Часть 1

***

Дождь стучал по крыше старого дома, заставляя ветхие стены содрогаться от порывов ветра. В гостиной, заваленной игрушками и проводами от игровых консолей, сидел мальчик лет десяти — Кулкид, с взъерошенными красными волосами и сосредоточенно нахмуренным лбом. Его пальцы лихорадочно стучали по клавишам ноутбука, а на экране показывалось, как он строил что-то эпичное в квадратном мире. — Пап, смотри, я почти достроил дом! — воскликнул он, не отрывая взгляда от монитора. Севен, сидевший напротив за чашкой остывшего кофе, медленно поднял голову. Его темные каштановые волосы были растрепаны, а в глазах, скрытых за толстыми стеклами очков, читалась усталость. Он улыбнулся, но улыбка не дотянулась до глаз. — Молодец, малыш, — пробормотал он, отхлебывая остывший кофе. Его мысли были далеко. Внешне — усталый, но заботливый отец. Внутри — вулкан, чье жерло было направлено в одну точку вселенной: Эллиота. Сейчас ровно 17:43. Эллиот только что закончил смену. Он снимет фартук, поправит волосы и выйдет через заднюю дверь пиццерии. Как всегда. Как и должно быть. — Пап! Посмотри, какую ловушку для криперов я придумал! — восторженно крикнул Кулкид тыча пальцем в экран. На нем бушевала миниатюрная катастрофа. Севен вздрогнул, вырванный из своих мыслей. Он заставил губы растянуться в теплую, отцовскую улыбку — ту, что Кулкид знал и любил. Никаких трещин. Никакого безумия. Только гордость за сына. — Гениально, малыш. Прямо как… как старые добрые времена. Голос его звучал естественно, но внутри что-то болезненно сжалось. Старые времена — это хаос, взломы, виртуальный террор в Roblox. Времена, которые он похоронил, найдя на пороге плачущего, заброшенного ребенка. Кулкид стал его искуплением, его якорем в море собственного темного прошлого. Он бросил хакерство, чтобы быть отцом. Но искры хаоса, видимо, передалась по наследству. Хаос, который Кулкид, подражая неведомым ему подвигам отца, устроил в пиццерии Builder Brothers Pizza, стоившей Севену вечного запрета на вход. Хаос, жертвой которого стал Эллиот. Ложь. Он не был обычным. Никогда не был. — Мне нужно на работу, — сказал Севен, вставая. Кулкид кивнул, уже погрузившись обратно в игру. Севен вышел из дома, и его лицо мгновенно изменилось. Исчезла усталость, исчезла мягкость. В глазах загорелся холодный, хищный блеск. Эллиот ждет.

***

Builder Brothers Pizza. Яркие неоновые вывески, запах расплавленного сыра, громкая музыка и крики детей. Севен стоял в тени напротив, его пальцы сжимали руль так сильно, что костяшки побелели. Он видел его. Эллиот. Его светлые волосы, собранные в небрежный хвост, блестели под люминесцентными лампами. Голубые глаза, уставшие, но все равно прекрасные. Он улыбался клиенту, и Севен почувствовал, как в груди что-то сжалось. Его улыбка. Только моя. Но потом случилось нечто недопустимое. К Эллиоту подошел Марко — другой работник, коренастый, с нагловатой ухмылкой. Он что-то сказал, засмеялся и положил руку ему на плечо. И Эллиот… Улыбнулся в ответ. Севен почувствовал, как мир вокруг него рушится. Нет. Нет. Нет. Его пальцы впились в руль. Он мой. Только мой.

***

Смена закончилась. Последние посетители покинули пиццерию, огни в зале погасли, оставив лишь тусклую дежурную подсветку. Марко вышел через черный ход, тяжело вздохнув, будто сбрасывая с плеч груз рабочего дня. Ночной воздух был прохладным и влажным, пах дождем и асфальтом. Он прислонился к грубой кирпичной стене, зажал между губами сигарету и чиркнул зажигалкой. Яркая вспышка осветила его усталое лицо на мгновение, прежде чем он глубоко затянулся, с наслаждением выпуская горьковатый дым клубящимися кольцами. В этой тишине, в этом минутном уединении была своя, простая и понятная, отрада. Он не услышал бесшумно подошедших сзади шагов. Первым и последним, что он почувствовал, стало резкое, грубое прижатие ко рту и носу тряпки, пропитанной едким, сладковатым химикатом. Его глаза дико распахнулись от ужаса и непонимания. Инстинктивно он рванулся, попытался упереться, вырваться, локти и ноги беспорядочно дергались, пытаясь найти опору, оттолкнуть невидимого нападавшего. Но пальцы, державшие тряпку, были стальными. Горький вкус табака во рту смешался с омерзительным привкусом хлороформа. Его легкие горели, требуя воздуха, но вместо него вдыхали отраву. Сигарета выпала из ослабевших пальцев, рассыпая на мокрый асфальт алые искры. Тьма накатывала стремительно и неотвратимо, поглощая сознание. Его тело, еще секунду назад напряженное в борьбе, резко обмякло, стало безвольным и тяжелым. Только тогда Севен отпустил его, позволив безжизненной массе рухнуть на землю. На его губах играла не улыбка, а скорее холодная, сосредоточенная гримаса удовлетворения. Первый шаг был сделан. Сознание вернулось к Марко волной тупой, пульсирующей боли во всем теле. Он пытался пошевелиться, но не смог. Каждую конечность, каждый сустав сковывала тугая, врезающаяся в плоть веревка. Он был привязан к чему-то холодному и шероховатому — старой, ржавой трубе. Панический ужас заставил его забиться в ее руках, но узы лишь глубже впились в кожу. Рот был набит плотной, отвратительной на вкус тряпкой, а на глазах слепая повязка. Он мог только издавать глухие, захлебывающиеся звуки, тонущие в ткани. Он услышал шаги. Медленные, размеренные. Они приблизились и затихли прямо перед ним. Марко замер, затаив дыхание, весь превратившись в слух. — Проснулся? — раздался спокойный, почти ласковый голос. Он был знакомым, но в его интонации сквозила такая ледяная чуждость, что Марко снова затрясся. Это была первая жертва, и Севен намеревался выжать из процесса максимум. Он не стал сразу приступать к делу. Сначала он просто ударил его. Не сильно, почти небрежно, кулаком в живот. Марко глухо застонал, пытаясь согнуться от боли. Потом был удар по ребрам. И еще. И еще. Севен бил методично, изучая, как тело его бывшего коллеги реагирует на боль, какие звуки он издает. Он нашел молоток. Первый удар обрушился на коленную чашечку. Хруст ломающегося хряща был приглушенным, но оттого не менее ужасающим. Марко закричал в кляп, его тело затряслось в конвульсиях агонии. Севен сменил инструмент. Пассатижи. Он медленно, с почти хирургической точностью, взялся за ноготь на большом пальце руки Марко и начал тянуть. Медленно. Очень медленно. Кости пальца хрустели, плоть рвалась. Кровь залила его перчатки. Крики стали пронзительными, истеричными, но оставались такими же беззвучными для внешнего мира. Издевательство длилось долго. Севен погрузился в процесс, наслаждаясь абсолютной властью над живым, чувствующим существом. Но в какой-то момент ему захотелось большего. Захотелось увидеть осознание в глазах жертвы. Увидеть тот самый миг, когда она поймет, кто ее палач. Он присел на корточки и осторожно, почти нежно, приподнял край повязки над правым глазом Марко. Тот, ослепленный болью и светом, который показался ему ослепительным, беспомощно заморгал, пытаясь сфокусироваться на фигуре перед ним. В его взгляде читался животный ужас, мольба и попытка узнать… Но Севен не дал ему шанса. В его другой руке уже был зажат острый, тонкий шило. Быстрым, точным движением он вонзил его в зрачок. Крик, который сорвался с губ Марко, был уже нечеловеческим. Это был хриплый, сорванный вопль абсолютного, запредельного ужаса и боли. Его тело затряслось в последней, отчаянной попытке вырваться, а затем обмякло, повиснув на веревках. Севен наблюдал за этим с любопытством. Азарт немного утих. Он взял топор и, почти машинально, без особого усилия, отрубил Марко ногу у бедра. Но никакой реакции не последовало. Ни крика, ни стона. Лишь тихий, булькающий звук. Маска холодного удовольствия мгновенно сползла с лица Севена. Его черты исказились раздражением и досадой. Он наклонился, прижал пальцы к шее Марко, ища пульс. Ничего. Только остывающая, липкая кожа. — Пфф… — он фыркнул с неподдельным презрением. — Не выдержал. Урод. Ярость, движущая им всего несколько минут назад, угасла, сменившись прагматичной холодностью. Теперь это был просто мусор, который нужно утилизировать. Он быстро перерезал веревки и с силой втянул безжизненное тело в большой полиэтиленовый мешок. Действовал он уже без эмоций, чисто технически. Заброшенный склад был идеальным местом. В углу стояла старая, проржавевшая бочка. Севен развел внутри нее аккуратный костер из щепок и бумаги, а затем с усилием впихнул туда мешок с телом. Полил содержимое бензином из канистры. Огонь с гулом вспыхнул, ярко осветив стены, и принялся жадно пожирать то, что когда-то было Марко. Севен отступил на шаг, наблюдая. Его взгляд упал на пачку сигарет, выпавшую из кармана Марко. Он поднял ее. Внутри оставалась одна единственная, помятая сигарета. Он, обычно не куривший, почему-то решил ее закурить. Прикурил от края пылающей бочки, от которой уже шел сладковато-приторный запах горелой плоти. Сделал одну глубокую затяжку, выдохнул дым прямо на погребальный костер коллеги Эллиота. — На посошок, — пробормотал он безразлично и швырнул пустую пачку в огонь. Когда от тела остались лишь угли и пепел, он тщательно уничтожил и все остальные улики — перчатки, веревки, инструменты. Все было сожжено дотла. Он вернулся домой под утро. Тишина была гробовой. Он прошел в ванную, открыл кран на полную мощность и смыл с рук темные пятна, которые не смог уничтожить огонь. Вода была ледяной, но он этого почти не чувствовал. Затем он на цыпочках подошел к двери комнаты Кулкида, приоткрыл ее и заглянул внутрь. Его сын спал, беззаботно посапывая, обняв плюшевого зверя. Лицо Севена, только что бывшее маской безразличия палача, смягчилось. Он тихо прикрыл дверь. Маска любящего отца была надета вновь. Ничто не должно было потревожить их хрупкий, вымышленный мирок. Севен прошел в потайную комнату. Стены здесь были обклеены фотографиями. Эллиот. Только Эллиот. Севен упал на кровать, прижимая к лицу украденную рубашку. — Ты мой, — прошептал он в темноту. — Навсегда.

***

На следующее утро. Утро после исчезновения Марко. Кулкид за завтраком смотрел новости на планшете. Диктор упоминает о пропавшем без вести сотруднике пиццерии сегодня ночью. Ребенок замирает с ложкой в воздухе. Он отрывает взгляд от планшета и смотрит на отца, который спокойно наливает себе кофе. —Пап, это же тот парень из пиццерии? Тот, который смешной был? — спрашивает Кулкид, и в его голосе неподдельное беспокойство. Севен поворачивается.Его лицо — идеальная маска спокойной грусти. —Да, кажется, он. Очень жаль. Мир полон опасностей, — он тяжело вздыхает и подходит к сыну, кладя руку ему на плечо. — Вот почему я всегда прошу тебя быть осторожным и слушаться меня. Но Кулкид не отводит взгляда.Он замечает мельчайшую деталь: на ребре левой руки отца, у самого запястья, есть крошечное, почти незаметное пятнышко. Не грязь, а что-то темно-коричневое, вроде засохшей краски. Но папа вчера не красил. И папины руки всегда идеально чистые. Мальчик молча кивает,но в его детском мозгу, привыкшем к головоломкам и ловушкам, щелкает первый, едва уловимый шарнир сомнения. Он не знает, что это, но знает, что это странно. Это семя, которое может прорасти позже.

***

Вечер. Кулкид снова играет в Майнкрафт, а Севен смотрит на него с странной, задумчивой улыбкой. —Знаешь, малыш, — тихо говорит Севен, — эта твоя ловушка... она хороша. Но несовершенна. —Почему? — возмущается Кулкид. — Она же работает! —Она реагирует на движение. Ее можно обмануть. Настоящая ловушка, — голос Севена становится мягким, почти мечтательным, — та, которую жертва не видит. Она должна сработать изнутри. Ты должен дать ей то, чего она хочет. Создать уютное, безопасное место... с потайным выходом, который ведет прямиком в клетку. Лучшая ловушка — это та, в которую жертва заходит сама и чувствует себя счастливой, даже не подозревая, что уже поймана. Он говорит о игровой механике,но в его глазах — не игровой огонек. Он смотрит куда-то вдаль, на своего собственного Эллиота, которого он медленно, нежно и методично заманивает в самый совершенный капкан — иллюзию случайности и свободы выбора. Кулкид смотрит на отца с восхищением, не понимая, что только что получил урок по основам сталкинга от мастера своего дела.