудливые игры, а Селин, как её верная спутница, зорко следила за тем, чтобы с ней ничего не случилось. Скромно и незаметно она стояла у края садовой поляны, где располагались статуи, и неотрывно наблюдала за тем, как Эсманур с притворно испуганными визгами бегает вокруг мраморных изваяний, словно прячется от незримого преследователя. Неуловимые мрачные раздумья снова заполонили собой всё сознание Селин, которая, смотря прямо на девочку ничего не выражающим взглядом, на самом деле не видела её. Такого рода бездействие ей вовсе не надоедало, но и удовольствия от него она получала немного: заветное место, вблизи которого она находилась, отзывалось в её сердце слишком яркими и болезненными воспоминаниями.       — Сегодня госпожа тебе доверила присматривать за этой непоседой? — неожиданно прозвучал позади Селин чей-то мужской голос, который она узнала не сразу.       Рядом с застывшей у обочины девушкой вырос Идрис ага, верный слуга Ишарет, и застенчиво пристроился около Селин, чем вызвал её крайнее недоумение. С Идрисом агой они в последнее время пересекались чаще обычного, поскольку вдвоём негласно заведовали делами других слуг во дворце и нередко обсуждали между собой рабочие вопросы, однако проявленная со стороны скромного слуги инициатива к свободной беседе обескуражила Селин своей внезапностью. С чего вдруг ему приспичило завязать с ней разговор? Мысленно гадая над этой странностью, девушка постаралась сохранить маску невозмутимости на лице и только отстранённо кивнула.       — Эсманур ужасно тоскует одна, — чтобы как-то поддержать диалог, со вздохом заметила Селин. — Сейчас ей как никогда нужна поддержка и забота старшей сестры. Но Ишарет Султан слишком опечалена и разбита, чтобы уделять ей должное внимание.       — А после тайного захоронения паши её состояние стало ещё хуже, — уныло согласился Идрис с неподдельным сочувствием в голосе.       — Если бы только можно было узнать, где он похоронен! — с щемящей досадой процедила Селин, невольно сжав в кулаке ткань собственного платья на плече, и перевела тоскливый взгляд на одно из окон верхнего этажа, где располагалась комната Ишарет. — Тогда бы наша госпожа смогла хоть немного исцелиться от терзающей её боли.       — Почему ты так думаешь? — с неким сомнением осведомился слуга, озадаченно посмотрев на неё. — А может, ей, наоборот, будет только больнее, если она узнает, где находится могила паши. Аллахом клянусь, я никогда не смогу заставить себя рассказать ей об этом!       — Что ты сказал? — встрепенулась Селин, резко обернувшись на Идриса. Дыхание у неё перехватило.       Бедный Идрис слишком поздно понял, что проговорился: смешавшись, он поспешно потупил бегающие по сторонам глаза, явно пытаясь придумать какое-нибудь объяснение своим недвусмысленным словам. Но Селин без труда разгадала их истинное значение, и оттого её сердце неистово забилось в каком-то сладостном упоении, а глаза так и засверкали. Сокровенная, так много значащая для неё тайна, раскрытие которой могло принести ей столько утешения и облегчения, неожиданно сама предстала перед ней во всей своей доступности, так что ей оставалось только протянуть руку, чтобы выудить на поверхность желаемый ответ.       «Я смогу узнать, где его могила!»       — Идрис, что это значит? — вцепившись в плечи растерянного слуги, с придыханием повторила Селин, с трудом сдерживая возбуждение. — Ты, выходит… Ты знаешь, где находится могила Ибрагима паши? Правда знаешь? Но откуда?       — Это… Это вышло случайно, — замялся сбитый с толку Идрис, избегая настойчивого взгляда девушки. — Я возвращался из города, когда увидел процессию стражников, которые направлялись куда-то в лес. Они несли белый саван, и я сразу понял, что это тело нашего покойного паши. Я… проследил за ними. Слава Аллаху, они меня не заметили. Могилу устроили в зарослях терновника, в нескольких шагах от дороги, ведущей на Эдирне. Там ещё растёт старое толстое дерево со сломанной веткой…       — Великий Аллах, что же ты молчал! — запальчиво воскликнула сама не своя от радости Селин, чуть встряхнув приятеля за плечи. — Неужели ты не понимаешь, что это значит? Когда Ишарет узнает об этом, ей точно станет лучше!       — Нет, Селин! — с неожиданной твёрдостью возразил Идрис и, в свою очередь, сам вцепился двумя руками в плечи девушки, с потаённым отчаянием заглянув ей в глаза. — Подумай, чем это может обернуться! Если госпоже станет известно, где похоронен её отец, она этого так не оставит. Непременно захочет устроить ему достойную могилу, а то и вовсе прикажет закопать тело в другом месте. Повелитель узнает об этом, и тогда его гнева никто не избежит! Поверь, этим мы лишь навлечём на нашу госпожу новые беды и страдания. Пусть лучше она и дальше ни о чём не знает! Прошу тебя, Селин, не говори ей!       Жаркие заверения Идриса и его поразительно продуманные доводы убедили Селин в том, что на самом деле добросовестный слуга и сам долго раздумывал о том, стоит ли рассказывать Ишарет о своём внезапном открытии. И в конце концов, как бы ей ни было горько и досадно, девушка вынужденно согласилась, что опасения её товарища не лишены оснований. Никто не мог предположить, как поведёт себя Ишарет, если неожиданно обнаружит место захоронения покойного отца, но меньше всего Селин хотелось подставлять её под удар и толкать на совершение непоправимых ошибок. Честные глаза Идриса, широко раскрытые от волнения, глядели ей прямо в душу, и лишь тогда, когда Селин коротко кивнула, признавая его правоту, он выпустил её плечи.       — Хорошо, Идрис, — с немалым огорчением проговорила она, мгновенно растеряв весь свой энтузиазм. — Ты прав, так будет лучше. Обещаю, что ничего не скажу.       «Заросли терновника, дорога, ведущая в Эдирне. Дерево со сломанной веткой… Пусть Ишарет не дано узнать об этом, зато знаю я. Я найду эту могилу. Моих слёз и молитв хватит, чтобы почтить его память за нас обеих».

***

      Очередной одинокий и тоскливый вечер, который ничем не отличался от всех предыдущих, как и от тех, которым ещё предстояло наступить. Тёплая свежесть цветущей во всей своей красе весны не приносила уснувшей душе ни желанного умиротворения, ни какого-то особого блаженства: она словно превратилась в холодную, внешне цветную оболочку, что скрывала от недальновидных обывателей всю неприглядную серость жестокого мира. Этот закономерный обман давно стал казаться чем-то само собой разумеющимся, не поддающимся слабой человеческой воле, но нынешнее обострённое восприятие Ишарет вынуждало её всем сердцем жаждать скорейшего разоблачения, избавления от показной безмятежности, которая уже не могла отвлечь от постоянной внутренней боли. Вот так непринуждённо взирать на раскинутые перед ней просторы дворцового сада, до мельчайших подробностей знакомые ей с самого детства, чудилось чем-то неправильным, но отчего-то никак не получалось отвести взгляд от поблёкших в сумерках цветов, от пустой тропинки, от старых деревьев, величаво распустивших во все стороны шелестящие кроны. Место, где вот уже много лет ничего не менялось, вдруг предстало словно чужим и неизведанным, но эта обманчивая неизвестность ничуть не пугала Ишарет — она вообще оставляла её равнодушной. Неподвижно восседая в беседке в так лелеемом ею одиночестве, не придающаяся никаким особым раздумьям девушка просто слушала окружающие её звуки вечно дышащей природы, просто смотрела вокруг безучастно и блуждающе, но на самом деле ничего не слышала и не видела. Именно в эти мгновения она особенно остро ощущала собственную покинутость, свою отрезанность от бесконечного потока жизни, ощущала себя круглой сиротой в этом необъятном мире, всеми брошенной, однако той, кто нисколько не нуждался в постороннем присутствии.       Устало закрыв глаза, Ишарет глубоко вдохнула: чистый воздух показался ей пресным и холодным. Ночная темнота подкрадывалась слишком медленно и незаметно, и наступило то пограничное время между поздним вечером и сумерками, когда солнце уже село и постепенно догорал дневной свет, но его было достаточно, чтобы не зажигать настенные факелы. Этой перемене Ишарет тоже не придала хоть какого-то значения, лишь мельком отметила про себя, что грозные фигуры статуй перед дворцом потемнели, а отбрасываемые ими длинные тени растворились в сгустившемся полумраке. Наконец неожиданное движение где-то посреди узкой тропинки, что вела от дворца прямиком к беседке, полноценно сосредоточило в себе расплывчатое внимание госпожи, и вот уже она неотрывно наблюдала за тем, как к месту её неприступного уединения приближается единственный человек, которого она ещё была готова и хотела видеть рядом. Разумеется, то была Селин: её хрупкую фигуру и растрёпанные тихим ветром короткие волосы Ишарет узнала бы отовсюду. Внезапное, но оттого не менее утешающее появление подруги сделало для неё внешний мир более осязаемым и настоящим, и уголки её губ привычно дрогнули, будто перед улыбкой.       В нерушимом молчании Селин почти бесшумно приблизилась к беседке, отчего-то старательно избегая смотреть на госпожу; впрочем, та тоже уже не глядела в её сторону и снова изучала отстранённым взором статуи, всё такие же безжизненные и недвижимые. Ишарет не видела, но почувствовала, как подруга опустилась на скамью рядом, и вдвоём они какое-то время соблюдали обоюдную тишину. Установившееся между ними безмолвие продлилось довольно долго, но Ишарет отчётливо ощущала исходящие от замершей подле неё Селин лёгкие импульсы какой-то подспудной напряжённости. Невысказанные вопросы тихо роились в её опустошённом сознании, однако она терпеливо ждала, пока подруга пересилит себя и заговорит первой.       — Ничего уже не будет как раньше, верно? — наконец подала ровный голос Селин, и в нём Ишарет распознала умело скрытую усталость. — Эта потеря изменила всех нас. Меня. Тебя. Эсманур. Подумать только… Жизнь стольких людей разрушилась из-за того, что ушёл лишь один человек.       — Почему ты решила поговорить об этом? — с некоторым трудом выдавила из себя Ишарет, незаметно для самой себя напрягшись. Селин, как никто другой, знала, что тема смерти отца являлась для неё слишком болезненной, но всё равно вдруг решила переступить этот рубеж. Впервые за то время, которое минуло с той роковой ночи.       — Мы должны были поговорить об этом уже давно, — спокойной парировала Селин и пошевелилась, развернувшись к ней. — Ишарет. Иша, посмотри на меня.       Её тёплые серо-зелёные глаза словно прожигали насквозь, столько в них светилось напористости и скрытой мольбы. И именно этой несгибаемой твёрдости Ишарет всегда проигрывала, именно против неё она не могла выстоять, не могла не откликнуться на этот немой призыв. Так случилось и теперь: стоило этому требовательному, но всё такому же участливому взгляду вонзиться в неё, как госпожа мгновенно отдалась его власти полностью, беспрекословно. Медленно она повернулась к Селин, заставила себя посмотреть в её аккуратное лицо — и тут же ком непрошенных слёз встал у неё в горле, а глаза подёрнулись влажной пеленой. Уважающая её горе, пытающаяся понять её утрату, подруга глядела на неё без какого-либо осуждения или упрёка, даже без жалости: в её погасшем взоре трепетало одно только горестное сожаление, причину которого Ишарет не знала. И всё же за этот взгляд, за её верное присутствие девушка испытывала к Селин самую искреннюю благодарность, и на душе у неё, пусть и совсем немного, полегчало.       — Ты избегаешь меня, я знаю, — снова начала Селин, точно собравшись с мыслями. — Твоё горе велико, и ничто не способно его излечить. По крайней мере сейчас. Но у тебя есть шанс принять случившееся, примириться с этой болью и жить дальше. У тебя есть Эсманур, которая нуждается в тебе как никогда. Ты нужна ей, Ишарет. Поверь, в заботе об этой девочке ты найдёшь своё утешение.       — Мне кажется, что эта боль сжигает меня изнутри, — глухо проронила Ишарет, не смея отвести глаз. — Она бьётся в моей груди вместо сердца, слетает с моих губ вместо слов. Она стала частью меня, и я не знаю, смогу ли когда-нибудь избавиться от неё. Я чувствую постоянное одиночество. Сама того не замечая, отталкиваю людей, которые близки мне и хотят помочь. Я оттолкнула даже тебя. И мне очень жаль, Селин.       — Ты имеешь право проживать своё горе так, как просит твоя душа, — серьёзно произнесла Селин и накрыла ладони госпожи у неё на коленях своими, чуть сжав их. — Я никогда не сердилась на тебя за это. Просто… Я хочу, чтобы ты кое-что пообещала мне, Ишарет. Обещай, что… Что сможешь найти в себе силы вернуться к жизни. Вернуться к тем, кто тебя любит, и стать для них опорой. Исцелить их и позволить им исцелить тебя.       — А кто исцелит тебя, Селин? — неожиданно спросила Ишарет, проницательно наблюдая за подругой. — Сможешь ли ты найти здесь желанное утешение?       Было видно, что внезапный вопрос госпожи застал русскую девушку врасплох: чуть вздрогнув, она отвернулась, а её руки слабо выскользнули из пальцев Ишарет. В мрачных глазах Селин, устремлённых куда-то в сторону, затаилась мучительная задумчивость, но ещё более глубоко в них засела никому неизвестная печаль. Только теперь Ишарет по-настоящему поняла, что всё это время её подруга никак не походила на скорбящую лишь из уважения к господскому трауру служанку, которую огорчает не столько смерть, сколько возникшая после неё давящая атмосфера всеобщего уныния. Нет, то было нечто большее, нечто гораздо более сокровенное и личное, что-то, о чём Селин привыкла молчать даже в разговоре с ней, своим лучшим другом.       — Жизнь в этом дворце стала мне в тягость, — спустя какое-то время тяжёлого молчания раздался тихий голос Селин. Ишарет пришлось чуть наклониться к ней, чтобы расслышать её слова, уносимые порывами ветра. — С тех пор как… С тех пор как умер паша, я словно нахожусь не на своём месте. Я думала, это пройдёт, но… Эта тоска становится только сильнее. Я больше не могу оставаться здесь, Ишарет. Не могу жить в этом дворце без Ибрагима.       — Но почему? — озадаченно удивилась Ишарет, всё ещё не понимая, к чему ведёт подруга.       — Потому, что… — Селин на миг замялась, коротко зажмурившись и вцепившись пальцами в ткань платья на своих коленях, но потом так же быстро расслабилась и протяжно выдохнула. — Кажется, я любила его. Я любила твоего отца.       — Что? — потрясённо округлила глаза Ишарет, резко отклонившись от девушки. Она ожидала услышать что угодно, но только не это. — Но как так… Он знал об этом?       — Конечно, нет, — горько хмыкнула Селин, опустив голову. Короткие пряди, спустившись ей на щеку, почти полностью скрыли её лицо. — Об этом не знала даже я. Я поняла это только после его смерти. Когда увидела в гробу его тело и почувствовала, что моё сердце разбилось на мелкие осколки. Только когда я потеряла его, я осознала, насколько он был мне дорог. Прости меня, Ишарет. Но это правда, которую больше нет смысла скрывать.       Ишарет потребовалось несколько томительных мгновений, чтобы в полной мере осознать услышанное. Сразу стало понятно, что её наблюдения были не напрасны: Селин действительно горевала далеко не из солидарности и даже не из-за тёплой привязанности, которая могла бы возникнуть у служанки к господину, давшему ей покровительство и дом. Она горевала из-за любви — запретной, неозвученной, обречённой. Из-за любви, которая теперь подписала ей приговор.       — Теперь мне понятны твои страдания, — задумчиво проговорила Ишарет, когда первый всплеск разящего изумления остался позади. — Просто не верится… Я так была зациклена на себе и собственном горе, что не замечала, насколько тебе плохо. Это я должна просить у тебя прощения. Если бы я была более внимательной…       — Не надо, Ишарет, — с неожиданной мягкостью остановила её Селин, развернувшись к госпоже, и обратила на неё подёрнутый тоской взгляд. — Не вини себя. Как бы то ни было, я рада, что теперь тебе всё известно.       — Ты сказала, что не можешь жить здесь без него, — с замиранием сердца пролепетала госпожа, осенённая пугающим пониманием. — Но это значит…       Конечно, она всё осознала. Но это осознание отдалось в её ноющей душе мучительной болью, так что она едва сдержалась, чтобы не разрыдаться прямо в присутствии своей подруги. Несмотря на все отчаянные попытки оставаться стойкой, глаза подёрнулись влагой, а в груди застопорилось дыхание, и во власти непреодолимого ступора она изучала русскую девушку немигающим взглядом, стремясь в полной мере свыкнуться с тем, что ей предстояло услышать. Селин смотрела на неё открыто и невозмутимо, с непоколебимой решимостью в мягком взгляде, но вместе с тем и с щемящим сожалением, делающим Ишарет совершенно беспомощной. Нужные слова не шли на язык, да и стоило ли вообще что-либо говорить? Как всегда, они вдвоём понимали друг друга без всяких слов, поэтому Селин только едва заметно кивнула, подтверждая неозвученный ответ.       — Куда же… Куда ты намерена отправиться? — с трудом выдавливая каждое слово, осведомилась Ишарет дрогнувшим голосом.       — Пока не знаю, — непринуждённо пожала плечами Селин, словно речь шла о чём-то несерьёзном. — Наверно, вернусь на родину, в Россию. Я не была там столько лет. Из родных у меня никого не осталось, но я что-нибудь придумаю. Найду себе работу, жильё. В общем, начну жизнь с чистого листа.       — А как же?.. — Ишарет запнулась.       «А как же я?»       Голос сорвался, и она резко отвернулась, осознав, что не в силах продолжать. Только недавно она потеряла отца, самого дорогого для неё человека, а теперь должна была навсегда расстаться с лучшей подругой, бок о бок с которой они пережили столько невероятных событий. Всё происходящее казалось Ишарет невозможным, напоминающим слишком реалистичный сон, но вот они сидят рядом, в пустом тёмном саду, и разделяют на двоих, вероятно, свой последний совместный вечер. Собственная жизнь уже давно превратилась для Ишарет в бессвязную череду бессмысленно проведённых дней, похожих один на другой: она ни к чему не стремилась, ни о чём не мечтала, не загадывала на будущее и пыталась забыть прошлое, не замечая бесцельно прожитого настоящего. Однако Селин, её незаменимая подруга, рождённая для свободной и полноценной жизни, имела право на шанс начать всё сначала. И Ишарет, как бы ей ни было горько, не могла лишить её этого шанса.       — Моя дорогая подруга. — Заметив, как опечалилась госпожа, Селин подсела ближе к ней и приобняла её за плечи. — Я знаю, что моё решение причиняет тебе боль. Но ведь мы с тобой навек связаны, и никакие расстояния не смогут разрушить эту связь. Мы обязательно ещё увидимся. Даю тебе слово.       — Ты ведь больше не вернёшься, — сдавленно прошептала Ишарет, безвольно прильнув к тёпому боку Селин. — Ты хочешь забыть, чтобы не испытывать страданий. И я всё понимаю. Ты должна… Селин, ты должна уехать. Вернуться домой, снова стать свободной, обрести своё счастье. Уезжай и забудь это место.       — Тебя я никогда не забуду, Ишарет, — горячо шепнула ей на ухо Селин, крепче обнимая девушку. — Никогда. Сколько бы лет ни прошло, ты останешься моей подругой.       Они сошлись в долгих, нежных объятиях, которые Ишарет была готова продлить на целую вечность. Первые слёзы всё-таки потекли у неё по щекам, обжигая кожу, и она мелко задрожала, перестав сдерживать беззвучные рыдания. Ласкающие руки Селин согревали её спину, так хорошо знакомый душистый аромат, исходящий от её светлых волос, проникал в лёгкие сладким дурманом, и девушка в упоении зажмурилась, не желая даже допускать мысли о том, что может больше не ощутить этого родного запаха и тепла. Это решение было правильным, она знала это, но далось оно ей ценой новых страданий, новой тоски и очередного удара по давшему трещину сердцу. Что будет с ней без Селин? Каково это — остаться в полном одиночестве, теперь уже без всякой возможности найти в ком-либо утешение и поддержку? Стройное тело Селин льнуло к ней так трепетно и вожделённо, точно стремилось слиться с ней воедино, а Ишарет всё продолжала обнимать её, глотая слёзы и беспорядочно уговаривая саму себя отпустить подругу. Сейчас ей казалось, что это просто невозможно. Но в глубине души она знала, что у неё всё-таки получится.