Часть 2

Три недели. Ровно столько прошло с той ночи. Двадцать один день, превратившийся в серую, липкую кашу из похмелья, бессонницы и бесцельных поисков. Я стоял перед зеркалом в ванной, опираясь руками о края раковины. Из стекла на меня смотрело нечто помятое, с тёмными кругами под глазами и трёхдневной щетиной. «Гордость семьи Сюэ», — как любил говорить дядя на званых ужинах. «Племянник, подающий надежды». Я криво усмехнулся отражению. Надежды я пока подавал только на цирроз печени. Вода из крана текла ледяная, но она не помогала смыть жар, который поселился под кожей после той ночи. Я искал его. Честно искал. Я обошёл тот бар трижды, караулил у входа, пугая охранников своим мрачным видом. Я всматривался в лица прохожих в метро, в витрины магазинов. Ничего. Но сегодня у меня была проблема посерьёзнее, чем поиск сбежавшей Золушки мужского пола. Телефон, лежавший на стиральной машине, вибрировал уже в пятый раз. На экране пульсировало имя: «Дядя». Я закрыл глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает тошный ком вины. Я не брал трубку месяц. Я прогуливал пары. Я съехал с катушек. И теперь, когда мне пришло официальное уведомление об отчислении с пометкой «Срочно явиться в деканат», мне пришлось вспомнить, что я всё ещё всего лишь цепной пёс на длинном поводке. Мне нужна была помощь. Опять. Я провёл дрожащей рукой по лицу, стирая капли воды. Глубокий вдох. — Алло. — Вэйюй! — голос дяди в трубке прогремел так громко, что мне пришлось отвести телефон от уха. В нём было столько неподдельной радости и тревоги, что мне захотелось удавиться. — Мальчик мой, ты где пропадаешь?! Тётушка места себе не находит, мы уже хотели в полицию звонить! Ты заболел? Почему не отвечаешь? — Я… — Я запнулся. Врать дяде было легко. Врать дяде было невыносимо. — Да, дядя. Я приболел немного. Грипп. Валялся в бреду. — Ох, беда какая! — тут же запричитал Сюэ Чжэнъюн. — Я сейчас же пришлю водителя с лекарствами и бульоном! А-Цин сварила твой любимый… — Не надо, — резко перебил я, и тут же смягчил тон. — Не надо, дядя. Я уже на ногах. Я… я сейчас в универ еду. Повисла короткая пауза. Тон дяди изменился, стал серьёзнее. — В универ? Вэйюй, мне звонили из деканата. Сказали, тебя не было на лекциях почти месяц. Они готовят приказ. Я сжал телефон так, что пластик скрипнул. — Я знаю. Поэтому и еду. Дядя… — слова давались с трудом, словно я выплёвывал камни. — Позвони им. Пожалуйста. Скажи, что я был болен. Что я принесу справки. Что я… исправлюсь. Тишина в трубке была тяжёлой. Я представлял, как он сейчас хмурится, как трёт переносицу. Он столько в меня вложил. Денег, сил, репутации. Он вытащил меня из грязи, отмыл, дал свою защиту. А я снова макаю его лицом в дерьмо. — Хорошо, А-Жань, — наконец вздохнул он. — Я поговорю с деканом. Но так продолжаться вечно не может. Ты должен пообещать мне, что возьмёшься за ум. Магистратура — твое будущее. — Обещаю, — соврал я. — Спасибо, дядя. — И зайди к нам на выходных. — Зайду. Обязательно. Я сбросил вызов и швырнул телефон обратно. «Будущее». Какое, к чёрту, будущее?

***

Кампус университета встретил меня недружелюбно. Здесь всё было другим. Воздух здесь казался отфильтрованным. Студенты, сновавшие туда-сюда, выглядели так, словно сошли с обложек журналов: идеальная кожа, брендовые шмотки, беззаботный смех. Они шли группами, обсуждая каникулы, новые машины и стажировки в Европе. Я шёл сквозь них, натянув до самого носа капюшон. В потёртой кожаной куртке, с тяжёлым взглядом исподлобья, я был здесь словно чужим. Девушка с розовым рюкзаком, уткнувшаяся в телефон, налетела на меня. — Ой, простите! — пискнула она, поднимая глаза. И тут же осеклась. Улыбка сползла с её лица и отшатнулась, прижимая к себе рюкзак, и поспешила обогнуть меня по широкой дуге. Я усмехнулся и двинулся дальше. Главный корпус. Мраморные полы, высокие потолки, эхо шагов. Я ненавидел это место. Мне нужно было подняться на третий этаж, в административное крыло. Забрать направление на пересдачу, пока дядя держит оборону по телефону. Я поднялся по широкой лестнице. В горле пересохло. Хотелось курить, но здесь везде стояли датчики дыма, чувствительные, как нервная система девственницы. Мне нужно было что-то холодное. В конце коридора стоял вендинговый автомат. Я подошёл к нему, порылся в карманах джинсов, выуживая мелочь. Монеты звякнули, проваливаясь в монетоприёмник. Я нажал кнопку с банкой холодной колы. Механизм зажужжал. Спираль медленно повернулась. Банка качнулась, поползла вперёд… и застряла. Уперлась боком в стекло, зависнув на самом краю. — Да вы издеваетесь!! Я нажал кнопку возврата денег. Тишина. Автомат мигнул красным диодом, словно подмигивая: «Хер тебе, неудачник». Это была последняя капля. Вся злость, всё напряжение последних недель, унижение от звонка дяде, головная боль — всё это сфокусировалось в одной точке. — Сука, — выдохнул я. И со всего размаха ударил по автомату ногой. БАМ! Грохот разнёсся по гулкому коридору, как пушечный выстрел. Автомат жалобно задребезжал, стекло завибрировало, но банка не упала. — Отдай! — рявкнул я и ударил снова, ещё сильнее, вкладывая в удар всю свою ненависть к этому рафинированному миру, который даже газировку не мог отдать честно. БАМ! Несколько студентов, стоявших неподалёку у расписания, испуганно обернулись. — Эй! — крикнул кто-то из преподавателей, высунувшись из кабинета. — Молодой человек! Что вы творите?! Охрана! Мне было плевать. Я занес ногу для третьего удара, готовый разнести это стекло к чертям. И в этот момент тяжёлая двустворчатая дверь ректорского кабинета, находившаяся в десяти метрах от меня, бесшумно открылась. Моя нога замерла в воздухе. Из кабинета вышел не дядя. Мужчина. Высокий, стройный, одетый в безупречный, строгий костюм-тройку песочного цвета. Белая рубашка была застёгнута на все пуговицы, галстук повязан идеальным узлом. Длинные черные волосы были собраны в низкий хвост, открывая высокую, гордую шею. В руках он держал стопку папок. Он шёл плавно, с невероятным достоинством, глядя прямо перед собой. Я опустил ногу. Весь мой гнев, вся моя ярость испарились в одну секунду, сменившись вакуумной тишиной в голове. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом забилось где-то в горле, перекрывая кислород. Это был он. Здесь. В университете. Выходящий из кабинета моего дяди. Он выглядел иначе. Был застёгнут на все пуговицы, защищён костюмом из дорогой ткани и абсолютного спокойствия. Было очевидно, что он тоже слышал грохот, однако предпочёл лишь свести брови и пройти мимо меня, так и не взглянув по-настоящему. Я стоял, раскрыв рот, не в силах пошевелиться. — Профессор Чу! — окликнула его секретарша, выбежавшая следом. — Вы забыли ведомость для второго курса! Он остановился. Медленно, грациозно обернулся вполоборота. — Благодарю, — произнёс он. И этот голос. Низкий, ровный, глубокий баритон. Тот же голос, который три недели назад, срываясь на хрип, шептал: «Ещё… пожалуйста, ещё…». Он забрал бумагу, коротко кивнул и продолжил свой путь по коридору, удаляясь, как недосягаемое нечто. Профессор. Чу. Я стоял, глядя ему вслед, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Гнев, который я копил в себе три недели, исчез. Обида на его побег растворилась. Остался только оглушительный стук собственного сердца. Он здесь. Он настоящий. Я не придумал его. Внутри всё сжалось от странной, щенячьей радости. Мне хотелось заорать, догнать его, схватить за руку, развернуть к себе и сказать: «Это я! Тот парень из бара! Посмотри на меня!». Но я не двинулся с места. Я смотрел на его прямую спину, на строгий костюм, на этот идеальный хвост длинных чёрных волос, покачивающийся в такт шагам. Я забыл про колу. Забыл про дядю. Забыл про охрану, которая, кажется, уже бежала по коридору. Я отлепился от автомата и, сунув руки в карманы, как завороженный пошёл за ним. Он свернул в коридор Инженерного корпуса. Я держался на расстоянии, стараясь не шуметь своими тяжёлыми ботинками. Он подошёл к аудитории 404. Достал ключ. Тонкие, длинные пальцы ловко повернули замок. Рядом с дверью висела табличка. Я подошёл ближе, когда он скрылся внутри, оставив за собой шлейф аромата хайтана. «Чу Ваньнин. Доктор наук. Профессор кафедры теоретической физики». Я провёл пальцем по холодным буквам его имени, словно касался его кожи. — Чу Ваньнин, — прошептал я. Имя перекатывалось на языке, сладкое, как мёд, и острое, как стекло. Значит, ты здесь. Рядом. В груди разлилось горячее, пьянящее чувство. Впервые за долгое время я знал, зачем я здесь. Зачем я встаю по утрам. Я должен узнать его. Я должен понять, кто он на самом деле. И я должен заставить его снова посмотреть на меня. И обязательно оттрахать его еще раз. Я развернулся и пошёл прочь от аудитории. Направление на пересдачу могло подождать. Я достал телефон и открыл календарь. Завтра у группы магистрантов лекция по физике.

***

На следующее утро я чувствовал себя так, будто выиграл в лотерею и иду забирать джекпот. Впервые за пять лет учёбы я проснулся без будильника. Я даже побрился — тщательно, до гладкости, которую так приятно было щупать даже мне самому. Выбрал лучшую из своих рубашек, которую обычно берег для редких семейных ужинов, и начистил ботинки. Дядя был бы в восторге. Цветы я купил в лавке прямо у ворот кампуса. Огромный, вызывающе белый букет лилий. Продавщица улыбалась, упаковывая их в крафтовую бумагу: «Для любимой девушки?». Я лишь гордо усмехнулся, не отвечая. Я шел по коридору Инженерного корпуса, и букет в моих руках казался мне пропуском в новую жизнь. Я представлял, как войду, как он увидит меня… Возможно, он вспыхнет. Опустит глаза. Или, наоборот, посмотрит с той затаенной нежностью, которую я видел в нем в ту ночь. А может проигнорит как вчера. А может и вовсе страшно зол на меня. Мы всё обсудим. Я извинюсь за то, что напугал его. Всё наладится. Наладится. Я вошел в 404-ю аудиторию за пять минут до звонка. Зал был наполовину пуст, студенты лениво переругивались на задних рядах. Я проигнорировал их удивленные взгляды — «он! Мо Вэйюй! На лекции?!» — и прошагал к самому первому ряду. Я сел прямо по центру. Прямо перед его кафедрой. И водрузил букет на стол, как победный кубок. Пусть видит. Пусть все видят. Звонок. Дверь открылась, и в аудиторию вошел он. Мир снова сузился до его фигуры. В утреннем свете, падающем из высоких окон, он казался еще более нереальным. Темно-синий пиджак, идеально белая рубашка, тетради в тонких, длинных пальцах. Он не шел — он нес себя, словно драгоценного сосуда, боясь расплескать холодное вино. Я подался вперед, чувствуя, как лицо само расплывается в восторженной, глупой улыбке. Я ждал. Ну же. Посмотри на меня. Чу Ваньнин положил бумаги на кафедру. Он обвел аудиторию прищуренными глазами. Его взгляд на секунду задержался на моем лице. Мое сердце замерло. Сейчас. Сейчас он узнает меня. Но он просто скользнул взглядом дальше, словно я был неодушевленным предметом. Ни тени узнавания. Ни единого дрожания ресниц. Ничего. Внутри что-то неприятно кольнуло. Он… не узнал? Или делает вид? Но ведь сейчас на мне нет капюшона! — Начнем, — его голос, холодный и ровный, разрезал тишину аудитории. Перекличка. Сухие, отрывистые фамилии. Он читал так, словно и вовсе не хотел здесь быть. Наконец… — Мо Вэйюй. — Я здесь! — я отозвался слишком громко. Выпрямился, сияя как начищенный юань. Он поднял глаза от списка. Взгляд остановился на мне — и в нем была только уничтожающая ирония. — Мо Вэйюй, — медленно повторил он. — Какая честь. После месяца отсутствия вы решили почтить нас своим присутствием. Позвольте угадать: родственные связи с ректором всё же не дают полного иммунитета от отчисления, и вы решили вспомнить о существовании университета? По аудитории пронесся тихий смешок. Улыбка на моем лице медленно начала таять, превращаясь в уродливую гримасу. Это было… больно. Словно меня ударили наотмашь. — Я... Я просто... — начал я, пытаясь сохранить остатки своего романтического настроя. — Молчать, когда профессор говорит, — отрезал он, и его взгляд упал на мой букет. Лицо мужчины скривилось в брезгливой гримасе. — И уберите это с парты. Это лекционная аудитория, а не цветочная лавка или, не дай бог, кладбище. Горячая волна стыда ударила в лицо. Уши запылали. Смешки за спиной стали громче, превратившись в шипение змей. Меня — Мо Жаня, только что публично выпороли, как нашкодившего щенка. И сделал это тот, кто только недавно стонал подо мной. Я медленно, словно во сне, сгреб унизительный букет и запихнул его под парту. Лилии, которые еще час назад пахли надеждой, теперь воняли гнилью и позором. Оставшиеся полтора часа превратились в пытку. Я не слышал ни слова о физике. Я смотрел на него. На то, как его тонкие пальцы держат мел. На то, как его холодный голос безжалостно вбивает в головы студентов материал. И в голове билась одна мысль, пульсирующая в такт с растоптанным сердцем: «Ублюдок. Ублюдок. Ублюдок».

***

Звонок. Аудитория быстро опустела. Я ждал до последнего. Он стирал с доски, методично, без единого лишнего движения. Когда дверь закрылась, он обернулся. В его взгляде было только усталое раздражение. — Лекция окончена, мистер Мо. Я поднялся. Медленно подошел к кафедре. Так близко, что мог разглядеть каждую ресницу на его лице. — Профессор Чу, — мой голос прозвучал хрипло. — у вас какая-то личная проблема со мной? Он окинул меня взглядом с головы до ног, с таким презрением, что мне захотелось ударить его — или зацеловать до хруста костей. — Моя единственная проблема, мистер Мо, — это ваше отношение к учебе и вопиющее неуважение. Вы прогуляли месяц, а затем явились сюда с… этим, — он брезгливо кивнул на лилии, — словно это цирк, а вы — главный клоун. — А цветы вам чем не угодили? — вырвалось у меня. Я хотел, чтобы он перестал говорить со мной, как с вещью. Чтобы он увидел меня. — Это неуместно, — отрезал он, делая шаг назад. — Как и ваше поведение. Если вы думаете, что фамилия вашего дяди даёт вам какие-то привилегии, вы ошибаетесь. Для меня вы — просто ленивый и нерадивый студент. Освободите аудиторию. Заключительные слова стали последней каплей. — Неуместно?! — рявкнул я и с грохотом ударил ладонью по кафедре. — Неуместно — это когда ты спишь с человеком, а на следующий день делаешь вид, что не знаешь его! Вот что, блять, неуместно! Я тяжело дышал, нависая над ним. Я ожидал крика. Ожидал, что он вызовет охрану. Но на долю секунды его маска дала трещину. Его глаза расширились, и в их глубине я снова увидел то, что так искал — панику. Чистый, животный испуг. Он отшатнулся от меня, прижимая папки к груди, словно щит. Он помнил. О, он всё помнил. — Я не знаю, о чем вы, — его голос дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Видимо, помимо лени, вы ещё страдаете и от буйных фантазий. Если вы не покинете аудиторию сию минуту, я буду вынужден обратиться к вашему дяде. Не по поводу вашей успеваемости, а по поводу вашей вменяемости. Он подхватил свои бумаги и быстрым шагом направился к выходу, не глядя на меня. Я остался один в тишине. Глядя на пустую кафедру. Ярость никуда не делась, но к ней примешалось что-то ещё. Острое, сводящее с ума любопытство. Я видел это. Я точно видел этот проблеск паники. Он помнит. И он боится. Ублюдок. Ледяной, высокомерный, лживый ублюдок.