ГЛАВА 10 — Теперь ты моя

Пустой класс. После шестого урока. Окна — серые от дождя. Свет — только от коридора, блеклый, едва достающий до середины парты. Лена сидит, как всегда, на подоконнике. Но в этот раз она не отворачивается, когда я вхожу. Не прячется. Не делает вид, что пишет. Смотрит прямо на меня — зелёно-карие, чуть блестящие, и такие настоящие, что хочется схватиться за сердце. — Ты пришла, — говорит она тихо. Я киваю. Закрываю дверь на щеколду. Она встаёт. Подходит сама. Не спеша. Пальцы дрожат, когда начинают расстёгивать пуговицы на рубашке. Я стою, не двигаясь. Смотрю. Она открывает себя, как будто скидывает кожу — медленно, будто говорит: “Вот. Возьми. Я твоя.” Когда рубашка соскальзывает с плеч, я наконец подхожу. Провожу пальцами по ключицам. Грубо. Специально. И чувствую, как у неё подкашиваются ноги. Лена всхлипывает — не от боли, от этой близости, от того, что я рядом, настоящая. — Ты уверена? — шепчу, прижавшись лбом к её лбу. — Да. — Тогда скажи. — Я хочу. — Кого? — Тебя... Я хватаю её за талию и сажаю на край парты. Встаю между её ног, вжимаюсь ближе. Она обнимает меня за шею, тянется к губам — но я не даю. Сначала — веду. Провожу носом по шее, по скулам, губами — вдоль линии челюсти. Ощущаю, как её кожа становится горячей под каждым прикосновением. — Смотри на меня, — приказываю. Она поднимает глаза. Покорно. — Вот так. Не прячься. Я хочу видеть, как ты таешь. Она вся дрожит, но не от холода. Я обнимаю её за спину — резко, до звука. И в этот момент она выдыхает, будто вся её напряжённость обрывается. — Лиза… — едва слышно. Я вдыхаю её запах, поглубже, сдерживая рычание в груди. Гит давно прошёл, но тело помнит. Я её помню. Каждую ноту. Это не просто возбуждение. Это что-то под кожей. Как навязчивая мысль, как тяга, от которой не оторваться. Лена тянет меня за край футболки, пальцы слабые, но упрямые. Я помогаю — срываю её через голову и швыряю рядом. Она прижимается ближе, её грудь касается моей. Голая кожа к коже. Контакт. Такой простой, а будто сносит крышу. Я чувствую, как она приоткрывает губы, но не для поцелуя — для дыхания. Глубокого, сбитого. Я знаю этот взгляд. Она ждёт. Я кладу ладонь ей на шею. — Твоя пульсация бешеная, — шепчу. — Я не боюсь. — Я знаю. Просто не забывай, кому принадлежишь. Она улыбается уголками губ. — Только тебе. Я прикусываю её нижнюю губу. Не сильно, но чтобы почувствовала. Она тянется в ответ, уже не просто послушно — с желанием. И тогда я опускаю ладони ниже. По животу. К талии. Она невольно подаётся навстречу, трётся бёдрами, едва сдерживая стон. Я держу её за бёдра — сильно, как люблю. Заставляю оставаться на месте. И говорю: — Не двигайся. Я делаю тебя своей. Сейчас. Она замирает. Я чувствую, как её дыхание перехватывает — в груди, в шее, даже в пальцах, которыми она вцепилась в край парты. Моё тело тянется к ней — всё. Я не просто хочу — я жажду. Но я не теряю себя. Я веду. Мои пальцы касаются её бедра — не спеша. Кругами. От колена вверх, по внутренней стороне. Я смотрю ей в глаза, и в этот момент она словно тонет. — Скажи, если нужно остановиться, — шепчу. Она качает головой. — Не останавливайся. Пожалуйста. Лиза… Я опускаюсь на колени. Даже так — сохраняю взгляд. Смотрю снизу вверх. Она задыхается. Её руки скользят ко мне в волосы, неуверенно. Я целую её бедро. Сначала один поцелуй. Потом другой, выше. Её тело откликается — судорогой, дрожью, стоном, которого она не успевает прикусить. Она открывается сама — чуть разведя ноги, позволяя, как будто говорит: «бери всё, что хочешь». Но я поднимаюсь. Медленно. Провожу языком по её животу, груди, ключицам — будто выжигаю маршрут, как татуировку. И снова — лицо к лицу. Я беру её за подбородок, фиксируя взгляд. — Ещё не всё. Она почти плачет от напряжения. — Я... не выдержу... — Выдержишь. Для меня. Я вжимаюсь в неё. Всё тело — как щит, как сила. Она — в моих руках. Я чувствую, как её ноги обвивают мою талию, как она вся напрягается, когда я вхожу — медленно, но без сомнений. Тело принимает. Сердце — замирает. Я шепчу в её ухо: — Всё. Теперь ты моя. Навсегда. Она плачет. Но это — слёзы облегчения. Оттого, что дождалась. Оттого, что наконец можно не притворяться. Что она — любима, принадлежит, и не останется одна. Моё имя срывается с её губ в момент, когда всё вокруг взрывается. И я чувствую это с ней. До кончиков пальцев.