Вернутся к фанфику

5.Тренировка или смерть?

14 января 2026, 22:25
Иногда я думаю, как бы не сойти с ума: не захлебнуться в своих слезах в горьком сне, не накинуться с ножом — ни на себя и ни на других, или в одиночестве долго не грезить о лучшей жизни. Но почему-то в последний момент меня что-то останавливает. Разум? Никогда. Я не отличаюсь эрудицией, тем более умом от своих сверстников. Уверенность? Нет, я не из гордых и сильных людей, которым невзгоды кажутся только сюрпризами, а неприятности заставляют жить. Ни успех, ни власть, и тем более вдохновение никогда не трогали меня. Мной движет любовь. Любовь к Ноксу, смышленому, но такому упрямому человеку, как и я, моему младшему брату. Помню, он был таким рассеянным и беззаботным, совсем забывшим об учебе и делах по дому. Но Нокс повзрослел. Он повзрослел совсем недавно, да так, что иногда я побаиваюсь повышенного тона брата, когда он забирает ответственность отца, контролируя во многом меня. Но в остальное время я чувствую его мягкость и нежность. Ноксу достались все черты матери — не только внешность, но и характер: такой же чуткий и ранимый, требовательный и чуточку небрежный. Иногда мне кажется, будто передо мной мама, когда он ласково зовет меня «Айли», как в детстве называла меня мать, а глаза брата настолько похожи на её, что каждый в дистрикте, кто знал нашу маму, говорил об их сходстве. Нокс умеет быть тем человеком, который всегда поддержит, что бы ни случилось. Он всегда будет на моей стороне, я это знаю. Мной движет и любовь к Шайни, к беспечной, но такой веселой и харизматичной девчонке, которая всегда озарит меня блестящей улыбкой во все тридцать два зуба. В любой ситуации, даже если на нашу планету упадет метеорит, моя Мур скажет: «Зато в следующем году Жатвы не будет», и так всегда: её саркастический пыл не потушить. Она слишком игрива, но если перейти ей дорогу — вам правда не поздоровится. В этом и есть Шайни Мур. Привязанность к Нессе Келли, милой и такой приятной персоне с веснушками — к девушке моего брата. Она очень красива: изящная шея; пухлые, цвета персика губы; миндалевидные голубые глаза, словно чистое небо; привлекательный силуэт. Но также Несса очень умна, а её родители не из бедных шахтеров, живущих в Шлаке. Девушка со всеми добра, мне есть у кого поучиться. И да, Несса старше Нокса на год, то есть моя ровесница. В школе мы не особо общаемся, лишь изредка перекидываемся парой слов о заботах, здоровье и о Ноксе, но это всё равно держит крепкую связь с нежной Келли. Подойдя к зеркалу в ванной комнате, я вижу своё отражение и сильно удивляюсь ему: опухшие веки, запутанные клочья волос и искусанные во сне губы. Мой вид желает лучшего, но я больше беспокоюсь о том, какой видели меня Эбернети и Бряк. Думаю, у капитолийки в голове пронеслось много мыслей о неряшливых жителях дистриктов, а Хеймитч, единожды посмотрев мне в глаза, был не сосредоточен на моём внешнем виде, думая о скором примирении со своим трибутом, по крайней мере, я так надеюсь. Умыв лицо, я выгляжу чуть лучше, что меня, конечно, радует, но это совсем не похоже на вчерашний день — гладкая причёска, яркие губы и выразительные глаза. Сегодня всё наоборот. И с решением принять холодный душ, дабы взбодриться, я бегу в душевую кабину. Сполоснувшись, спешу переодеться в тёмную форму для тренировок. Костюм из эластичной и блестящей ткани облегает каждую линию фигуры. На футболке — полузамок и вставки синей сетки в районе плеч и спины для охлаждения тела. На леггинсах — лампасы вдоль ног того же цвета. Завязываю белые шнурки лёгких, удобных кроссовок и снова гляжусь в зеркало. Я стала выглядеть лучше, а униформа подчёркивает мой силуэт что, конечно, не для меня, но это же Капитолий, здесь одной лишь волей и настойчивостью не победишь. Немного расчесав волосы, прибираю их за уши и делаю средний хвост, оставляя чёлку. Моё одиночество прерывают два негромких и мягких стука, которых я не ждала. — Ты готова? — слышится за дверью низкий голос Тео. Его тембр очень красив, и я рада его слышать. Видимо, тот час, который дал Хеймитч, уже истёк. Я подхожу к выходу и с небольшой силой поворачиваю дверную ручку. Джексон уже тянется постучать вновь, как я выглядываю из порога и чуть не врезаюсь в него. Он вздрагивает от неожиданности, но почти не подаёт виду. — Я думал, ты ещё собираешься. Мало ли мы опоздаем, девчонки всегда медлят в этом плане, — с робостью молвит парень, почесывая макушку. Его униформа точно такая же, как у меня, естественно, на несколько размеров больше. От природы покатые плечи футболка с полузамком делает более прямыми. Штаны Тео не столь облегают, как женские, а, наоборот, достаточно свободны; такое сочетание подчёркивает его торс, и ноги выглядят массивнее, хоть шатен и атлетично сложен. Кроссовки же с чёрными шнурками и синей подошвой отличаются от моих. Мне немного жаль, что Джексон вешает на меня ярлык о долгой собранности, но, с другой стороны, Теодор прав. Нужно ответственно подходить к сегодняшнему дню. И я стараюсь не цепляться за слова, хотя бы до Игр. — Считай, тебе повезло стать свидетелем моего быстрого сбора, — приукрашиваю я, чтобы наладить отношения с напарником, смотря прямо в его медовые глаза. — Ну так что, пойдём? Он снова мешкает и отводит взгляд куда-то через меня, в моё помещение, будто что-то ища в нём. А я пристально наблюдаю за его выражением лица: оно расслабленно, но в то же время чувствуется резкость во взгляде Джексона. Его зрачки быстро бегают, цепляясь за каждую мелочь в моей комнате. Могу предположить, что его нервозностьб — это боязнь неизбежной и таинственной тренировки, которую обычно не показывают ни в Капитолии, ни в дистриктах. Да, там присутствуют камеры, операторы и другие люди, занимающиеся, но в эфир это не попадает. — Хеймитч хотел дать пару-тройку советов, поэтому подождём его, — произносит Тео, пропуская меня. Я прикрываю дверь и сажусь на мягкий серый диван, стоящий посередине основной комнаты, можно сказать, гостиной, и принимаюсь ждать ментора, поставив локти на колени и подпирая голову. Джексон же поступает точно так же, усаживаясь на другой конец дивана в похожей позе, только закидывает одну ногу на другую. Мы сидим в полной тишине, изредка поглядывая друг на друга периферийным зрением. Но я делаю это мимолётно, проверяя обстановку вокруг, а Тео часто задерживает взгляд, повернувшись ко мне и рассматривая мой профиль. Я поворачиваю голову в его сторону неведомо зачем, и теперь мы взаимно смотрим в глаза. Я думала, что шатен отвернётся сразу, но он продолжает глядеть на меня, будто читая все мои мысли. Он всматривается так пристально, что становится неловко, но Тео не хмурится, не сдвигает брови с презрением; нет, Джексон с заинтересованностью пробегается по моему лицу, вызывая во мне противоречивые чувства, и я делаю то же самое. Из некоего визуального контакта нас вырывают шаги Хеймитча, приближающиеся к бархатистому дивану. Я отвожу взгляд от Тео и начинаю наблюдать за непринуждённой походкой ментора. Эбернети встаёт спиной к большому плазменному телевизору и с умиротворённостью произносит: — Дорогие трибуты, сегодня ваша первая тренировка в Капитолии. — Эта фраза звучит с сарказмом, особенно первая часть, но я продолжаю внимательно слушать Хеймитча. — Там вас ждут профи, первый, второй и четвертый — те самые язвочки на нёбе, которые успеют потрепать ваши нервы и каждую подходящую минуту напомнить о себе. Будьте аккуратнее — их с пелёнок учат быть красивыми машинами-убийцами. И постарайтесь не пялиться на них, они этого ждут. — Эбернети ухмыляется и переводит дыхание, а я с некой появившейся тревожностью не зацикливаюсь на этом. — Также гениальные умы Третьего, собирающие разные ловушки из электронного хлама — их лучше обходить стороной, если не хотите получить новую причёску, а точнее, её отсутствие. Хеймитч рассказывает, добавляя колкости про каждый дистрикт, но я не вслушиваюсь в его слова, пытаясь разглядеть силуэт ментора. Эбернети одет в классические коричневые брюки прямого кроя, что ещё больше удлиняет его и без того высокую фигуру. А рубашка глубокого малахитового цвета с двумя расстёгнутыми пуговицами сверху очень подходит к волосам победителя. Лицо Хеймитча сияет так, как никогда, что за лучезарная оса его покусала? Он выглядит бодрым и приятным, немного смахивая на нашего с Тео ровесника-подростка. Его волосы аккуратно причёсаны на две стороны, но с таким же повседневным объёмом. Я понимаю, что слишком долго нельзя глазеть на ментора, и поворачиваюсь к Джексону, проверяя его эмоции. Теодор выглядит сконцентрированным на словах Эбернети, но без какой-либо хмурости — ведь наставник сглаживает каждый нюанс своим остроумием. Тео слушает внимательно, и потому я принимаюсь прислушиваться: — Седьмой — это те, кто работает с деревом, для них лес, можно сказать, родной дом. Как и для некоторых из вас, — Хеймитч задерживает взгляд на мне и искренне подмигивает, а после снова начинает. — Одиннадцатый. Каждый из них с шести лет знает, сколько стоит человеческая жизнь в мешках зерна. Они выносливы и терпеливы, а с голодом обращаются на «ты». Что насчёт арены: никто не знает, каков будет климат и местность, какие животные могут встретиться, что будет там съедобного, а может, и не будет ничего. Главное — не начните есть себя или своего союзника. А распорядители оставят небольшие подсказки в Тренировочном центре, так что постарайтесь внимательно проанализировать все станции и как можно больше взаимодействовать с тренерами. Произнеся всё на одном дыхании, Хеймитч проверяет нас, пробегая глазами по нашим физиономиям. Эбернети кривится немного, чуточку подражая нашим лицам, и снова молвит, будто ведёт монолог: — Просто будьте внимательны и не раскрывайте все карты. Лучше начните с уроков выживания, а вечером мы подумаем, какую стратегию нам выстраивать. — То есть, нам не стоит показывать лучшие качества, а если трибуты найдут нас лёгкой добычей? — будто проснувшись, произносит Тео, задавая такой странный вопрос. — Да. Почти все дистрикты также анализируют центр, тренеров, трибутов. И потому будет выигрышнее, если приберёжете силы к Индивидуальным показам, — отвечает с настойчивостью ментор и глядит на меня. Его глаза концентрируются то на моём лице, то на Тео, он смотрит на нас мягко, но в то же время сжимает челюсть. Хеймитч ничего не говорит, стоит молча, вспоминая новые советы, но, видимо, ему ничего не приходит на ум. Из этой неловкой паузы нас вырывает порхающая, как бабочка, Эффи, постукивая своими синими каблучками по паркетному полу, словно выбивая точный ритм. — Вы что, до сих пор не спустились? Шустрее, вас никто ждать не будет, — немного суетливо проговаривает Бряк, хватая нас за руки и направляя к лифту. Очутившись на цокольном этаже, я вижу большое помещение с множеством станций, оружий и полос препятствий. Где-то слева от меня прозвучал низкий голос женщины-капитолийки, спрашивающей про наш дистрикт. Тео проговаривает число, и нам на спину клеят «12». В руках у капитолийки осталось ещё два квадрата — значит, мы пришли не последними. Все присутствующие здесь трибуты столпились около главного тренера, и мы присоединились к ним. Тот начинает проверять все дистрикты, но не хватает лишь одного — десятого. Проходит меньше двух минут, как мы видим вбегающих мальчика лет тринадцати и девушку на два-три года старше его. Им прицепляют квадраты на спину, и они подходят к нашей толпе. Высокий мускулистый мужчина по имени Милонпроводит инструктаж, а я осматриваю каждого трибута. Все профи намного сильнее меня — в целом, это очевидно. Третий меня удивил: напротив меня стоит высокая рыжая девушка достаточно атлетического телосложения, а рядом парень немного младше её, но ничем не уступающий союзнице в физической форме. Дистрикт 5 — две крохи: русый мальчишка с веснушками и длинноволосая девчонка с пухлыми губами. В шестом — как две капли воды похожие трибуты, как я знаю, это брат, на год старший своей сестры. Дистрикты семь и восемь примерно моего возраста, худые и ничем не примечательные. В девятом — крепкий парень и совсем миниатюрная голубоглазая девочка. В дистрикте 11 наоборот — невысокий юноша лет тринадцати, но с серьёзным выражением лица, и темнокожая девушка с кудрявыми волосами. В некоторых «голодных» дистриктах я выигрываю по телосложению, моих сил хватает, чтобы поднимать своё тело, так как я с детства карабкаюсь по деревьям. Но это совсем не сравнится с «богатыми» округами, которых готовили к Играм всю жизнь и кто никогда не знал недостатка еды. Но у меня есть огромная проблема — бегать для меня невыносимо трудно: я задыхаюсь, а сердце стучит как бешеное. На себе в этом круге я тоже словила пару взглядов. Некоторые трибуты, особенно профи, которые тренируются с малых лет, смотрели на нас с Тео с презрением. Зависит ли это от нашего прекрасного дебюта на колесницах или нет, я не знаю. Когда Милон заканчивает объяснения, все расходятся по разным сторонам, что немного вводит меня в ступор. Тут же я гляжу на Тео; он начинает смотреть на меня и молвит: — Как сказал Хеймитч, стоит искать подсказки в секциях выживания. Мы пошли туда. На станции о знании флоры и фауны, находящейся в самом дальнем углу и пахнущей землёй и сухими растениями — точь-в-точь как в родном лесу, — нас встречает коренастая женщина чуть старше моего отца, одетая в костюм цвета хаки и берцовые ботинки. Её лицо смотрит вниз и покрыто небольшим количеством морщин, а руки, перебирающие пучки мха, тёмные от земли. — Дистрикт Двенадцать, — поднимает на нас голову тренер, проговаривая всё низким голосом, от которого у меня побежали мурашки по телу. — Дети угля и зелёных деревьев, что вы знаете о лесе, кроме того как подстрелить дичь? Её вопрос прозвучал не как насмешка, а как констатация, что я поняла по её интонации. Руки её до сих пор заняты растениями, и она опускает взгляд, снова перебирая пучки. Тео немного теряется — ведь лес уж не его стихия, — и я спасаю наш тандем от позора, вспоминая всё то, что я могу делать в лесу: — Знаю, какие грибы стоит положить в корзину, а какие обходить стороной. Знаю, как найти воду по мху на камнях. Знаю, как не шуметь и не привлекать внимания. Женщина снова поднимает на меня серые, словно дым, глаза, которые почти прозрачны, что нагоняет жуть, и не только на меня. Шатен рефлекторно отходит на шаг от неё и немного приподнимает брови. — Что насчёт ягод? — молвит она, протягивая мне веточку с мелкими чёрными плодами. Посмотрев на ветку визуально, у меня появляется два предположения насчёт вида растения, но стоит ощутить аромат и текстуру плода. Осторожно разминаю одну из ягод между пальцев — жжёт. На коже появляются волдыри и рубцы от сока, безобидного на первый взгляд растения. — Воронец. Если съесть ягоду, ещё недели две не сможешь ничего положить в рот, вызывает сильное отравление, — отвечаю я, обхватывая ладонью свои поражённые пальцы. Арета — так представилась тренер — забрала ветвь и подошла к соседнему столу, где наклонилась и достала небольшую металлическую баночку. Открутив крышку, содержимое банки капитолийка нанесла на мою правую руку, тщательно растирая. Начало холодеть, и за считанные минуты волдыри прошли, оставив небольшой след. Я удивилась чудесному средству — рука почти зажила. — Дорогуша, ты ответила правильно, но попадись она на арене — никто бы тебе не помог. Ни я, ни злосчастные душки-спонсоры, — произносит Арета поучающе, почти лекционно, взглянув мне в глаза. Я оборачиваюсь на Тео, он находится в смятении. Его глаза бегают от моей зажившей раны до других предметов на столе, но главное — шатен не решается смотреть в её сторону и, будто в инстинктивном состоянии, отходит от тренера. — Что насчёт этого растения? — тренер протягивает вновь растение, а точнее — зелёный толстый лист, усаженный шипами по краям. Продавив ногтем стебель, чувствую слизкую мякоть, похожую на желе. В наших лесах растение не водится, но я видела его у Астрид. Она часто наносила внутренность на мои ожоги и раны, которые быстро заживали после. — Я… я не знаю названия, но его используют в лечебных целях, — отвечаю я растерянно, метаясь глазами по разным сторонам — от пугающих глаз брюнетки до ярких ламп над моей головой. — Алоэ, деточка, алоэ. Оно облегчит все раны и даже может помочь при простуде, если принимать мякоть внутрь, — молвит Арета, проводя указательным пальцем от глотки по пищеводу. Она забирает из моих рук побег и направляется в противоположную сторону от нас. Остановившись, тренер поворачивается на четверть, будто маня за собой, — мы следуем за ней. Брюнетка замедлила шаг, а я гляжу на то, где мы приостановились. Вокруг нас, вплоть с потолка до самого пола, спускаются — словно Висячие сады Семирамиды — подвесные рассады растений на небольших, незаметных с первого взгляда перекладинах. Все разные — от самых экзотичных до обычных чертополохов. Тренер начинает проводить всю систематику растений и их роль не только в жизни природы, но и человека. Про каждый плод, стебель и корень она найдёт, что сказать, и как он может помочь на Арене. Я заворожённо впитываю самую малейшую деталь и информацию о том или ином виде, так что многое немного путается в голове, но я стараюсь задавать через время интересующие меня вопросы, дабы закрыть пробелы в памяти. Арета без какого-либо раздражения отвечает, подкрепляя интересным и подходящим к слову фактом. Тео же находится в небольшом оцепенении — ни жив, ни мёртв, застыв, словно античная статуя. Но через время его брови начинают сходиться, что показывает его хоть и скромную, но заинтересованность. Проходит около полутора часов, когда начинают приглашать к завтраку. Мы с Джексоном мило прощаемся с тренером, подкрепляя рукопожатием. Но когда шатен отходит, Арета сжимает мою кисть и произносит: — Видишь тот лишайник? — махнув головой, показывает брюнетка и переходит на быстрый шёпот, будто заклинание. — Одно из немногих, что источник силы не может погубить напрямую. В некоторых местах источник — не друг, а хозяин диктует, как жить и как прятаться. Твои навыки хороши, хороши для тайги, лес прощает, даёт росу, укрытие. Но не каждый щадит. Она смачивает горло и приближается ближе, почти к уху, хоть между нами и не было большого расстояния. После этих слов, женщина мне кажется немного сошедшей с ума. — Запомни, дитя леса: иногда главный враг — не зверь и не человек, а ты и твой разум, в котором лишь пустота, а тело не может существовать без… Арету перебивает настойчивый взгляд Тео, который прошёл уже несколько метров вперёд и остановился, дабы проверить меня. Я киваю в знак благодарности тренеру. И, как я поняла, эти слова были подсказкой, но подсказкой, которая дается мне не сразу. Догнав шатена, он не начинает расспрашивать меня, хоть по его взгляду понятно, что ему достаточно любопытно. Но я даю себе слово, когда разберусь в своих мыслях, то расскажу о предстоящем на Играх. Надеюсь, это у меня получится очень скоро, а пока стоит обдумать всю данную информацию за завтраком. Безгласые выдали нам бокс с овощным салатом, апельсиновым соком и шоколадным маффином с нежно растекающейся начинкой. Чтобы мы управились с едой, Милон выделил четверть часа, что достаточно мало, но с его губ при ворчащих возгласах слетело: «Просто запихивайте в себя быстрее и идите тренироваться». Я желаю Тео приятного аппетита, на что в ответ он желает того же, и мы начинаем обсуждать трибутов и секции, сидя на одной из подвесных скамеек вдали от других дистриктов. — Профи они поедали нас глазами, как и девятый дистрикт, — шепчет Тео, проглотив один из листов салата. — Думаешь, связано со вчерашним днём? — спрашиваю я, даже не столько Джексона, сколько себя. — Но на тренировке мне не попадался ни один дистрикт. — Не знаю… — протягивает шатен, вглядываясь в остальных трибутов, сидящих, как и мы, на лавках. Я, в свою очередь, отрываюсь от еды и поднимаю взгляд. Все профи — то есть первый, второй и четвёртый — объединились в одну группу, в которой они и трапезничают. Дистрикты три, пять, шесть и десять сидят парами, а седьмой и одиннадцатый создали коалицию, как и восьмой с девятым. Все спокойно завтракают, иногда обмениваясь парой слов, но долгие диалоги у них не завязываются. Кроме, конечно же, профессионалов. Те же не шепчутся, как остальные, а голосят, чтобы каждый услышал личный опыт каждого профи когда-то на родине — в академии при дистрикте. Они шутят, совсем глупые и бессмысленные шутки, а их слова наделены лишь инфантилизмом и эмоциональным мышлением. В том плане, что первый, второй и четвёртый дистрикты показывают всю свою победоносность, а может, и убеждённость своим вызывающе-непристойным поведением — это выводит меня из себя, мне хочется выписать каждому из их союза болезненную пощёчину, за что я бы получила в множество раз сильнее ответный удар. — Айлин, ты сейчас испепелишь их взглядом, не подавайся на провокации этих недалёких людей, — ухмыляясь, подмечает Тео. В его глазах читается усмешка — видимо, я подняла ему настроение. — Ты прав, стоит переключиться, — проговориваю я, немного вздыхая. Поправив мешающую приёму пищи светлую прядь волос, я поворачиваюсь к электронному циферблату и, подметив, что осталось мало времени, начинаю жевать быстрее и говорить с набитым ртом. — Что посетим следующим? Я думаю, стоит продолжить повышать наши шансы на выживание. Более того, климат будет незнакомым нам. — Это тебе сказала Арета? Ты всё знаешь? — с новым пробуждением, совсем проигнорировав мой вопрос, спрашивает Джексон. — Она лишь даёт намёк, прозрачный, но намёк, и мне не удаётся точно узнать всё, что Арета засекретила, — бросаю я, не глядя в кофейные глаза Тео. Шатен слегка кивает, будто отвечает не мне, а самому себе, и допивает из пластиковой бутылки сок. Мы заканчиваем с завтраком и принимаемся посещать одну секцию выживания за другой. Я развожу костёр, а Тео добывает воду, потом очищает её. Мы ставим ловушки по другой, чуждой для меня технике, а силки, которыми я владею много лет, нравятся одному из тренеров — седовласому мужчине меньше меня на полголовы, ростом максимум пять с половиной футов. Джексона с детства привлекает астрономия, потому мы не можем пройти мимо этого пункта. Теодор слушает молодую блондинку-капитолийку заворожённо, впитывая каждое слово. Меня тоже заинтересовывает эта секция, и я даже не замечаю, как быстро проходит время. Теперь я могу ориентироваться по звёздам — правда, только теоретически и только на искусственном небе, которое отличается от созданного Богом. Рядом с разделом Ареты находится часть с изучением фауны. Стоит мне войти, воздух становится гуще, наполненный запахом влажной земли, мха и чего-то мускусного, животного. Худощавый, с чёрными как сажа волосами, мужчина лет двадцати восьми читает энциклопедию на безвестном мне языке. Его глаза — такие светлые, будто почти без меланина в радужке, с лёгкой голубизной, — бегают по строчкам старинной книги за тонкими линзами очков. Брюнет бросает на нас хладнокровный и кажущийся мне немного надменным взгляд, всё из-за моего чиха, прозвучавшего в этой тихой секции. — Дистрикт двенадцать, — произносит он, и кончики его губ приподнимаются, образуя снисходительную улыбку. — Очень интересно… Мы с Тео одновременно прочищаем горло, и мне кажется, что следующие несколько часов до ланча будут тяжёлыми. Его руки стягивают с лица серебряную оправу, с громким звуком захлопывают книгу и убирают её на одну из нижних полок стола. Я оглядываюсь и понимаю, что нахожусь в огромном террариуме: стеклянные стены и двери, а в них — такие же маленькие прозрачные коробочки, только с флорой и фауной. Меня потрясает множество рептилий и амфибий, а главное — изобилие лиан и разных растений, поддерживающих эту искусственную среду. — Извините, я совсем не представился. Меня зовут Карл, Карл Линней, — говорит мистер, обходя свой огромный стол. Он мимолётно поправляет волосы запястьем, растрепанные из-за быстрой ходьбы. Карл останавливается напротив нас, скрестив руки на груди. Его ледяной взгляд скользит по нам, будто оценивая форму, рост, зрелость и ум в наших глазах. Искусственный свет Тренировочного центра падает на острые скулы, и от этого эмоции брюнета становятся мне совершенно нечитаемы. — Необычный оттенок, — замечает он без усмешки, с сухим, научным любопытством. — Почти платиновый, с пепельным подтоном. В мире фауны такой окрас — либо отличный камуфляж на фоне снега, либо смертельный риск, выдающий обладателя в другой среде. Интересный парадокс. Он поворачивается к полкам и достаёт небольшой стеклянный бокс. Внутри лежит пёстрая, незнакомая мне змея яркой окраски, с отростком на хвосте другого цвета. — Ваш напарник, — кивает брюнет в сторону Тео, и теперь в его тоне нет презрения, только констатация, — вероятно, силён в тактике и силе. Довольно ценно. А вы? — Его взгляд возвращается ко мне с пренебрежением, которое я считываю как откровенный сексизм: по мне же видно, что по телосложению я шатену уступаю. — Знаете ли что-нибудь о животных? В ваших силах отличить эту змею от гадюки лесов Двенадцатого? Я мешкую. В Капитолии, видимо, обожают играть на нервах, и каждый тренер использует свои психологические приёмы. Наверное, меня решили сделать козлом отпущения — гениальным ботаником и зоологом, которым я не являюсь, хотя кое-что из охотничьей жизни всё же знаю. Мистер Линней невежлив, немного хамоват и даже претен, но в его осанке, в этой статной манере читать книги и даже в том, как он зачёсывает тёмные пряди длинными пальцами, есть что-то притягательное, вызывающее во мне смутное, незнакомое чувство. Карл, на вид, ровесник Эффи, хотя кто его знает, пластическая хирургия в столице творит чудеса. Я внимательно разглядываю пресмыкающееся. Голова у змеи не треугольная, слишком вытянутая, и окрас другой. — Нет, — говорю я со всей уверенностью. — Это не гадюка. — Коротко, но верно. Лазающий полоз, безобидный для человека, — произносит Карл, вглядываясь мне в лицо. — Глубокая, овальная яма у подножия камня. Края осыпаются. Чья нора? Сперва до меня не доходит, что этот вопрос был адресован моей персоне, но я заставляю мозг работать, отбросив образы лесных лисьих нор. — Возможно, грызуна. Но слишком ровная, овальная… Или пресмыкающегося. — Почему не насекомого? — задаёт он следующий вопрос, слегка щурясь, будто читая мои мысли, и это меня пугает. — Слишком крупная. И края не оплетены, как у некоторых земляных ос, — отвечаю я. Он кивает, и уголок его рта дёргается в чём-то, отдалённо напоминающем удовлетворение, ура. — Вы слышите в ночи тихое, металлическое стрекотание. Ваши действия? Я задумываюсь. В нашем лесу ночные звуки редко сулят что-то хорошее. Я до смерти их боюсь. — Ищу укрытие и наблюдаю. Определяю направление. — И не пытаетесь найти источник? — Нет. Ночью поиск — это просто слепота. Лучше утром, по оставленным следам, понять, что это было, — произношу я, бросая взгляд на Тео. На его лице — смутное выражение. Мне жаль, что он не может блеснуть знаниями перед этим циником, хотя в астрономии Джексон и вправду хорош. — Перед вами ручей. Вода прозрачная, но на дне — чёрный, илистый осадок и никаких признаков жизни. Будете пить? Я уже устала от этого допроса, но отступать не могу. В наших лесах чёрный ил часто означает гниение, болото. — Нет. Без признаков жизни вода может быть мёртвой. Отравленной чем-то с верховьев, — предполагаю я, почесывая висок. — Интуитивно верно, — говорит Карл, и на его губах появляется лёгкая ухмылка. Это звучит как высшая похвала. — Но причина может быть иной: тяжёлые металлы, вымываемые из пород. Вода кажется чистой, но она — медленный яд. Внешность обманчива везде, не только здесь. — Как в шахте, — вставляет Тео, до этого внимательно слушавший. — Самый чистый на вид угольный пласт иногда таит внутри карман газа. Ни запаха, ни цвета, но один удар киркой — и взрыв. Карл Линней медленно поворачивает голову к нему. Во взгляде брюнета мелькает тень интереса. — Грубая, но точная аналогия. Вы оба понимаете: опасность не всегда кричит о себе, — говорит он, доставая ещё одно животное. — Что же, парень, знаете ли вы эту змею? Хотя вся секция заставлена витринами с пугающим разнообразием тварей, именно из этого ящика Пандоры мистер Линней извлекает всё новые боксы, ставя их под яркие прожекторы. Их свет пугает обитателей террариумов. Именно эта змея мне незнакома, я вижу её впервые: маскировочная окраска под песок с бурыми пятнами, тело, покрытое килеватыми чешуйками, создаёт пилообразный эффект, над глазами выступают маленькие «рожки». Я знаю лишь одно — это животное опасно. — Я не знаю. — Рогатая гадюка, — произносит он с лёгким оттенком превосходства, поправляя очки. — Обитательница аридных зон. Её укус не парализует, а запускает медленный некроз тканей. Агония может длиться сутками. — Он подносит палец к стеклу, будто дразня рептилию. — Видите разницу в адаптации? Ваша гадюка способна прятаться во влажном лесу. Эта вынуждена стать частью земли, выжженной земли. Ваш мозг настроен на одну экосистему. А создатели Игр не всегда прибегают к примитиву, часто изощряясь с разными ландшафтами. Да, я всегда смотрю Игры, как и все. Никто не может отказаться от мысли поболеть за своих, за земляков. Я не помню всех арен, но в память врезаются руины мегаполиса: небоскрёбы, как в Капитолии, но заросшие лианами, с затопленными метротоннелями, где одичали стаи генномодифицированных крыс размером с собаку. Это было лет десять назад, но часть меня до сих пор помнит некоторые смерти с той арены. Зеркальные поверхности: девушка, спрятавшаяся у подножия горы в незаметной зоне, стала победителем, не убив никого. Заснеженные горы, прозванные «Ледяным цирком»: скользкие склоны, глубокие расселины, скрытые снежные мосты. Остовы подъёмников, тёплые внутри, обрушивались мгновенно, а всех погубила лавина, сошедшая с пика. Последний выживший, парень из Девятого, потерял сознание от холода. Карл подходит к другому, затемнённому шкафу и открывает дверцу. Внутри, среди искусственных камней и сухих веток, сидят несколько крупных, мохнатых пауков. Их тела покрыты густыми, почти золотистыми волосками. — Сольпуги, — поясняет он. — Выглядят угрожающе. Их укус болезнен, но для человека не смертелен, однако их часто путают с другими, куда более опасными видами. — Брюнет протягивает руку внутрь, и один из пауков спокойно заползает ему на ладонь. — Страх перед ними естественен, но ужас — та роскошь, на которую у вас нет права. Можно потратить силы на бегство от безобидного существа или, что хуже, не заметить настоящую угрозу, зациклившись на страхе. Линней делает шаг ко мне, сокращая расстояние. Теперь он стоит так близко, что я чувствую лёгкий запах табака и дорогого одеколона. Дрожь пробирает меня — от страха ли, от его близости? Хочется выбежать из секции, подняться в свои апартаменты. Но я не знаю, что пугает больше: приближение паука или самого Карла. Мужчина держит руку с пауком рядом со мной. — Не отводите взгляд, изучите его, это живое существо со своей ролью. Я замираю. Отвращение и любопытство борются во мне, но я делаю шаг навстречу, сокращая и без того маленькую дистанцию. Теперь мы стоим почти плечом к плечу. Я чувствую не его напряжение, а свою собственную, предельную собранность. — Он не спрыгнет? — робко спрашиваю я. — Только если почувствует угрозу, — его голос звучит прямо у моего уха, и от этого моё тело вздрагивает. — Протяните руку. Медленно, пусть он сам решит. Я поднимаю руку ладонью вверх. Паук несколько секунд сидит неподвижно, потом его мохнатые лапки шевелятся, и он перебирается ко мне. Его прикосновение сухое и колючее,а вес — почти неощутим. — Видите? Он оценивает обстановку. Как и вы должны, — шепчет Карл. Его дыхание касается моей щеки. — На арене всё будет так же. Ваша задача — не закричать и не убежать, а замереть, изучить и понять: что перед вами? Реальная угроза или просто часть пейзажа, которая кажется чужой? Паук пробегает по моему запястью и замирает. Я почти не дышу, вся — в предельной концентрации. Разглядываю это странное существо, и страх отступает, уступая место холодному наблюдению, это меня даже радует. Карл Линней медленно отступает, давая пространство мне и моему новому «знакомому». — Запомните это ощущение. На арене оно спасёт вас вернее, чем любой клинок. Паук, насытившись вниманием, медленно переползает обратно на ладонь Карла, и тот бесшумно возвращает его в террариум. — Теперь ваша очередь, — обращается Линней к Джексону. Он проводит рукой над рядами контейнеров, и на одном из встроенных в стол экранов вспыхивает мерцающее меню. — Выберите существо. Не то, что кажется самым безопасным. То, что вызывает наибольший дискомфорт. Тео колеблется. Его взгляд скользит по змеям, скорпиону, огромной многоножке. Он указывает на змею с треугольной головой и ярким, кольчатым окрасом. — Аспид? — спрашивает он, не уверенный в своей догадке. — Мимикрия, — коротко бросает Карл, нажимая на экране. Рядом с контейнером всплывает голограмма: два вида змей, почти неотличимых для неопытного глаза. Одна — ядовитая коралловая змея, другая — неядовитый аспид. — Смотрите на форму головы, на расположение щитков. Голограмма увеличивает детали, подсвечивая различия. — Паника заставит вас убить обеих. Знание позволит пройти мимо, не потратив силы. Учитесь различать, не полагаясь на интуицию. Это продолжается довольно долго. Начиная с живых существ, мы переходим к уже мёртвым животным и их органам в банках с формалином. В школе мне нравилась биология, но сейчас всё это выворачивает меня наизнанку. Ещё ужаснее — ехидные комментарии Линнея в наш адрес, его насмешки над «необразованностью дистриктов», хотя мы не так уж и плохи. Звенит звонок, отмечающий время ланча.Почти выбегая из большого террариума, меня останавливает мистер Линней. — Подойдите в конце дня. Я вам подготовлю кое-что, — говорит брюнет. Стоит ли мне бояться? Думаю, да. Мы кратко киваем и прощаемся, заходя в основной зал. На этот раз безгласые раздают нам боксы со смесью брокколи, стручковой фасоли, ярко-оранжевой моркови, с цельным куском куриной грудки, с греческим йогуртом и зернистым творогом, которые я смешиваю, и облепиховым терпким чаем. — Ух ты, — произносит Тео, разглядывая свой бокс. — Похоже, сегодня у нас День Полезного Питания. Витамины для будущих убийц. Я не отвечаю, лишь коротко ухмыляюсь от сказанного. На этот раз нам выделили тридцать минут, и, пообедав, решаем немного отдохнуть в оставшееся время. Джексон за кем-то пристально наблюдает, пока я перевязываю тугие шнурки. — Куда ты так пристально смотришь? — не выдерживаю, спрашиваю я. Взгляд Джексона точно направлен, но мне неизвестно, что он высматривает. — Глянь, этот мистер Линней разговаривает с одним из распорядителей, шепчутся, — не отводя глаз, произносит шатен. Из любопытства я поворачиваю голову. Карл и вправду стоит в стороне от основного потока с толстеньким рыжеволосым мужчиной, одетым в дорогой, цвета морской волны, синий костюм. Они разговаривают, почти не размыкая губ. Глаза распорядителя постоянно бегают по залу, сканируя пространство. Через мгновение он кладёт руку на локоть Линнея и мягко, но настойчиво направляет его к служебному выходу. Разговор явно не для посторонних. После ланча мы решаем немного потренировать не только мозг, но и мышцы. Сначала я разминаюсь, а после подхожу к одному из инструкторов по рукопашному бою — крепкому, молчаливому мужчине с бритой головой. — Научите основам самообороны, — прошу я прямо. Он молча кивает и показывает базовый блок от прямого удара. У меня получается не с первого и даже не с пятого раза. Руки не слушаются, тело сопротивляется чужим движениям. Но я упрямо повторяю. Раззадорившись, упрашиваю показать ещё. Тренер, тяжело вздыхая, соглашается. Он несколько раз мягко, но неумолимо валит меня броском через бедро и через спину, чтобы я поняла, как действовать. Но в основном я понимаю, что лажаю. С каждым разом падаю всё болезненнее, но злость на собственную неуклюжесть заставляет подниматься снова. Потом он показывает простейший удушающий приём сзади. У меня опять не выходит — то хват слабый, то позиция не та. В конце концов он мягко, но твёрдо освобождает свою шею из моих дрожащих рук. — Хватит на сегодня. Приходи завтра. Я стою, потирая ушибленное плечо, чувствуя себя разбитой и бесполезной, но где-то внутри теплится крошечный уголёк упрямства. Не получилось сегодня — получится завтра. В оставшийся час иду к секции метания ножей. И именно там нахожу Тео. Он стоит у стенда, сосредоточенно разглядывая набор клинков разного веса и баланса. — Нашёл оружие по душе? — подхожу я, стараясь говорить как можно легче. Шатен вздрагивает, словно возвращаясь из далёких мыслей. — Пытаюсь. Думаю, что-то среднее… чтобы и летело далеко, и в руке уверенно лежало. — Он берёт один из ножей, взвешивает на ладони. — А ты? Сломанные рёбра в Капитолии сейчас в моде? — Скорее, урок смирения, — говорю я, потирая больной бок. — Оказывается, чтобы кого-то задушить, нужно не только злиться, но и знать, куда руки ставить. Мы по очереди подходим к линии. Тео бросает первым — его нож с глухим стуком вонзается в деревянную мишень, но попадает в самый край, далеко от центра. Он хмурится, оценивая промах. — Слишком лёгкий, — делает вывод шатен, возвращаясь за другим клинком. — Или я слишком тяжёлый. Одно из двух. Моя очередь. Беру нож, не глядя, просто протягиваю руку и беру тот, что лежит ближе. Не думаю о технике, просто вспоминаю всю злость с самого утра. Плавно взмахиваю и бросаю. Нож, вращаясь, врезается в мишень с чётким, уверенным звуком, всего в паре пальцев от красной точки. Тео издаёт тихий, одобрительный звук где-то с вздохом. — Видимо, секрет в том, чтобы представлять на мишени лицо мистера Линнея. Работает безотказно, — острит он. Уголки моих губ непроизвольно подрагивают. Это, чёрт возьми, не так уж далеко от правды. — Может, и так, — соглашаюсь я, забирая следующий клинок. Второй бросок летит ещё ближе к центру. Третий — почти в самую середину. Каждый ушиб, каждая неудача сегодняшнего дня будто отточили во мне способность отбросить всё лишнее и просто послать лезвие туда, куда нужно. — Как ты это делаешь? — наблюдая уже без досады, а с деловым любопытством, спрашивает Тео. — Не знаю. Просто… не целюсь, чувствую, куда он должен полететь, — пожимаю плечами. Он пробует снова, копируя мою стойку. Следующий бросок Теодора уже точнее. Когда объявляют об окончании дня, я чувствую, как узел тревоги затягивается у меня в животе. Джексон смотрит на меня вопросом. — Ты пойдёшь к нему? — тихо спрашивает он. — Должна, — отвечаю я. Потому что отказ может быть истолкован как слабость, а я не очень хочу выглядеть слабой, особенно в глазах этого мужчины. — Я подожду у выхода, — говорит он просто. — Тебя он ждёт больше. Я возвращаюсь по знакомому коридору к двери с табличкой «Ксенобиология и герпетология». Стучу в немного приоткрытую дверь. — Входите, — раздаётся его голос изнутри. Карл Линней стоит у аквариума с медузами, которые пульсируют в синей подсветке. Он не смотрит на меня, наблюдая за их плавными, гипнотическими движениями. — Вы боитесь, — констатирует мистер, всё ещё глядя на медуз. — Разумный страх полезен, — отвечаю я, повторяя одну из фраз, которую слышала от отца. — Разумный — да, — наконец поворачивается он. В руках у него не планшет, а обычный бумажный конверт. Карл протягивает его мне. — Глупый страх — убивает. Убивает быстрее яда, вот, возьмите. Я принимаю конверт. Он не запечатан. — Что это? — Не надейтесь на карты или схемы от ваших менторов, — говорит он, игнорируя мой вопрос. — Их информация всегда будет неточной. Это — неполный список биоиндикаторов. Растений и животных, которые не могут существовать в определённых условиях, если вы видите их — значит, среда не такая, как кажется. Или скоро перестанет быть такой. — Линней делает паузу. — Я не делаю вам одолжения, а обеспечиваю чистоту эксперимента. Слишком быстрая и глупая смерть от незнания среды портит статистику и огорчает спонсоров, которые делают ставки на более… интеллектуальную борьбу. Я заглядываю в конверт, там несколько распечатанных страниц с чёткими, лаконичными описаниями и схематичными рисунками. — Почему? — не удерживаюсь я. Этот человек будто гипнотизирует своими светлыми глазами, смотря на меня. — Почему мне? — Потому что вы, в отличие от большинства находящихся здесь болванов, способны на эмпатию к другим живым существам, — снова надевая очки, говорит брюнет. — Вы потрогали паука не с омерзением, а с любопытством. Это редкое и глупое качество, которое может либо погубить вас мгновенно, либо… дать вам увидеть то, что другие не заметят. Мне интересно, какой из вариантов реализуется. Теперь уходите, не тратьте моё время. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, сжимая конверт в руке. Раньше мои чувства к нему были странными, но теперь в голове всё смешалось так, что я не понимаю, как рассуждать. — И, мисс Скотт, — его голос снова останавливает меня. — Не позволяйте этому материалу оказаться в чужих руках. В этом зале нет друзей, есть наблюдатели, предатели и ресурсы, запомните. Я выхожу, и дверь бесшумно закрывается за мной. Подарок или ловушка? Наверное, и то, и другое, в Капитолии эти понятия давно перестали различаться, может, эти люди просто хотят развлечься, загнав угольную девочку в тупик. Встретившись с Джексоном, я рассказываю ему всё. — Ты не находишь это подозрительным? — спрашиваю я. — Айлин, не знаю в каком плане, но я уверен, что ты ему понравилась, — даже с каким-то недовольством произносит шатен. — Нет, конечно, нет, — отмахиваюсь я. — Ну так что, посмотрим? Я молча вскрываю конверт и протягиваю Джексону одну из страниц. Он пробегает глазами по лаконичным строчкам: «Cladonia rangiferina» ;олений мох) — указывает на кислые, бедные почвы, часто вблизи хвойных лесов. НЕ ВСТРЕЧАЕТСЯ в засушливых и щелочных биомах. «Bufo americanus» (американская жаба) — требует постоянных пресных водоёмов. Её наличие исключает пустынные и солончаковые ландшафты.» — Это… ключ, — тихо говорит Тео, поднимая на меня глаза. — Или ещё одна головоломка, — отвечаю я, забирая листок обратно и пряча конверт под облегающую ткань формы. — Он сказал: «Не позволяйте оказаться в чужих руках». Лифт плавно поднимает нас на жилой уровень. Мы выходим в тихий, устланный мягким ультрамариновым ковром коридор. У двери наших апартаментов нас уже ждёт Эффи. На её лице — сияющая, будто только что нарисованная улыбка. — О, мои звёздочки! Как прошёл день? Интенсивно? — Она хлопает в ладоши в наилучшем настроении. Для неё это действительно праздник. — У меня для вас прекрасные новости! Завтра после тренировок — первое официальное мероприятие! Встреча с потенциальными спонсорами на вечеринке в саду «Эдем»! Это ваш шанс засиять! — Нам понадобится соответствующая одежда, — сухо замечаю я, пытаясь представить себя в одном из её нелепых нарядов. — О, не беспокойтесь, всё уже готово! Ваши костюмы будут доставлены утром. — Она делает пару игривых шагов на своих невероятных бордовых каблуках, немного пританцовывая. — А теперь отдыхайте! Вам нужны силы, чтобы покорять завтра сердца! Бряк упорхнула, оставив за собой шлейф сладкого вишнёвого аромата, который мне не особо нравится, будто слишком приторный. Гостиная кажется пустой и безжизненной после шумного дня. Хеймитча нигде не видно, жаль, я думала, он нас встретит и расспросит обо всём, но, видимо, у него есть дела поважнее. — «Сердца», — с отвращением произносит Тео, усаживаясь на мягкий диван. — Они думают, это всё — большое шоу, а мы — актёры. — Мы и есть актёры, — поправляю я его, подходя к окну. За стеклом виднеется ночной Капитолий, совсем незнакомый, но такой яркий. — Просто в спектакле, где сцена может убить, а зрители аплодируют твоей агонии. Всё просто. Я всё ещё в руках держу конверт, который из-за крепкой хватки впивается в кожу пальцев. Внезапно из тёмного угла комнаты раздаётся знакомый голос: — Ну что, научились отличать ужа от удава? Хеймитч. Он садится в кресло, наполовину скрытый тенью. Эбернети не пьян, нет, но его глаза выражают странную эмоцию. — Научились, — отвечаю я, не отворачиваясь от окна. — И тому, что иногда самое опасное — не ядовитое, а то, что маскируется под безобидное в мире животных. — Солнышко, хорошенько это запомни, пригодится не только со змеями, — с усмешкой произносит Хеймитч. Хотелось бы посмотреть, улыбается ли он при этих словах, но я не решаюсь повернуться. — Эффи нарадоваться не может на вашу «встречу со спонсорами». Готовьтесь, там будут не просто богатые дураки, они смотрят на вас не как на людей, а как на скаковых лошадей или на бойцовых псов. Постарайтесь не выглядеть как пара напуганных кроликов, но и не переиграйте. Надменность они тоже не любят. — Как найти баланс? — спрашивает Теодор, меняя позу и садясь поудобнее. — Не ищите баланс, — отрезает Хеймитч. — Ищите то, что делает вас интересными. Не предсказуемыми. Может, у вас есть история? Преподнесите её как комедию или трагедию. Есть навык? Покажите его как уникальную способность. Дайте им возможность сказать: «Этот — мой живой товар», — я оборачиваюсь к ментору после этих слов, которые он произнёс, выдавливая странный высокий голос и пародируя капитолийцев. — Заставьте себя захотеть купить. — А что, если мы ничего из этого не хотим продавать? — тихо спрашиваю я без настроения, хотя Эбернети попытался его поднять своей плохой игрой. — Тогда, Айлин, вы просто умрёте раньше. И ваша смерть будет скучной, дешёвой и быстро забытой. Выбор за вами, — уже без всякой шутки говорит Хеймитч. Он откидывается в кресле и закрывает глаза, давая понять, что разговор окончен. Мы с Тео уходим в свои комнаты. Я запираю дверь, достаю конверт и кладу его под матрас — самое простое, что приходит мне в голову. Потом долго стою под душем, пытаясь смыть с себя запах формалина, чужих взглядов и тяжёлого дня. Немного высушив волосы, натягиваю на себя хлопковую чёрную пижаму, состоящую из рубашки с короткими рукавами и шорт до колен. Надев тапочки, я вспоминаю про вчерашнюю находку и достаю её из прикроватной тумбочки. Понимаю, что в моей комнате лишь приглушённый свет, которого недостаточно для чтения, и бреду в гостиную, где лампы испепеляют тебя светом. Усевшись в левый угол на одно из кресел рядом со небольшим мраморным столиком, стеной и панорамным окном, я открываю книгу. Название было стёрто, но в оглавлении по главам написаны игры. С начальных до пятнадцатых. Первые игры — всего через год после войны. Среди жителей Капитолия было много злости. Большинство жаждало крови после мятежа. Жатва совсем не упоминается, вероятно, её не было, а Капитолий просто выбирал случайных детей из самых известных повстанцев и бросал их на плохо сделанную арену — стадион без мест для укрытия. В книге не упоминается, но я думаю, семью победившего трибута казнили либо до Игр, либо, чтобы было ещё более жестоко, сразу после того, как их ребёнок выиграет, потому что они были повстанцами, и для них никакой пощады. Трибуты не знали, что делать, так как это первые Голодные игры, поэтому они были в полном замешательстве. Со вторых по девятые — мало каких-либо новых фактов, почти то же самое. Никто ещё не привык к Играм, наотрез отказываясь их смотреть. Как я поняла, всё та же арена, но не всё мне понятно, ведь страницы были порваны, а некоторые полностью выдернуты, оставив след лишь у корешка. Но о десятых было намного больше, хотя вся информация была кем-то засекречена. Эти игры стали первыми, в которых появились менторы, однако это были не победители прошлых лет, а студенты-выпускники Академии Капитолия. Также появились ставки на трибутов и спонсорство. Список погибших вообще никак не вывешивался, потому что не было силового поля. Тела павших с арены не вывозили, они оставались там гнить под жарким солнцем в течение нескольких дней. Многие дети до Игр не дожили в принципе, а несколько из уцелевших умерли от естественных причин: туберкулёз, бешенство. Длились лишь пять дней, что по нашим меркам очень мало, но по сравнению с предыдущими — много. Победа трибута здесь не описана, а точнее, вырвана. Но между страницами о десятых играх, в самом конце, покоится листок, совсем не из этой старой книги. Я разворачиваю листок, и в нём находится портрет молодой, но уже сформировавшейся девушки в пёстрой рубахе с корсетом; тёмные волосы обрамляют лицо, а карие глаза смотрят, хоть и через бумагу, глубоко в душу. Этот рисунок очень красивый и отображает точную анатомию лица, соблюдая все пропорции. Но под портретом написаны лишь две строчки: «Люси Грей Бэйрд — победительница десятых Голодных игр из Двенадцатого дистрикта». Меня пробирает дрожь. Имя будто вибрирует в тишине, зовя за собой в туман прошлого, чтобы разобраться во всём, чего я хочу. Тихие, ленивые шаги выбивают меня из трансового состояния. — Нашла замену сну? — голос Хеймитча звучит прямо надо мной, с лёгкой, привычной издёвкой. — Истории на ночь. Мило. Я игнорирую его, вдавливаясь в страницы ещё глубже. И тут слышу короткий свист в воздухе. Инстинкт заставляет дёрнуться, прежде чем мозг успевает осознать. Тупой тренировочный кинжал втыкается в ткань кресла в сантиметре от моей ноги. — Ты с ума сошёл? — выдыхаю я. Мой голос дрожит от смеси испуга с раздражением. — Возможно, — парирует ментор, и уголок его губ дёргается в чём-то, похожем на усмешку. — Но это не отменяет факта, что ты витаешь в облаках, Айлин. И без предупреждения второй кинжал летит не в меня, а в обложку книги рядом с моей рукой. Как, черт возьми, он это делает? Я снова инстинктивно дёргаюсь назад и бросаю её от накопившегося страха; книга с глухим стуком падает на пол, раскрытая на странице с портретом Люси Грей. Ярость, острая и мгновенная, затмевает всё. — Кто она? — спрашиваю я тихо, понимая, что Хеймитч заметил. — Почему её нет в официальных хрониках? Почему её стёрли? Он замирает. На мгновение кажется, что ментор даже перестал дышать. Потом его лицо снова становится каменным, маской цинизма, которую он носит как доспехи. — Никто, — отрезает Эбернети, голос его больно ровный и слишком быстрый, чтобы быть правдивым. — Выдумка. Байка для романтиков. Десятые игры выиграл лесоруб из Седьмого. Капитолий просто переврал историю для пиара, забудь. Он врёт. Я это вижу по тому, как белеют его костяшки на руке, сжимающей кинжал. И эта ложь, наглая и такая очевидная, что мне забавно, но момент не подходящий чтобы смеяться. — Врёшь, — выдыхаю я. Слово висит в воздухе очень остро. — Знаешь что? — говорит ментор с внезапной, раздражённой резкостью. — Может, лучше сфокусируешься на том, что может спасти тебе жизнь? А не на рассказах столетней давности? В его глазах вспыхивает не гнев на меня, а скорее ярость на себя и на ситуацию, на этот вопрос, который он, видимо, надеялся никогда не услышать. Ментор с силой швыряет ещё один кинжал. Тот втыкается в стену над моим ухом, сдирая обои. — Хватит! — почти кричу я. — Тогда возьми и ответь! — кричит Эбернети в ответ, и в этом крике — вся его собственная, копившаяся годами беспомощность. — Не будь жертвой! Я уже киплю от злости. Никогда не думала, что способна вспыхнуть так быстро, ведь раньше не находилось для этого повода. А этот человек, Хеймитч Эбернети, сводит меня с ума своим неадекватным поведением, колкостями, острыми как лезвия, и циничными выходками. Я замечаю клинок, валяющийся на ковре, наклоняюсь, поднимаю его и бреду навстречу Хеймитчу. По правде говоря, я боюсь его, но адреналин творит чудеса. Мы стоим посреди огромной капитолийской гостиной, и бархатный серый диван между нами кажется баррикадой. Эбернети делает первый шаг, обходя его, и я бросаюсь вперёд. Первый удар Хеймитч наносит легко, почти небрежно, но я уже не думаю. Мы кружимся среди хрупкой дорогой мебели, клинки с глухим стуком то встречаются, то отскакивают. Он делает резкий выпад, я отпрыгиваю назад, спотыкаюсь о край дивана и опрокидываюсь на спину, в мягкую обивку. Одним движением Эбернети переваливается через спинку и обрушивается на меня сверху, пытаясь выбить клинок. Всё моё тело изогнуто в полумостике, что играет Хеймитчу на руку. Мы оказываемся в странном, неловком переплетении. Его вес не придавливает меня, что тревожит, но это тревожное волнение похоже на лёгкий мандраж. Я вижу, как расширяются его зрачки, а дыхание сбито, как и моё. Но в его глазах нет угрозы. Её по отношению ко мне никогда и не было. Глаза Хеймитча всегда его выдают. Я изо всех сил пытаюсь взять верх, стараюсь скрутить ментора, но ничего не выходит, и мы оба скатываемся с дивана на пол, чтобы тут же вскочить, будто обожжённые. Но пауза длится лишь мгновение. Злость, сбитая с толку этой странной близостью, возвращается с удвоенной силой. С моей стороны и, кажется, с его тоже. Мы снова сходимся, удары становятся резче, менее аккуратными. Я зажата между стеной и торшером, отбиваюсь, и в какой-то момент, пытаясь отразить боковой удар, совершаю неконтролируемый, почти отчаянный взмах. Лезвие скользит по его левому плечу, цепляя ткань рукава и кожу под ней. В тишине раздаётся мой собственный вздох, будто пострадавшая — я. Мой клинок замирает в воздухе, и мы застываем, глядя на тёмную полоску, медленно расплывающуюся по серой ткани. О, Господи. Всё внутри обрывается. Тот огонь, разожжённый спичкой, гаснет, оставляя после себя ледяную пустоту и тошнотворный укол стыда. Моё оружие со звоном падает на паркет. Я не знаю, что делать. Чем помочь Эбернети? — О боже… — выдыхаю я, готовая провалиться сквозь землю. — Хеймитч, я… прости. Я не хотела. Эбернети смотрит не на рану, а на меня. Выражение его лица заставляет моё сердце сжаться. Ментор не гневается. Он отводит взгляд, и его лицо искажает гримаса самоосуждения, куда более горькая, чем гримаса боли. — Это я… я перегнул, — произносит он тихо, хрипло. Хеймитч сжимает раненое плечо здоровой рукой, пальцы впиваются в ткань, но совсем не от физической боли. — Полный дурак. Не надо было… не надо было устраивать этот цирк. Он выглядит вдруг не как наставник, а как сбитый с толку парень, который сам не знает, как выбраться из ловушки, в которую угодил. Хеймитч молод. Молод для ментора, но старается, хоть и провокациями. Я уже бегу в ванную, хватаю аптечку и возвращаюсь. Хеймитч всё ещё стоит на том же месте, будто пригвождённый к полу собственным разочарованием. В его глазах снова бушует тот шторм, который я замечала раньше. Мне так неловко перед ним, что щёки пылают от смущения. — Дай я… — говорю я, уже не прося, а констатируя. Хоть как-то я должна это исправить, но чувство стыда не отступает. Он молча позволяет мне приподнять разрезанный рукав. Царапина неглубокая, но неприятная. Я обрабатываю её, а руки всё ещё дрожат. Пока накладываю повязку, Хеймитч терпит молча, его взгляд прикован к точке где-то на стене, а дыхание постепенно выравнивается. Когда я заканчиваю, он осторожно сгибает руку, проверяя повязку, вроде, держится. Я пытаюсь выдавить улыбку, но получается лишь глупая гримаса. — Ничего, — бормочет ментор, избегая моего взгляда. — Ерунда. Он отступает на шаг. Дистанция между нами снова становится физической, но эмоциональная пропасть, на мгновение сократившаяся, вспыхивает с новой силой. Хеймитч смотрит на разбросанные кинжалы, на помятый диван, на книгу, валяющуюся на полу, и его лицо отображает неприязнь. — Моя… моя покойная девушка, — начинает он хрипло, откашливается и продолжает, — была племянницей Люси Грей. И в десятые игры Кориолану Сноу попалась трибутом именно она — Люси Грей Бэйрд. Ментор пытается что-то ещё сказать, но, видимо, не находит слов. Он поворачивается и уходит в свою комнату, закрывая за собой дверь с тихим щелчком.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!