Часть 1

Бар гудел, как вскрытый улей. Липкий пол, вонь пролитого пива и пота, музыка, бьющая по барабанным перепонкам — идеальная среда для проведения эксперимента. Моя гипотеза была проста: в условиях тотальной потери самоконтроля, вызванной алкоголем, даже такой объект, как я, может стать предметом чьего-то примитивного интереса. Эксперимент, впрочем, проваливался. Вот уже час я сидел за столиком в углу, как энтомолог, наблюдающий за спариванием насекомых. Несколько особо смелых особей, чьи зрачки уже не фокусировались, подплывали к моему столику. Их заученные фразы и пьяный бред вызывали у меня лишь рефлекторное отвращение. Я отвечал им одним-единственным ледяным взглядом, и они, пошатнувшись, ретировались. «Они подкатили бы и к столбу, будь на нём брюки», — отметил я про себя, делая очередной глоток виски. Горечь во рту была знакомой и почти приятной. Однако, в следующий момент внутренняя мантра была прервана грубо и бесцеремонно. На поясницу, прямо над ремнем брюк, легла тяжелая, слишком горячая ладонь. Я замер, не успев сделать вдох. Чужие пальцы без всякого предупреждения скользнули ниже, плотно и бесстыдно сжав ягодицу сквозь ткань. Пока я оцепенел от мгновенной вспышки отвращения, шею обдало влажным, пахнущим виски дыханием, и кто-то размашисто ткнулся губами в чувствительную кожу прямо за ухом. Хватит. Опомнившись, я резко развернулся на табурете, уводя бедро в сторону, и коротко, наотмашь ударил снизу вверх. Кулак пришелся в скулу. Звук получился глухим, кости пальцев противно заныли. Нападавший отшатнулся, шумно выдохнув сквозь зубы, и прижал ладонь к лицу. Я уже заносил руку для второго удара, намереваясь разбить ему нос, но замер. Передо мной стоял парень лет двадцати-двадцати пяти. Высокий, плотного сложения, в полурасстегнутой темной рубашке со смятым воротником. Темные растрепанные волосы лезли ему в глаза. Под тусклым красным неоном бара отчетливо выделялась его широкая челюсть и ровная линия носа. На скуле, куда пришелся мой удар, уже проступало темное пятно. В его глазах — глубоких, почти черных в полумраке — не было злости. Только мутное, пьяное удивление, смешанное с каким-то глупым, не к месту возникшим восторгом. Он был пьян, это очевидно. Но он был ошеломительно красив. Мой мозг, не привыкший к подобному, дал сбой. Программа зависла. Кулак так и остался сжатым в воздухе. Парень моргнул, убирая руку от лица, и шумно втянул воздух. — Вау, — выдохнул он. От него пахло алкоголем и дешевой сладкой газировкой. —ты ещё красивее, когда злишься. Это было так глупо, так банально, что я должен был встать и уйти. Или ударить ещё раз. Но я не мог. Я просто смотрел на него, на краснеющий след от моего удара на его идеальной загорелой коже. Парень сделал шаг ближе, сокращая расстояние до минимума. — Пошли со мной, — его голос звучал низко, с хриплыми, тягучими интонациями. — Пошли. Тут близко. Бук.... Буквально два квартала. Я откинулся назад, упираясь ладонями в край стола. — Отойди от меня. — Не уйду, — он упрямо мотнул головой, глядя на меня в упор. — Я тебя час назад заметил. Не решался подойти. Ты… ты вообще не такой, как они все здесь. Пожалуйста. Пошли. Его напор был абсурден. Любой другой уже бы ушел, не говоря уже об ударе, оскорблённый таким отношением к себе. А этот стоял, смотрел на меня так, будто я — последняя бутылка воды в пустыне. Он был пьян. Пьян в стельку. И, судя по бессвязности речи, не отличался большим умом. Тугодум. В таком состоянии он не будет судить. Он не запомнит моих острых углов, моего костлявого тела. Завтра он проснётся, и я стану лишь смутным, пьяным воспоминанием. Мысль была отвратительной. И соблазнительной. — Я сказал, нет, — отчеканил я, стараясь вернуть себе контроль. В его глазах пьяная самоуверенность вдруг сменилась какой-то жалкой, почти детской настойчивостью. — Ну пожалуйста, — почти заскулил он, и это было так жалко и искренне, что во мне что-то дрогнуло. — Я не буду… ничего такого, если не захочешь. Просто… не уходи. Я заплачу за твоё такси. Я живу тут рядом. Пожалуйста. Он смотрел на меня, и я видел, что ещё немного, — и этот молодой, здоровый, красивый идиот просто расплачется прямо здесь, в этом грязном баре. От унижения? От пьяной сентиментальности? От того, что ему отказали? Я огляделся. Все занимались своими делами. Никому не было дела до нашей маленькой, убогой сцены. Я посмотрел на его руку, всё ещё потирающую скулу. На его умоляющие глаза. Внутри меня что-то с треском сломалось. Десятилетняя дамба дала трещину. Я устал. Я молча выпрямился, бросив на столик несколько купюр. Лицо парня озарилось такой чистой, неприкрытой радостью, что мне стало не по себе. Он тут же схватил меня за запястье. Его ладонь была горячей и большой. Я инстинктивно дёрнулся, но хватку не ослабил. Он потащил меня к выходу, расталкивая пьяную толпу так, словно был ледоколом, ведущим за собой драгоценное, хрупкое судно. На улице ночной холодный воздух ударил в лицо. Он не отпускал моей руки. Он что-то возбуждённо говорил про то, что живёт в двух кварталах, что у него есть хороший виски, не то что эта бормотуха, что он… Я не слушал. Я шёл за ним, как на заклание, и чувствовал, как его пальцы нервно и крепко сжимают моё запястье. Он волновался. Искренне, по-настоящему волновался. Мы остановились у подъезда обычной многоэтажки. Он долго, с заторможенной неловкостью ковырялся в карманах куртки, пытаясь выудить связку ключей. Его руки заметно дрожали, металл бился о замок с противным скрежетом. Наконец дверь поддалась. Он впустил меня вперед, в темный, пахнущий сыростью подъезд. Мы поднялись на лифте. Дверь его квартиры открылась с тихим щелчком. Внутри было темно и тихо. Пахло пылью, остывшей едой и застарелым мужским парфюмом — запахом чужой, неустроенной жизни. Как только за нашей спиной захлопнулась входная дверь, парень развернулся ко мне. Он не стал зажигать свет. В полумраке прихожей его силуэт казался массивным, загораживающим выход. Он сделал шаг вперед, наваливаясь всем весом, и прижал меня к стене. Деревянная панель затылком отозвалась жестким холодом. Его ладони легли мне на бедра, широкие пальцы сразу же нашли выступающие кости таза под тканью брюк и с силой надавили. Я замер, невольно зажмурившись, ожидая, что сейчас он почувствует мою худобу и отшатнется с брезгливостью. Но его голова опустилась мне на плечо, и он глубоко, прерывисто выдохнул мне в шею. — Настоящий… — прохрипел он, и его плечи мелко задрожали от напряжения. — Боже… какой же ты… Его ладони скользнули выше по бокам, грубо очерчивая ребра сквозь тонкую ткань рубашки. Он не просто гладил — он сжимал, словно проверял прочность моих костей, пересчитывая каждый выступ с каким-то лихорадочным, тупым благоговением. Я чувствовал себя экспонатом под стеклом, анатомическим пособием. Губы коснулись моей шеи, сначала неуверенно, потом настойчивее, горячее. Он целовал след от воротника, линию челюсти, чувствительную кожу за ухом. И с каждым прикосновением мой мозг лихорадочно искал объяснение. Этого не могло быть. Это было нелогично, неправильно, это противоречило всем данным, которые я собирал о себе годами. И тут меня осенило. Он не видит меня. Он видит набор характеристик. Острые скулы, торчащие ключицы, худоба, которую он сейчас так жадно ощупывал. Это не влечение. Это девиация. Фетиш. Есть же люди, которых возбуждают шрамы, или увечья, или крайняя степень чего-либо. Этот, очевидно, был из таких. Его привлекала моя болезненная, по его мнению, эстетика. Эта мысль принесла извращённое, ледяное облегчение. Если я всего лишь объект специфической страсти, то с меня снимается всякая ответственность. Мне не нужно быть желанным. Мне не нужно быть красивым. Мне нужно быть просто… собой. Таким, какой я есть. Мои «недостатки» были именно тем, за чем он пришёл. С этим циничным оправданием лёд внутри меня треснул и посыпался осколками. Десять лет воздержания, десять лет подавления — всё это рухнуло под напором чужого, пусть и извращённого, желания. Когда его рот накрыл мой, я уже не стал бороться, лишь от неожиданности перехватило дыхание. Губы сами коротко, беспомощно разомкнулись на вдохе — и тот тут же рванулся внутрь, нагло пользуясь секундной заминкой. Поцелуй вышел грязным, пьяным, с хлюпаньем и обилием слюны. Юноша, как оголодавший пес, толкал язык глубоко, размашисто и грубо вылизывая моё нёбо, внутреннюю сторону щёк, заполняя весь рот своей горячей, пахнущей виски влагой. Я замер, почти не дыша, позволяя чужому языку хозяйничать внутри, пока его пальцы сильнее впивались в мои бока. — Да... господи, да… — промычал он в мои губы, подхватил меня под ягодицы и легко приподнял. Я рефлекторно обхватил ногами его поясницу. Он был невероятно сильным. Не прерывая поцелуя, он протащил меня в комнату, задевая бедром косяк и тумбочку. С тихим стуком на пол слетело что-то пластиковое, но ему было плевать. Он повалил меня на кровать. Простыни были смяты и незаправлены, очевидно, с утра. Тот навис надо мной. В блеклом свете уличного фонаря его глаза казались совсем темными, дикими. Крупными пальцами, путаясь и взбесившись, он рванул пуговицы моей рубашки — они с треском посыпались на пол. Ткань разошлась, обнажая ребра и впалую грудь. — Бля… — выдохнул он, утыкаясь лицом мне в ключицу. — Какой же ты... идеальный. Он действительно был ненормальным. Парень прижимался мокрыми губами к ключицам, в одну секунду благоговейно, почти целомудренно целуя, но уже в следующую хватал кожу зубами. Потом ещё раз. И ещё. Всё ниже и ниже. К груди… Оттуда к впалому животу… К паху. От этой извращённой нежности по моей коже побежали мурашки. Я откинул голову на подушку, вцепившись пальцами в скомканную простыню и ногами обхватив голову уже собирающегося подняться юноши. Он там смеялся под нос, но мне уже было всё равно. Мой ум отключился. Осталась только похоть, алкоголь и пугающее, всепоглощающее обожание этого сумасшедшего незнакомца. Этот фетишист был ненасытен. Его руки и губы были повсюду. Они срывали с меня остатки одежды с грубой, собственнической торопливостью, будто он боялся, что я исчезну, испарюсь, окажусь пьяным миражом. Я лежал на его сбитых простынях совершенно голый, впервые за десять лет под чужим взглядом. Холодный воздух комнаты обжигал тело, заставляя его покрываться гусиной кожей, но под его ладонями и губами она горела. — Чёрт… — выдохнул он, его голос был низким, почти звериным рыком. — Ты даже не представляешь… Он навис надо мной, и в блеклом свете уличного фонаря я почувствовал себя не просто обнажённым — я чувствовал себя вскрытым. Уязвимым. Он целовал меня, глубоко и властно, кусая мои губы до тех пор, пока я не начал отвечать с таким же отчаянием. Я подался навстречу, попытался перехватить инициативу — неумело, дергано, с размаху сталкиваясь зубами. Было больно, во рту разлился солоноватый привкус от разбитой кожи. Но этот резкий стук будто только снёс остатки тормозов. Парень глухо, торжествующе зарычал прямо мне в рот, ловя этот безумный, животный ритм, а я вцепился пальцами в его плечи. — Перевернись, — приказал он, его голос не терпел возражений. Моё тело подчинилось прежде, чем мозг успел возмутиться. Я перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла им. Жар прилил к лицу, к ушам, к шее. Унижение было таким острым, таким сладким. Его тяжесть опустилась на меня сзади. Его колени раздвинули мои, и я почувствовал его горячую, твёрдую плоть, сочащуюся предэякулятом, прижавшуюся к моим ягодицам и анусу. Я сжал зубы, ожидая боли, вторжения, грубости, чего угодно. Я прижался к подушке, отчаянно стараясь себя сберечь. — Открой мне своё лицо, золотце, — его шепот был прямо у моего уха, и от этого нежного, пошлого слова по спине пробежал электрический разряд. — Я хочу тебя видеть. «Золотце». Какая нелепость. Какая пошлость. Я не сдвинулся с места. — Посмотри на меня, — повторил он настойчивее, и его рука легла на мой затылок, пальцы зарылись в мои длинные волосы, слегка потянув. — Пожалуйста. Я медленно повернул голову. С губ стекала нитками слюна, в уголках глаз предательски блестели слезы. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Глаза горели. Он не смеялся. Он смотрел на меня с такой интенсивностью, что казалось, он пытается с наслаждением заглянуть прямо ко мне в душу. — Вот так… хорошо… — пробормотал он, отпустив мои волосы и перейдя к поглаживанию щёк, большим пальцем проведя по моим влажным губам, его другая рука скользнула вниз, между моих ног. Он начал готовить меня, и его прикосновения были на удивление умелыми. Он был груб, но не жесток. С каждым его движением моё тело предавало меня всё больше, расслабляясь, откликаясь. — Подними свою задницу, — прорычал он мне в ухо. — Выше. Вот так, молодец, детка. И я поднял. Я выгнулся навстречу к нему, предлагая себя, ненавидя себя и желая этого больше всего на свете. Он вошёл в меня — медленно, — и я издал протяжный хриплый стон. Он звучал как-то сломанно, полузадушенно — не то стон, не то всхлип. Моё тело выгнулось дугой, кулаки добела вцепились в простыни. Ощущение было ошеломляющим. Растягивающая, почти болезненная полнота, которая в то же мгновение превратилась в глубокий, обжигающий жар. Это было реально. Это происходило со мной. Он замер на секунду, почувствовав, как туго я его сжимаю. — Чёрт… — выдохнул он мне на ухо, и его голос был полон изумлённого восторга. — Какой же ты узкий… Ты такой горячий внутри, золотце. Он начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, будто изучая каждый миллиметр, пробуя меня на вкус. Я задыхался. Хотелось кричать: «Вынь! Уйди прочь! Это слишком! Прочь!», мне было страшно от огромной волны удовольствия, что оказалась слишком резкой для моего воспалённого от голода в прикосновениях нутра. Мой мозг отчаянно цеплялся за спасительную мысль: «Он фетишист, это просто фетиш» — но тело уже не слушало. Оно плавилось, откликалось, предавало. С каждым его толчком по моим нервам пробегала волна чистого, незамутнённого удовольствия, такого сильного, что оно граничило с болью. — Да, вот так, — рычал он, его ритм становился быстрее, настойчивее. — Чувствуй меня. Ты мой. Сегодня ты весь мой. Слово «мой» било под дых. Он повторял его снова и снова, как заклинание, как клеймо, которое он выжигал на мне каждым своим движением. Его ладонь легла мне на поясницу, властно прижимая к кровати, не давая отстраниться ни на сантиметр. Другой рукой он снова потянул меня за волосы, заставляя смотреть на него, не позволяя спрятаться даже в подушке. Я видел его лицо в полумраке — взмокшие волосы, приоткрытые губы, глаза, потемневшие от похоти. Он не просто трахал меня, он пожирал меня. Чавкая, с ненормальным удовольствием смаковал меня. И в какой-то момент я сломался окончательно. Стена рухнула. Я перестал дышать, перестал ненавидеть себя, перестал думать. Остались только ощущения. Глухие, влажные удары его тела о моё, скрип кровати, его хриплое дыхание и волны жара, поднимающиеся из глубины моего живота. Моё тело, освобождённое от контроля разума, начало двигаться само. Я подался назад, навстречу его толчкам, и он взревел от удовольствия. — Да, детка! Вот так! Ты так хорошо меня принимаешь! Боже, ты просто создан для этого! Его слова были пошлыми, грязными, но они действовали, как наркотик. Он хвалил меня. Везде. Он ускорил темп, вбиваясь в меня жёстко, безжалостно. Кровать билась о стену, и я уже не сдерживал стонов, они срывались с моих губ вместе с каждым его толчком. Напряжение внутри меня нарастало, превращаясь в тугой, пульсирующий узел. Я был на грани, так близко, как не был никогда в жизни. — Ты сейчас... кончишь для меня, да? — прорычал он, и несмотря на то, как это глупо и вульгарно звучало, это меня безумно заводило. Его рука скользнула вперёд по моему животу и накрыла мой напряжённый, мокрый от смазки член. Это было слишком. Сочетание его пальцев, сжимающих меня, и его плоти, заполняющей меня до предела, взорвало мой мир. Меня выгнуло так, что спина едва не хрустнула. Крик застрял в горле, превратившись в долгий, судорожный стон. Я кончил, пачкая его руку и свой живот, и моё тело затряслось в конвульсиях, совершенно мне не подвластное. Видя и чувствуя это, он тоже не выдержал. С низким, животным рыком он толкнулся в последний раз, так глубоко, что я увидел перед глазами белые вспышки, и излился в меня. Я чувствовал обжигающее тепло внутри себя. А потом всё стихло. Он рухнул на меня тяжелым потным телом, и не выходил. Он просто лежал, уткнувшись лицом в мои волосы, и его грудь тяжело вздымалась. Я лежал под ним, раздавленный, опустошённый, униженный и… переполненный. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем он пошевелился. Он приподнялся на локтях, но даже не соизволил выйти из меня. Он просто посмотрел на меня, на мое раскрасневшееся, мокрое от пота и слёз лицо. А потом склонился и мягко, почти нежно, поцеловал меня в висок. — Мой… — прошептал он, и в этом слове уже не было агрессии, только тихое, изумлённое, почти благоговейное обладание. — Ты мой…

***

Сознание возвращалось медленно, вязко, как человек, бредущий по болоту. Первым был вкус. Гадкий, кислый вкус вчерашнего виски во рту. Вторым — головная боль. Тупая, пульсирующая в висках, словно там поселился маленький, злобный дятел. Но сквозь всё это, как солнечный луч через грязное окно, пробивалось нечто иное. Счастье. Идиотское, безграничное, всеобъемлющее счастье. Я лежал с закрытыми глазами и улыбался, как последний дурак. Тело приятно ломило. В носу всё ещё стоял его запах — что-то терпкое, чистое, смешанное с запахом секса и моего собственного пота. Воспоминания нахлынули волнами: взгляд в баре, который растопил меня до основания; вес его тела; то, как он сжимался вокруг меня; его тихие, срывающиеся стоны… — Чёрт, — прошептал я в подушку, и улыбка стала ещё шире. Нужно взять его номер. Обязательно. Я не могу его отпустить. Это было… всё. Я свожу его на свидание. Куда можно повести такого? Не в бар, точно. Но мы ведь там познакомились... Может в какой-нибудь чёртов музей? В оперу? Я в жизни не был в опере, но ради него я высижу хоть десять часов. А потом мы вернёмся сюда. И я снова буду целовать его, снова буду слушать, как он стонет, когда я называю его «золотцем». Потом мы съедемся. Заведём кота. Он будет злиться, что я разбрасываю носки, а я буду воровать его еду из холодильника. Мы доживём до старости, седые и ворчливые, и я всё равно буду считать его самым красивым человеком на свете… Мой пьяный, счастливый мозг уже планировал имена наших внуков, когда я наконец решил открыть глаза и посмотреть на своё счастливое будущее. Я медленно повернулся. Он лежал спиной ко мне, сжавшись в тугой клубок. Как котёнок, который пытается согреться. Его длинные, шелковистые волосы разметались по подушке. Спина, такая бледная в утреннем свете, казалась невероятно хрупкой. Вся моя эйфория мгновенно испарилась, сменившись ледяной тревогой. Господи. Что я вчера натворил? Я был пьян в хлам. Я был слишком груб? Слишком настойчив? Все эти мои грязные словечки… вдруг ему было противно? Я помню, как тянул его за волосы. Может, я сделал ему больно? Я помню, что он был такой узкий… Блядь, Мо Жань, ты животное. — Эй… — хрипло позвал я, протягивая руку, чтобы коснуться его плеча. — Ты в порядке? Он вздрогнул от моего голоса и медленно, очень медленно повернул голову. И я увидел его лицо. Мое сердце пропустило удар. А потом ещё один. Это было не лицо язвительного бога из бара. Это было лицо разбитого, заплаканного ребёнка. Глаза, опухшие и красные от слёз, смотрели на меня с такой бездонной, тихой болью, словно его только что предали, унизили и растоптали. Припухшие от моих поцелуев губы дрожали. На щеке, бледной и полупрозрачной, одиноко блестела влажная дорожка. Мир сузился до этого лица. Мне захотелось обнять его, укрыть от всего света, извиняться до тех пор, пока не сорву голос. Но не успел я произнести и слова, как в его глазах что-то щёлкнуло. Боль и уязвимость исчезли, будто их и не было. На их место вернулись привычная ярость. Брови сошлись на переносице, губы сжались в тонкую, злую линию. — Вон, — прошипел он. — Что? — не понял я, всё ещё оглушенный увиденным. — Я сказал, вон! — рявкнул он и с силой пнул меня ногой в бок. От неожиданности я скатился с кровати и шлепнулся на пол, голый и ошарашенный. — Это вообще-то моя кровать! — возмутился я, но мой голос прозвучал жалко. — Мне плевать! Убирайся! Он вскочил с кровати, схватил моё одеяло и швырнул мне в лицо. Я инстинктивно прижал его к груди, пытаясь прикрыться. Следом за одеялом на пол полетели мои джинсы, рубашка и бельё, скомканные в один большой узел. — Вон из комнаты! — кричал он, и в его голосе звенел металл. Я, спотыкаясь и всё ещё ничего не соображая от похмелья и шока, попятился к двери. Он проводил меня испепеляющим взглядом, стоя посреди комнаты, прекрасный и яростный, как ангел мщения. Я выскользнул в коридор, и дверь спальни захлопнулась за мной с оглушительным треском. Я стоял голый посреди своей квартиры, прижимая к груди одеяло. Голова гудела. Что. Это. Только. Что. Было? Я побрёл на кухню, чтобы найти аспирин и смысл жизни. Шум воды из крана заглушил другие звуки. Я не сразу услышал, как снова открылась дверь спальни. А когда услышал тихий щелчок замка входной двери, было уже поздно. Я выскочил в коридор. Пусто. Он ушёл. Просто сбежал, не сказав ни слова. Ах. Я ведь даже не знаю его имени. Но я его найду. Обязательно найду.