Вернутся к фанфику
6. Ментор и шут.
5 августа 2026, 23:56Хеймитч. Тот человек, который за несколько дней успел потрепать мне нервы множество раз, довел до белого каления и заставил меня рассердиться лишь одним словом. Эбернети так резок не только со мной, но и со всеми, кто хоть как-то с ним знаком. Его колкости, словно лезвия, покрытые ядовитыми веществами, вонзаются в хрупкое тело, заставляя токсины ужасно печь раны до того момента, пока ты не сможешь думать о чем-то другом, что точно не получается.
Я помню того загорелого, с выцветшими на солнце волосами мальчишку, когда сама была совсем крохой. Он постоянно бегал по Луговине с Бердоком и родственницей Эвердина — зеленоглазой Кови Грей. Эта компания была столь непредсказуема, что каждый, кто видел их вместе замысляющих новую ехидную шуточку, сразу же огрызался и гнал их прочь. Могу вспомнить, что, повзрослев, они остались теми же — остроумными непоседами, но обремененными своей жизнью в Дистрикте-12. Это сейчас Хеймитч пытается вить нити знакомств и новых деловых связей, находясь в Капитолии, но тогда он помогал старушке Хэтти с варкой и продажей самогона. Бердок содействовал Астрид в нахождении целебных растений и отдавал все добытые ранее лесные ягоды ей, иногда оставляя их на пороге как знак внимания. Его же двоюродная сестра, навечно шестнадцатилетняя Ленор Дав с красивой копной длинных каштановых, немного вьющихся волос, была музыкантом, как и многие ее родные, играющей на древнем фортепианном аккордеоне и исполнительницей песен Кови. Буйная девушка, словно огниво, загоралась, открыто даже перед миротворцами сыпала проклятиями в адрес власти, а особенно Президента Сноу. Я могла бы поддержать девушку Хеймитча, и, возможно, мы смогли бы сдружиться, но она осталась юной, резвой девчонкой, покойно лежащей под землей. Я не знаю, как оборвалась ее совсем короткая жизнь: убили ли шатенку из-за политических взглядов и действий, которые она совершила ради бунта, или произошел несчастный случай, который не могут простить себе близкие Ленор Дав. После ее смерти и кончин матери и младшего светловолосого брата ментора Эбернети все же и стал пить, заглушая потерю семьи и возлюбленной, затупляя свои мысли крепкими алкогольными напитками; обычно ментор покупал чью-либо ягодную настойку или апельсиновый ликер в Котле.
***
Встающее солнце ласково играет на моих волосах, отливая золотом, и отражается, как бриллианты, яркими отблесками. Небо, словно яркие краски, наложенные друг на друга и плавно переходящие из одного цвета в другой, немного показывается из больших высоток и небоскребов города. Нос щекочет запах близстоящего растения, думаю, герани в керамическом горшке, на которую у меня проснулась аллергия. Задравшаяся почти к самой груди рубашка льняной белой пижамы приятно покоится на моем теле. Немного дремля, но почти краем уха слыша приближающиеся шаги, я игнорирую эти звуки, пока громкость шага все нарастает и не затухает у моей двери. Три коротких, но громких, словно вылетающие пули из дула пистолета, стука слышатся за светлой довольно плотной дверью моей комнаты. Совсем очнувшись, спросонья и с недавно испортившимся настроем, немного причесывая челку и приглаживая снизу пижаму, я спускаюсь с капитолийской кровати, парящей будто над поверхностью, и проведываю нежданного гостя. — Доброе утречко, солнце, — с улыбкой кота, своровавшего свежую рыбу с прилавка, стоит передо мной Хеймитч. Я снова поправляю выбившиеся и лохматые пряди без какого-либо зеркала и боюсь представить свой внешний вид. А Эбернети выглядит точно так же, как всегда. Его черная хлопковая майка делает ментора более мускулистым, хоть он не отличается атлетической формой, а прямые плечи спасают его телосложение. Серые глаза скользят по моей персоне, осматривая с босых ног до растрепанной макушки словно лезвие конька по чистому льду, а мешки и потемневшая кожа под ними говорят о том, что лег молодой человек вчера поздно или нисколько не спал. — Приведи себя в порядок, и я жду тебя на крыше. — Хеймитч, черт возьми, ты видел время? — глянув на электронные часы, стоящие в комнате на прикроватной тумбе, ворчу я, зная, что мои слова не переубедят Эбернети. — Только рассвело, для меня самое время спать. Думаю, ты не будешь рад, если на тренировках я буду сонной. — Никаких твоих возражений, на Играх тебе никто не даст выспаться, тренируй бессонницу, — хмыкая, но огрызаясь с той причудливой манерой, произносит ментор и уходит в противоположную от меня сторону. Закрывая дверь, я перевожу взгляд на мягкую, точно кучевые облака, манящую кровать с огромными из натурального шелка подушками и одеялом из гагачьего пуха. Хочется зарыться лицом в нежные капитолийские простыни, забыться в пустых, ничего не значащих сновидениях и, главное, пропустить мимо ушей требование Эбернети, немного разозлив его. Но зачем он это делает? То есть почему Эбернети пытается учить меня? Возможно, ментор и вправду думает, что у меня есть какие-либо шансы. Или наоборот, таким образом жалеет и надеется, что я уйду на свет иной хотя бы не первой. Но, подавляя ехидство и желание еще несколько мгновений провести в царстве Морфея, иду прибрать себя, дабы не выглядеть точной неряхой. На крыше меня ожидало два манекена и несколько длинных матов, которые Хеймитч натаскал с Тренировочного центра. Не знаю, как у него получилось договориться взять хоть какое-то снаряжение, а потом принести на крышу, но все же ментор здесь и ждет лишь меня. — Тео не будет? — стесняясь, проговариваю я и замечаю, что сердце начинает бешено колотиться, будто стучащий барабан. Наедине с Хеймитчем я ощущаю некую нервозность, когда Эбернети начинает свою заносчивую реплику, а иногда тревожность, появляющуюся при давлении в нравоучениях. В эти моменты ни я, ни кто-то другой не спасается от нападения, ведь на любое слово ментор найдет более пяти своих. — Позову его чуть позже, а сейчас начнем с тобой, — приближаясь к спортивным матам, подзывает меня взглядом Хеймитч. Я чуть отдаляюсь от него, словно одноименные магнитные полюса, но вспоминаю, что если не подойти ближе, то ничего не выйдет. Вспомнив о Тео, я думаю, каким нервным и эмоционально поникшим стал парень. Глаза моего союзника за пару дней потускнели, а кожа из оливково-темной побледнела и больше не наливается здоровым румянцем при бодрости, что совсем не характерно для того озорного шатена. Думаю, он скучает по дому, своей семье, маленькой сестричке с такими же чуть выгоревшими на солнце волосами, матери, которая рыдала на Жатве, понимая, что другого исхода не будет, верным друзьям и по такой зажиточной родине. Джексон приятен в общении, он всегда мил по отношению ко мне, а руки шатена могут починить любую вещь. В Дистрикте, когда мы жили еще в районе Торговцев, отец подарил мне желтый велосипед с рулем, на который я вешала корзинку. Мама часто отправляла меня за свежим молоком для бисквитного торта в Котел. Я же, привозя стеклянную бутылку в этой плетенке, любила часто нестись по тихим полям быстрее пули, дабы каждый раз побивать свой рекорд по скорости. Но когда я натыкалась на какую-либо кочку, или откуда-то взявшееся полено, а то хуже — на старую доску с ржавым, лежащим еще с времен детства моего папы гвоздем, то приходилось очень несладко, и без горьких крокодильих слез дело не обходилось. Так и однажды, мчась по пустой поляне, где к концу июня поспевает крупная, но совсем несладкая, как в лесу, земляника, я слишком быстро крутила педали, цепь моего двухколесного транспорта совсем не выдержала и слетела с кассеты, чуть задев мою голень. Повозившись и поколупав велосипед, я поняла, что все мои попытки вставить цепочку завершились провалом, и пришлось самой тащить одной рукой руль, а другой — сыр да бутылку молока для вкусного десерта. Конечно же, через некоторое время я совсем выдохлась и, решив передохнуть, остановилась со своим подведшим другом. Сзади послышались приглушенные и немного шуршащие по сухой траве шаги. Обернувшись, я увидела Тео. Да, Теодор Джексон, не такой серьезный, беспечный веснушчатый мальчик с мягкими каштановыми волосами, отливающими на солнце золотом, мой ровесник, учившийся в параллельном классе. Увидев меня всю черную и в смазке от велосипеда, он схватил мой велосипед и дотащил его до своего дома в Шлаке. Долго идти не пришлось, и вскоре уже у крыльца шатен попросил подождать его там. Через несколько минут мой двухколесный друг был как новый. Я попросила назвать цену за починку, на что Тео отреагировал остро, сказав, что я могу в любой момент обратиться к нему за помощью, что в будущем не случалось. Мы лишь запомнили эту ситуацию, изредка здороваясь в школе. — Начнем? Или дать время еще немного помечтать? — выбивает меня из потока мыслей и воспоминаний о моем напарнике ментор, так что я немного пячусь назад и вижу картину того, где нахожусь. Небольшими, точно птичьими шагами я уменьшаю расстояние между нами и становлюсь достаточно рядом с Эбернети. Непереодевшийся Хеймитч, почесывая свою вьющуюся макушку, вздыхает и ждет, пока я соберусь, ведь первого прикосновения от него я не чувствую. То ранение, которое я нанесла ментору совсем недавно красовалось свежим рубцом. — Что же будем делать? — задаю такой глупый вопрос, который должен привести к началу действий или хотя бы к подготовительной части. — Например, это, — с этими словами он начинает нападать на меня, и я инстинктивно пытаюсь уклоняться от его рук и попыток повалить меня на капитолийский мат. Все же у него получается опрокинуть мое тело, и я, не сдаваясь без реванша, пытаюсь всем весом запрыгнуть на Хеймитча, но эта попытка с треском проваливается, а именно с хрустом моих позвонков. Эбернети не услышал этого звука, который пошатнул бы полностью всю надежду ментора не опозориться на Играх со своим трибутом. Пот льется ручьем по моему телу из-за долгих нескольких часов тренировки, будто равной таким же усилиям держания небосвода Атлантом, но мои утрирования ментор не оценивает и лишь с издевкой заставляет вкладывать больше сил. На слова о неутолимой жажде или полном изнеможении мне прилетает множество саркастичных мыслей о том, что в будущем меня никто не будет щадить, которые достаточно выводят на эмоции. — Позови Тео и сходи в душ, а то никакой капитолийский тренер-чистоплюй не захочет вставать с тобой в пару, — довольно грубо произносит Хеймитч, расчесывая пальцами свои запутавшиеся волосы. Я лишь киваю, разозлившись на вторую часть мысли, и с громким захлопыванием двери ухожу с места нашей недозволенной тренировки — с крыши Тренировочного центра. Поймав Теодора за чтением вычурной капитолийской книжонки с иллюстрациями агитаций о доминировании столицы над повстанцами во времена военных дел и промывки мозгов всем жителям главного города, я стараюсь не думать, что это чтиво он воспринимает всерьез, задумываясь над каждым словом, — а так, лишь чтобы скоротать время и убежать от настоящего куда-нибудь. Когда шатен замечает мое присутствие в этой комнате, его глаза скользят по моей фигуре, щеки слегка подрумяниваются, книга же крупными ладонями захлопывается и убирается в сторону. — Тео, тебя Хеймитч зовет, — произношу я, монотонно разглядывая мельчайшие переливы эмоций, что сменяют друг друга на лице Джексона, и который до сих пор так и остается для меня той самой неразгаданной тайной, что за все наше общее товарищество так и не открылась мне ни на йоту и, возможно, уже никогда не перестанет быть загадкой. Тео плавно кивает головой, очень мягко, чтобы ни в коем случае не прослыть невежей, и направляется в ту сторону, где его дожидается лестница на крышу с ожидающим ментором. Сходив в душ, я получила такое ни с чем не сравнимое удовольствие от того, что больше не издаю запаха, словно подыхающий скунс, а благоухаю самыми дорогими капитолийскими средствами для ухода за телом, и встреча с Эффи оказалась настолько кратковременной, что из всей ее быстрой, присущей истинной капитолийке ораторской речи, длившейся всего несколько минут, я запомнила лишь последние слова: «Завтракаешь сегодня одна, милая», и я совсем не поняла, почему Джексон с Эбернети не будут трапезничать со мной, ведь я же хотела как раз порасспрашивать и узнать, как прошла их совместная тренировка после того, как мы разошлись. Ем я в полном одиночестве, и на этаже нет ни души, кроме моей, разумеется, хотя я иногда сомневаюсь в том, а существует ли моя душа вообще, и такая гнетущая тишина наводит на меня чувства, которые противоречат друг другу, потому что я ощущаю невероятную легкость от того, что никто не пытается завести со мной диалог, особенно в такое трудное для меня время, но вместе с тем некий страх уединения меня пугает, будто оказывать компанию кому-то в Капитолии — это настолько обыденно, что мне вдруг отчаянно хочется, чтобы Эффи, Тео или Хеймитч находились рядом. А заняв оставшееся время чтением все той же старенькой, потрепанной книги о первых Голодных играх, я чувствую, как все мои тревожные мысли понемногу улетучиваются, и я наконец обретаю покой, но длился он совсем немного, около четверти часа по прошествии, когда Эбернети с Джексоном буквально вырываются из лап столичного солнца и вваливаются в нашу мрачную по атмосфере гостиную, и я сразу понимаю, что пора идти переодеваться и ждать Тео для совместного прибытия на цокольный этаж. По прибытии мы с шатеном решили немного заняться скалолазанием в том секторе, где находились профи, и все двенадцать глаз окинули нас надменным взглядом, сопровождаемым громким перешептыванием. — Может, займемся вязанием узлов? Начнем с грейпвайна, например? — почти шепотом, прямо вблизи моего уха произносит Тео, замечая, как мое выражение лица меняется при виде этой враждебной коалиции, на что я отвечаю ему: — Наша ситуация станет еще плачевнее, если мы уйдем, то есть дороги обратно уже нет, — и я молвлю это на одном дыхании, совсем не задумываясь о правильности своих слов, а Джексон лишь тяжело вздыхает и приводит свое лицо в серьезную физиономию. Я ни капли не смущаюсь тех ребят, которые родились уже с серебряной ложкой во рту, и, немного выпрямив осанку, прохожу мимо профи с ледяным холоднокровием, и то же самое делает мой напарник, пока громкие перешептывания озвучиваются во всеуслышание, чтобы вывести нас с шатеном из себя, а их смех прибавляет перчинку уже к готовому блюду, на которое, конечно, мы не собираемся тратить свое драгоценное время. В подходящий момент, чтобы профи совсем не распоясались и мы с Тео не потеряли самообладание, к нам приближается инструктор, который обрушивает на нашу несплоченную компанию гробовую тишину одним лишь своим леденящим душу видом, потому что этот крепкий мужчина с грудой мышц и ростом около шести с половиной футов надвигается на нас, словно неожиданная во время солнечного летнего дня буря. Во время проведения инструктажа я внимательно вслушиваюсь в каждое его слово, чтобы не упустить малейшей детали, а по окончании нам всем помогают экипироваться в страховочную систему с оттяжками и карабинами, и первым делом инструктор сам карабкается по скалодрому, наступая и хватаясь за зацепы, а после легкими прыжками отталкивается от стены и, словно та летучая мышь, которую я встретила однажды в заброшенном доме в лесной чаще, бесшумно спускается на ровную поверхность пола. Настает наша очередь, и благо, что этот сектор довольно огромен, а исполинская стена протягивается около пятидесяти ярдов, так что профи не дышат мне в шею, чтобы вместе забираться наверх, нет, они чуть отдалились от нас, находясь в своей компании, что лучше для моего спокойствия. Я очень рада тому, что с самого детства карабкалась по деревьям, аккуратно спускалась, а иногда и падала, словно мифическое ньютоновское яблоко, но любой, даже самый горький опыт придает мне сил в этот момент одолеть свою боязнь и приступить к скалолазанью, и вижу, что Тео уже успел подняться на несколько футов, поэтому подхожу к самой стене, нахожу пальцами первую зацепку, а дальше все происходит как в тумане, и, заметив, что скарабкалась я до середины скалодрома, решаю периферийным зрением взглянуть на профи, и конечно же парни из Первого, Четвертого и девушка из Второго уже добрались до верха, а теперь плавными прыжками отстраняются толчками от неровной стены перпендикулярно ей, остальные же догоняют, после чего спускаются этим же маневром, но я отворачиваюсь и пытаюсь убедить себя в том, что кроме меня одной здесь никого нет, и главная задача — добраться до высочайшей точки. Мои ногти царапают и сдирают краску с зацепок, ухваченных мной, пока я вишу лишь на одной руке и ищу следующую точку опоры, нога сильно задирается, уходя вверх и полностью раскрывая бедренную часть, колено уходит в сторону, чтобы легче прижать таз к шероховатой поверхности, и так одна зацепка за другой, а я надеюсь лишь на то, чтобы не промахнуться и не полететь лицом вниз, и ко всему моему счастью, я без происшествий забираюсь наверх и очень аккуратно спускаюсь, но я оказываюсь последним трибутом, одолевшим этот скалодром, и поэтому могу себе представить, как профи смеялись над тем, как тряслись мои ноги при каждом подъеме. — А теперь снимите системы и отдайте Адаму и Райнхольду, они проверят наличие стропы и амортизатора, — произносит инструктор, указывая на двух высоких мужчин средних лет, и я пытаюсь освободиться от этих оков, потому что ножные петли и вправду натирали, но из-за стертых в мозоли пальцев, которые я совсем не чувствую, словно они превратились в отваренные макароны, у меня никак не получается отстегнуть передние крепления, как бы я ни старалась. — Тебе помочь? — получавший от девушки из Дистрикта-4 Адам спрашивает, глядя прямо в мои глаза, и я слегка киваю, боясь, что что-то случится, если я отвечу словами, и бесшумными и семимильными шагами капитолиец приближается ко мне, отчего я рефлекторно пячусь назад, но тут же ступаю вперёд, понимая, что веду себя как первобытный человек, и это осознание лишь усиливает мою неловкость. Он помогает снять грудной крепеж, а заодно и всю остальную страховку, после чего принимается проверять каждый элемент снаряжения с таким видом, будто я сама не способна отличить карабин от простой верёвки, и я благодарю Адама тихим «спасибо» и лёгкой улыбкой, хотя внутри меня кипит за собственную беспомощность. Инструктор разворачивает всех трибутов в противоположную сторону, где находится скалодром намного ниже, но с большим количеством выпуклостей и неровностей, отчего он реалистично походит на какую-либо настоящую скалу, возможно, именно по такой мне придётся карабкаться на Играх, убегая от всевозможной капитолийской нечисти, и эта мысль заставляет мои ладони покрываться липким потом. Мы подходим ближе, и мужчина даёт зелёный свет на то, чтобы пройти этот наиболее тяжёлый подъём, даже не удостоив меня предупреждающим взглядом. — А страховки не будет? — достаточно тихо произношу я, чтобы никто не услышал, но если бы я сказала в повседневном тоне, то всё равно никто бы не обратил внимания, потому что все профи и Тео уже вовсю карабкались по искусственной вершине, и мой голос тонет в шорохе их движений. — Этот скалодром не предназначен для преодоления с элементами снаряжения, — сухо отвечает инструктор, чье имя я не запомнила, за что мне стыдно, но в его голосе чувствуется нотка пренебрежения, что естественно, ведь люди из дистриктов — звери по мнению капитолийцев, и он даже не пытается скрыть этого презрения. Вздыхая, я решаюсь, решаюсь на то, чтобы залезть на десять ярдов в высоту без как минимум обвязки, и интуитивно хватаюсь за первую зацепку, за вторую, позже за третью и так далее, пока мои пальцы не начинают гореть от напряжения, а мышцы дрожать от непривычной нагрузки. Трясусь как осиновый лист, я не представляю, насколько с невозмутимым и холодным лицом я поднимаюсь, но почти догоняя Джексона, я понимаю, что вхожу во вкус, и чувство страха немного ослабевает, хотя и не покидает меня полностью, оставляя где-то в глубине живота холодный комок тревоги. И вот я на пике, пусть и забралась не первой, а скорее последней, но всё же вскарабкалась, и это достижение кажется мне крошечной победой над собственным страхом. Аккуратно спускаюсь, замечая, как коалиция профи уже давным-давно внизу, на ровном полу, а шатен почти спустился, но мои умения не так хороши, как их, поэтому я придерживаюсь своего темпа, в котором мне комфортно, и не пытаюсь никого догонять, зная, что спешка только увеличивает риск ошибки. Всего несколько футов остаётся до финиша с этим скалодромом, но, промахиваясь левой ногой и не вставая на зацепку, я лечу на тренировочный, не такой уж мягкий мат, который совсем не сгладил мой удар, и если бы на кафельный настил упало моё тело, то до конца жизни я осталась бы калекой, хотя при нынешней ситуации, связанной с Играми, эта жизнь может продлиться не больше недели. О Господи, только сейчас, лёжа на спине и чувствуя металлический вкус крови и ломоту во всём теле, я понимаю, что кроме меня тут есть и другие люди, и другие трибуты, и я сгибаюсь в позу эмбриона, пытаясь скрыться от чужих взглядов, вжимаясь в этот капитолийский мат до боли в позвоночнике. Профи разражаются тихим смехом и со взглядом превосходства сверлят меня светлыми глазами, будто я какое-то диковинное животное, которое не сумело выполнить простейший трюк, и я будто нахожусь в этой позе вечность в состоянии панического страха, пока Теодор не спрыгивает со стены, приземляясь на обе ноги, и не подбегает ко мне с озабоченным лицом. — Айлин, ты как? Можешь пошевелить хоть чем-то? — Произносит Тео встревоженно, он всматривается в мои глаза, слушает моё дыхание, чтобы убедиться в том, что я ещё жива, но мои уши пропускают эти слова мимо, и я лишь сгораю от стыда и беспокоюсь о навешанном клейме Каина, которое теперь навсегда останется со мной в глазах этих людей. Инструктор отдаёт поручение Райнхольду сходить за медицинским персоналом и вынужденно подходит ко мне, чтобы проверить моё состояние, но в его движениях нет ни капли сострадания, и он склоняется надо мной с ледяным спокойствием. — Трибут, что случилось? Вы меня слышите? — проводя осмотр тела и ощупывая мои конечности, задаёт мне вопрос инструктор, и я, поднимая на него тяжёлый взгляд, чувствую, как гнев закипает в груди от всей этой ситуации. — Думаю, это очевидно, что я грохнулась с этой дурацкой стены, — отвечаю я, и мой тон срывается на откровенную грубость, потому что я ужасно злюсь в этот момент себя за неловкость.Я пытаюсь встать до прихода капитолийских медиков, корчась и вздыхая от боли, но стараюсь держаться мужественно и не опуститься в глазах у профи ещё ниже. — Помоги мне встать, — скрипя зубами из-за боли в пояснице, в грубой форме прошу я Джексона. — Тебе помогут, стоит подождать, — пытается отговорить от моей идеи стойкости парень, и его карие глаза, словно щенячьи, смотрели очень умоляюще, но если я пролежу хотя бы несколько секунд, то размякну полностью. Слыша небольшие хихиканья, довольно скромные, что меня очень удивляет, с помощью Теодора моё тело всё же оказывается в вертикальном положении. Перебираю ногами, хромая, но выматываюсь из этого сектора, и до ланча остаётся пара минут, поэтому мы усаживаемся с Тео на ту же скамейку, на которой были и вчера. Бокс был наполнен тем же, только вместо маффина положили хрустящий эклер с густым заварным кремом. Молча я поедаю листья салата один за другим, снова переживая позор в секторе скалолазания, и надеюсь, что эта ситуация не расползётся дальше бестактных разговоров профессионалов. Джексон не пытается меня подбодрить и не говорит приятных мне речей, что, конечно, меня радует. Попадая на станцию вязания узлов, мои руки с лёгкостью и молниеносностью переплетают шнурки в различные петли и узелки, и это даётся мне сразу довольно хорошо, а пальцы Тео не могут с такой же скоростью связывать стыки, но сильно от меня он не отстаёт. Проведя несколько часов за этим занятием, я понимаю, что такая деятельность становится довольно расслабляющей и занимает все мысли, отвлекая меня от дообеденной оплошности. Посетив ещё несколько зон, пометав два-три десятка ножей в мишени, сразив несколько тренировочных манекенов на пол и практикуя на них различные боевые удары, я замечаю, что обучающий день для трибутов всех дистриктов закончился, и мы с Теодором покидаем зал одними из первых. Попав на самый последний этаж, двенадцатый, я без мыслей в той же спортивной форме улеглась на мягкий бархатный диван, стоявший напротив огромного плазменного телевизора, и, закрыв веки и устроившись поудобнее, я задремала, забываясь в зачатках сна. — Как тренировка? — выбивает меня из блаженного состояния, возвращая в суровую реальность, бархатистый голос Эбернети, и я нехотя открываю глаза и самым что ни на есть испепеляющим взглядом пытаюсь сразить Хеймитча, чтобы сжечь ментора, надеясь, что он больше не будет меня беспокоить. Но моя задумка не осуществилась, а парень до сих пор чудным взглядом одаривает моё лицо, предполагая, что я сумасшедшая. — Всё хорошо, Хеймитч, — пытаясь отделаться от Эбернети, проговариваю я с подтоном раздражения, но, видимо, такой ответ не удовлетворяет моего ментора, и его физиономия и сейчас отражает замешательство. — Можно ли детальнее рассказать? — не унимается он, садясь в близстоящее кресло, и я, приподнимая голову и закатывая глаза, начинаю краткое повествование, совсем сжатое и утрированное, но я не лгу, ведь не сказать правду не значит врать. — Карабкались на ужасном скалодроме, стерев все пальцы в кровь и чуть не переломав остальные конечности; вязали узлы, где окончательно превратили руки в куски мяса; побросали ножи, перед этим представив, что вместо мишеней — профи, и выигрывали в схватке с манекенами, больше ничего интересного, — на одном дыхании тараторю я, снова укладываясь макушкой на капитолийскую обивку. — Ничего интересного, ладно, — вздыхает Хеймитч и отводит взгляд, любуясь интерьером на этаже.По прошествии пары минут ментор встает и небольшими шагами подступает ко мне, а после немного наклоняется, говоря негромким шепотом, что Эффи и стилистка будут ждать в моей комнате меня чистую и в другой одежде уже через десять минут, отчего я мгновенно теряюсь в догадках и чувствую, как внутри закипает тревога, смешанная с недоумением. — Что? Зачем? — выкрикиваю я, но Эбернети уже быстренько направляется прочь, наверное, в свою комнату, и оставляет меня без ответа, только звук его шагов затихает в коридоре, а я стою посреди пустоты и пытаюсь сообразить, что вообще происходит. Вспоминаю, что все трибуты старше пятнадцати лет, профи и их менторы отправляются в Эдем, в дорогущее место Капитолия, где сверкают огни и пахнет деньгами, но мне от этого не легче, потому что я понятия не имею, что меня там ждет и зачем вся эта спешка с переодеванием.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!