Тепло, что не осталось

      Мускусный запах лошади забивал лёгкие — и он и его подкованный друг были на последнем издыхании.       Сивке бы перевести дух, поесть свежей травы, да испить из реки, но задание не требовало отлагательств, так что, похлопав верную лошадь по шее, Индро в очередной раз просил её потерпеть. Хотелось бы вернуться назад до заката: времени, когда разбойники совсем теряли головы и бесстрашно перекрывали дороги путникам, которым не посчастливилось задержаться.       Собственный зад тоже готов был отвалиться из-за бесконечных скачек: сначала ловчий Войслав посылал по миру, потом Варел перенял добрую традицию по поиску дичекрадов, прося в этот раз найти самого неуловимого призрака, держащего всю округу в страхе.       «Странный он тип. Охотится, как мастер. Разделывает, как криворукий…» — так описывал его Варел.       Индро с удовольствием бы заменил поиски дичекрадов на сбор трав и занятия алхимией — это ремесло наравне с ковкой привлекало его больше резни и уговоров головорезов. Но чтобы сколотить состояние на одежку получше, да коня покрепче, (не себе, свою Сивку он ни за что бы не променял), приходилось засунуть язык в разболевшийся зад и продолжать горбатиться.       «Есть три типа людей, Индро!» — сказал ему однажды пан Птачек, не забывая высокомерно задрать подбородок.       Сказал, и наказал нести мешки с зерном одному, не желая даже думать о том, чтобы встать со скамьи и помочь своему верному рыцарю.       Индро не воспротивился желаниям шляхтича, хотя едва подавил громкое возмущение. Они оказались в одинаково плохом положении и выглядели одинаково плохо.       Но Ян отказался отрабатывать мясную похлебку, а Индро отказывать не смел. Потому что имел чувство долга, и испытывал благодарность к людской доброте.       А сейчас, подумать только, он вновь пытался накопить денег на то, чтобы его пан не бедствовал, сытно ел и вкусно пил. Чтобы на свадьбе их восприняли всерьез. Чтобы выглядели они лучше нищих бродяг.       Даже после ссоры в колодках. Даже после того, как Птачек просто ушёл, не забыв в своей неповторимой манере излить напоследок яда изо рта.       Но Индро сказал себе, что чего бы то ни было, найдёт своего господина. Потому что так велит ему долг. Потому что из трёх типов людей он тот, который костьми ляжет ради своего господина.       Барбос привлек хозяина негромким рыком, и Индро спешился.       Не без труда он слез с лошади, поразмял затекшие косточки, и поспешил, гремя доспехами, к уступу, рядом с которым вертелся Барбос.       — Что ты нашел, дружок?       Виляя хвостом, пёс повернулся к хозяину, и Индро похлопал его по голове, взъерошив шерсть между ушей.       Находкой оказался табурет и оставленные личные вещи. Видимо самого «призрака». Индро внимательно осмотрелся, останавливаясь на связке с припасами.       — Ищи, — сунув её под нос любопытствующему Барбосу, Индро сжал рукоять меча, висевшего на поясе, и поспешил следом за псом.       Лагерь преступника располагался по близости: прямо под утесом. Это и хорошо, перспектива долгих поисков и плутаний по лесу, полного волков, вгоняла Индро в уныние.       Вместе с псом они поползли по кустам, стараясь сильно не шуметь: человек, сидящий к ним спиной, только-только сел потрапезничать кашей с добытым нечестным путём мясом.       Доставать лук и натягивать тетиву Индро не стал — был велик шанс раньше времени раскрыть себя, копошась в шумных доспехах. Так что едва слышным цоканьем он приказал Барбосу окружить ничего не подозревающего дичекрада, а сам потянулся к навершию меча.       Его враг оказался куда более подкован, чем Индро ожидал. Чутьё того подсказало повернуть голову в самый нужный момент. Индро как раз замахнулся для удара, когда пронзительные голубые глаза, широко распахнутые в испуге и возмущении уставились на него.       Комки каши так неряшливо облепляли панский рот, приоткрытый в готовящемся вырваться крике. Но Птачек молчал, не двигался, и позволял еде совершенно по-простолюдински засыхать у уголков губ.       Индро вздрогнул, до конца ещё не осознавая, какой проступок едва не совершил. То, что он в принципе поднял руку на пана, которому прислуживает, уже заставляло коленки подкашиваться, что тут говорить о более глубоких размышлениях.       Он едва не прикончил Яна.       — Я…       — Индро! — одновременно вместе с его робким голосом воскликнул Ян, вскакивая с поваленного бревна.       Тарелка с едой плюхнулась на землю, выплёскивая кашу.       — Напугал меня, Иисусье! — Птачек схватился за грудь, наклоняясь с нервным смешком. — До грязных портков напугал! — а затем вся его облегчённая радость пропала, и он опять задрал свой длинный нос. — Что ты тут делаешь!?       — Что…я?       — Никак следишь за мной?       Рука с тяжелым мечом наконец-то опустилась. Не зная, что на это ответить, Индро дал себе запас на раздумье, укладывая оружие в ножны.       Барбос завилял хвостом, не чувствуя от Яна никакой угрозы: запах был ему знаком и привычен. Он расслаблено протиснулся между мужчин к разлитой каше, ловко выцепляя оттуда куски мяса.       Наблюдающий за этим Индро не смог поднять взгляд на Птачека, но возмущения в голосе не убавил:       — О чём ты только думал, Ян!? Дичекрадство, серьезно?       — Знаешь, у каждого свои средства в достижении цели, — как ни в чём не бывало пожал плечами Птачек.       — Но не противозаконные же!       — Ой да брось ты. Я, как особа знатных кровей, просто…одалживаю эту дичь. Пан Бергов точно всё поймёт.       Индро не выдержал, метнул злобный взгляд в сторону Яна:       — Меня послали тебя убить, понимаешь?       — О, что, так сразу? — бледное лицо Яна скривилось, а голубые глаза закатились.       — …Или направить в руки рихтаржу, что равноценно, — Индро очень старался, чтобы пан понял всю серьёзность проблемы, да только тот всё отмахивался, скармливая своему рыцарю совсем уж глупые отмазки.       — И кто послал? Сам Отто фон Бергов? Ах, нет, мы же не смогли с ним поговорить! — он всплеснул руками в довесок к своим словам. — Так что и нечего меня попрекать моим выживанием.       — Выживанием, точно. Будто ты не собирался собрать грошей с этого грязного дела.       — А откуда ещё мне взять деньги? — Ян оглядел Индро с ног до головы: за время их расставания он успел раздобыть приличного вида шмотки, чем явно расстроил Птачека. — Горбатиться, как ты, занимаясь кузнечным делом? Разгребать ямы с дерьмом? Таскать тяжёлые мешки!?       — Да что угодно, что честь не позорит!       — Ах, теперь мы заговорили про мою честь! А что с ней будет, узнай кто, что я делаю всё вышеперечисленное?       — А что будет с тобой, узнай кто, чем ты занимаешься сейчас?       — Индро, пойми, то, чем занимаешься ты — не для меня. Ты хоть разрядись, как сам Сигизмунд, а всё равно мышление пана не приобретёшь. Вот почему ты на своём месте, а я на своём. И вот почему ты выполняешь грязную работу, а я…       — А ты занимаешься дичекрадством, — закончил за него Индро, разочарованно качая головой.       Птачек заколебался. Он не слишком уверенно скрестил руки на груди и постарался принять позу достойнейшего человека.       — Если мы во всём разобрались, Индро, то… Пожалуй нам следует разойтись. Удачи тебе попасть на свадьбу.       Вся злость мигом выпарилась из закипающего Индро. Его густые брови метнулись к середине лба, и он изумлённо уставился на Яна. Он накопил какое-никакое состояние, позволяющее ему и есть, и спать в тавернах. Да, на своём горбу и чужом дерьме (во всех возможных смыслах), но все же накопил.       Не боявшийся никакой работы Индро цеплялся за любую возможность получить лишние гроши, а в перерывах между помощью нуждающимся и высушиванием трав он… искал Яна. Как не в себе, искал повсюду, спрашивая каждого мимопроходящего, любого торговца и просящего у дороги оборванца.       Никакие колкости и брошенные оскорбления не могли заставить его забыть про долг, забыть про Яна. Потому что за него он переживал больше, чем за себя.       А теперь его чудаковатый пан решает опять разойтись. Словно они заклятые враги. Словно та ссора оказалась решающей в их, пусть и специфической, но всё же дружбе. И даже отмалчивание на все пустые обвинения Яна ему не подсобило.       — Остаться ни с чем для тебя лучше, чем продолжить путешествие со мной?       Слова вырвались из груди острой стрелой, на скорости вонзаясь в Яна.       От такой прямоты Птачек сгорбился как осока под порывом ветра. Дерзкий огонёк во взгляде потух, а нижняя губа, облепленная чёртовой кашей, затряслась как у дитя.       Высокородный пан с грязным ртом! Ртом, из которого выходят такие же грязные выражения!       — Индро, что за сопли? — воображение, наверное, знатно разыгралось раз Индржиху показалось, что ему удалось уязвить Птачека, но в реальности Ян всё так же нахально издевался над ним. И взглядом, и словом.       И это очень злило.       — Или что, хочешь меня обеспечивать, как муженек суженную? — в качестве издёвки дополнил Ян, вызывая нестерпимое жжение где-то на уровне пятой точки.       — Я мог бы, пан Птачек из Пиркштейна. Моё состояние сейчас, я вас уверяю, позволит тянуть двоих людей. А что же ваше?       — Как дерзко для простолюдина! Тебе напомнить, из-за кого я лишился средств к существованию и занялся тем, чем занялся!?       Опять старая песня. Они на этой ноте и разошлись каждый своей дорогой. В прошлый раз Индро промолчал, сейчас же намеревался высказать Яну всё, о чём думал.       — Тогда напомните, из-за кого, — тяжёлые доспехи затряслись от его широких шагов. Индро приблизился к Птачеку, снимая шлем и отбрасывая его в сторону — подберёт потом. Сейчас он желал, чтобы ничто не помешало Яну увидеть, как сильно он разозлил своего верного рыцаря. Последнего «своего» человека в чужих землях. — Из-за чьих нежных рук мы в таком положении? Мало того, что ты, — его обращения скакали, как конь на выгуле, — отказался мне помочь, хотя ели за бесплатно мы вдвоём, ты даже посидеть спокойно не мог, пока я смиренно выполнял поручение хозяйки таверны. Всё, что было надобно — дать мне закончить с работой. Тихо и спокойно.       — Может это ты можешь «тихо и спокойно» терпеть ушат помоев, которые на тебя вываливают чужие языки, а я не намерен! Как мой телохранитель ты первый, кто должен был постоять за меня!       — И я это сделал! Защитил от ушата помоев человека, обмазанного дерьмом!       Бледные губы Птачека сжались в тонкую нить. От потупил взгляд, оглядел своё убежище, и Индро победоносно ухмыльнулся. Отсюда не так-то просто сбежать, оставшись с недомолвками: нажитое пусть и нечестным, но трудом, бросать не хотелось, а уйди Ян сейчас на время со своего лагеря, поджав хвост, останется проигравшей стороной. И его самолюбие будет окончательно втоптано в грязь.       — Знаешь, Индро, скажи мне так кто другой, я бы приказал его прилюдно выпороть, чтобы было не повадно хамить шляхтичу, — Ян тактично ушёл в оборону, задирая нос, но Индро было уже не остановить: он нёсся тараном прямо на его некрепкие ворота.       — Можешь попросить это у пана Бергова. Хоть розги вытерплю за то, чтобы тебе всё высказать в лицо.       —… Но тебя бы я не порол, — голос Птачека стих. На мгновение его лицо выдало в нём что-то совершенно приземлённое. Страх и растерянность, которые чередовались в его душе, в его мыслях, пока он наклонялся к Барбосу. —… Тебя же, мой дорогой Индро, — теперь же его голос задрожал, и Индржих запоздало понял: он опять купился, потерял бдительность, — я бы сразу повесил за такое, предатель! — зачерпнув каши погуще, Ян пульнул ею прямо в лицо Индро.       Индро дёрнулся, быстро развязывая ремни крепящие латные перчатки, чтобы смахнуть комки с щёк и носа и остаться чистым.       Птачека это позабавило: он насмешливо хмыкнул, готовясь к очередному броску.       — Умытый, надушенный! Посмотрите на него, ходит по лесу, как настоящий знатный человек! Уже вырос для дерьма? Теперь промышляешь только убийствами?       Индро перехватил руку Яна, потянул её вверх, и вся каша из кулака потекла по предплечью, пачкая рукава жёлтой одежды. Потрёпанной, помятой.       Ян выглядел жалко. Кое-где застыли синяки и кровоподтёки: без труда Индро мог представить как хлестают пана ветки, пока тяжело и грязно он тащит разделывать туши животных.       В каком-то смысле Ян был прав: он рос шляхтичем не для того, чтобы марать руки грязной работой. Он должен был вести народ, вдохновлять и защищать. Быть сильным лидером, справедливым лидером. И вид понурого, где-то исхудавшего, а где-то покалеченного пана, как ни странно, помог Индро прийти в себя.       Ян, конечно, был хорошим актёром, да только играл совсем не там, где думал Индро. Искренность воспринималась им за слабость, а потому он скрывал её за едкими шутками и агрессивной защитой. Значит, Индро не показалось, значит, Ян был сейчас уязвим и слаб, как никогда.       Свободная рука коснулась чужих губ, наконец очищая от налипшей еды.       И всё же он переживал за своего пана. Пана, который не знал, каково это — не жить, а выживать. Не знал, и не признавал, что не знает.       И пока сочувствие медленно затмевало гнев Индро, Птачек наоборот наполнялся злобой с быстротой кошелька продажного войта.       Когда мозолистые от тяжелого труда пальцы коснулись его губ, он вытянулся натянутой тетивой и дёрнул головой. Пальцы свободной руки сложились в кулак и со всего маху ударили в нагрудник.       Фатальная ошибка. Металл зазвенел, но Индро почувствовал лишь эхо удара. А вот Птачек зашипел, и его костяшки моментально покраснели.       — Ян! — в панике Индржих отпустил пана, и тот воспользовался замешательством, направляя следующий удар в челюсть.       Кулак проскользил по скуле, — Индро вовремя отпрянул, — и не нанёс никакого вреда.       — Неуязвимый малыш Индро в своих дорогих доспехах! — то, что его сила оказалась неоцененной по достоинству ещё больше вывело Птачека из себя.       Он хотел наброситься на Индро с дракой, но под ногами как на зло путался Барбос. Ян споткнулся о пса, и пес, недовольно скульнув, тут же отошел в сторонку, справедливо рассудив, что слишком задержался на еде ему непредназначенной.       Индро тоже был не готов держать вес целого человека и сделал шаг назад, прямо к бревну, на котором до этого трапезничал Ян. И запнулся.       Они вдвоём оказались на земле: Индржих, приложившись голым затылком; Ян, впечатавшись носом в ненавистный нагрудник.       Какое-то время они молча лежали и слушали хохот целой природы: то птички чирикали над их головами, то олени вдалеке фыркали, предупреждая собратьев держаться от шумного местечка подальше. Даже Барбос улёгся где-то рядышком, иногда глубоко и сочувственно вздыхая.       Индро смиренно лежал, ожидая, как развернётся ситуация дальше, а вот Ян ждать был не намерен. Гордо воссев на чужих бёдрах, Птачек ещё раз стукнул доспех кулаком. Без приложенной силы, скорее, чтобы напомнить о своём статусе.       — Раздевайся.       — Что? ..       — Тебя контузило!? Раздевайся, кузнечный ты сын! — рявкнул Ян, к словам добавляя действия.       Перчатки уже были сняты, теперь дело было за наручами. Индро лежал, не рыпался, позволяя пану вытворять с собой всё, что вздумается. Не будет же он его оголять, чтобы вонзить под ребро заточенный нож?       —… Где это видано, чтобы оруженосец был одет лучше своего господина, — Ян не прекращал браниться себе под нос, не прекращал кривить бледное лицо и метать в Индро враждебные взгляды из-под отросшей, неряшливо падающей к глазам чёлки.       Индржих же продолжал лежать бездушной куклой, смотря на голубое небо, медленно теряющее свои пронзительные цвета. Совсем скоро к голубому добавится оранжевый отлив, окрасит облака золотым и розовым. Совсем скоро ночь опустится на землю, а россыпь звёзд украсит небо…       Вот так размышлял Индро, пока Птачек пытался нащупать боковые ремни и снять часть нагрудника.       — Обычно это оруженосец помогает пану раздеться, — не смог не отметить Индро, чем ещё сильнее задел Яна.       Птачек остановился с частью нагрудника в руках, и с силой отбросил его куда-то в кусты.       — Обычно оруженосцы ищут своего пана, — процедил сквозь сжатые зубы он, — обычно не тратят время на то, чтобы выглядеть подороже, побогаче. Обычно бегут, сломя голову, за ним, чтобы ему не пришлось…       Ян оборвал себя на полуслове, и Индро стёр с лица свою глупую, не подходящую к ситуации улыбку.       — Ян, — Индро подтянулся на локтях, но Птачек схватил его за кольчужную рубашку, запустил пальцы в кольца и не позволил приблизиться.       — Я считал тебя своим другом, Индро! Единственным другом, который остался у меня в этих чертовых чужих землях!       «Ты наговорил мне много лишнего», — мысленно ответил Индро.       — Я считал, что тебе можно довериться!       «Ты сам ушёл от меня», — воспротивился сказанному Индро.       — Я думал, что человек, который значит для меня… — Птачек опять оборвал себя, опять не дал сказать много лишнего и чересчур откровенного. — Который поклялся защищать меня, сможет засунуть свою гордость в задницу и…       «Может, этот совет применим не только ко мне?»       — И просто быть рядом!?       Индро встретился взглядом с Птачеком и что-то кольнуло его в сердце. Нет, не острый кинжал, который мог спрятать Ян у себя за спиной. И даже не ветки и палки под боком.       Сочувствие.       Ян выглядел устало и разбито.       «Наверное, стоило. Наверное, надо было…»       Он, Индро, был человеком, и как человек имел своё законное право вдоволь пообижаться, но только не на господина, с которым его связывали узы долга, верно?..       Может да, а может нет. Но Ян раскаивался. По-своему, так как мог и как умел. Больших извинений Индро вряд ли от него когда-нибудь добьётся.       — Ян… — Индро попытался обратиться к пану мягко, осторожно, но был опять воспринят в штыки.       — О, не смей меня умасливать! Ты не знаешь, что я пережил, — Ян выпутал пальцы из кольчуги, но не убрал ладонь с чужой груди, — чтобы сейчас успокоиться от твоего чертового нежного голоска…       Нежного голоска?..       Брови Индро поползли к середине лба. Но попыток остудить Яна он не бросил:       — Ян, послушай, я начал искать тебя сразу, как только меня освободили и ты ушёл. Я искал везде, спрашивал всех и…       — И плохо искал! — подытожил Ян.       Панские пальцы схватили его за челюсть, пару раз сжали и повернули во все стороны:       — И на каких харчах ты так разъелся, что румян и здоров!       Неожиданно, но эти слова прозвучали с лёгкой примесью облегчения, будто бы другая картина совершенно точно Яна бы расстроила.       Индро не стал пытаться выпутаться из захвата, пусть пальцы Птачека и были перемазаны в остывшей каше.       — Послушай, давай я встану, и мы нормально всё обсудим.       — А что обсуждать, Индро!? Моё одинокое брождение по лесу? Может, волков и разбойников? Грязь и отсутствие соли в еде?       Нападки Яна были похожи на истерику ребёнка, за которой прятался самый настоящий, животный страх.       И Индро позволил себе взять контроль над ситуацией. Он подтянулся, уселся, и крепко стиснул Яна в объятиях. Пусть со стороны это могло бы выглядеть странно, пусть несуразно. Но, во-первых, кроме Барбоса свидетелей у них не было, а во-вторых, каждый из людей хоть раз чувствовал себя беспомощным ребёнком. Который устал изображать из себя всесильного. И искал утешения у тех, кто мог поделиться своим спокойствием.       Это была всего лишь догадка. Конечно, мысли Индро не читал. Но почему-то знал, что помочь сможет.       Ян не вырывался, он застыл, как статуя, как неживой, и даже дышать больше не смел. Индро слышал, как заходило чужое сердце, как занервничал его пан.       Пускай, он не осудит. Друг он, в конце концов, или нет?       Наверное, тяжело раскрываться с такой стороны простолюдину. Но иногда без этого никак.       — Ян, пускай у тебя не будет сомнений, я всегда на твоей стороне. Слово Индржиха из Скалицы.       Холодный нос коснулся его шеи, сделал глубокий вдох. Спина Яна расслабилась, а руки заскользили по плечам в кольчуге.       — Индро, какой же ты идиот, — оскорбление прошло мимо, даже не задело ветром.       Ян произнёс это спокойно. «Нежным голоском».       А затем опять затих. И… больше не отлипал.       Кажется, объятия непозволительно затянулись. Индро себя успокаивал — это с непривычки. Это потому, что Яну очень нужна поддержка.       Но время шло. Секунды превращались в минуты. Минуты стягивались в три, затем в пять. Теперь Индро стало неловко: всё-таки пан обнимал его, сидя на бёдрах. И даже без свидетелей, это было как-то… Слишком.       — Ян…       — Господи, ты можешь помолчать хотя бы сейчас?       Упоминание Бога в такой двоякой ситуации ещё больше смутило Индро. Он задвигался, ослабил объятия. И Птачек опять завёлся юлой.       Солнце больше не светило на них. Теперь только вершины деревьев были удостоены вниманием светила. Тьма разрешала больше. Тьма заверяла, что никто ничего не узнает.       Да, Индро по-прежнему не умел читать мысли. Но думал, что Ян рассуждал именно так.       Потому что в следующее мгновение Птачек позволил себе невозможное. Потому что сделал то, за что любой человек был вправе избить его до полусмерти.       Шершавые, потрескавшиеся от непогоды, от нервных кусаний и душевных терзаний губы накрыли его собственные.       Поцеловали чувственно, страстно, с напором. Чтобы не дай Бог Индро успел что-то понять, чтобы не дай Бог успел что-то осознать.       Ладони, непредназначенные для грубой работы, но сильные, уверенно держащие меч, легли на щёки, провели по лёгкой небритости. Пальцы обвели небольшой и неглубокий порез, который скоро пройдёт, спустились ниже.       Облюбовали всё так, как мог только пан. Обозначили право на собственность.       Ян отпрянул. Резко, словно только проснулся. Прикрылся ладонью, которой вот только что ласкал изумлённого Индро. И начал спешно лепетать:       — Прости, Господи, Индро, прости, я… Это просто…       И больше не было в нём спеси, больше не осталось высокомерия и обид.       Индро, не веря, продолжал сидеть, пока ветер надувал на влажные губы. Напоминал, не давал ничего забыть. Не давал усомниться, что этого не было.       Ян начал вставать, спешно, путаясь в ногах и движениях. Что-то говорил, пытался как-то оправдаться, сказать, что пора им расставаться.       А Индро всё обдумывал. Всё не мог понять.       Это не детский страх. Это не ребяческая истерика. Это не от облегчения билось чужое сердце.       Это было нечто большее, что вылилось на Индро колодезной водой.       Он запутался в мыслях Яна. Неправильно прочёл его, не выучил язык его. Страницы пана были для него загадкой неразгаданной. Сложнее латыни.       А что же он сам? Мчался помочь другу, отнюдь не безрукому? Беспокоился за пана, который уделывал его в охотничьем ремесле, как маленького? Ян тоже не был беспомощным и слабым. Но сердце было не на месте без него. Глаза искали его одежду, выцепляли в толпе малейшие схожести, рот сам раскрывался и обрушивал на случайных прохожих беспокойные вопросы о пропавшем. Ноги сами пришпоривали коня, руки сами тянулись к мечу, чтобы защитить, чтобы не оставить пана одного.       Всё его тело, вся его душа, вся суть настойчиво признавали: да он же сам себя не слышал!       Да он же сам себя не понимал! Не признавал глубоко затаённого! Почему же думал, что других раскалывает, как орешки?       Он не позволил Яну отстраниться. Минутная растерянность сменилась осознанием.       Ночь всё скроет. Поможет. Не позволит никому помешать, и даже страшные греховные мысли отгонит прочь.       Индро вернул Яну поцелуй.       Сначала Птачек так же обомлел, как и Индро минутой ранее. Растерянно и несмело отвечал на движение языка, будто сам до этого не вытворял непотребства и пострашнее. И со знанием дела, не церемонясь с Индро, как с девицами!       А теперь внезапно оказался по другую сторону баррикад, ведь Индро хотел одарить его всей возможной лаской, на какую был способен.       Пусть опыта у него было не так много, как у завсегдатая бань Яна, зато желания хоть отбавляй.       Его губы никого никогда не целовали, не одаривали теплом. Это Птачек любил девиц больше жизни, а Индро жизнь ставил даже ниже желания отмщения.       И такой человек как Ян, охотник за каждой юбкой, нежданно-негаданно на него набросился, свёл с ума, поставил точку невозврата.       — … Индро! — Птачеку не хватило дыхания. — Да постой же ты, балбес дикий, — Ян отодвинулся, стараясь скрыть улыбку и огонёк во взгляде.       Не верил. Не знал, как быть, что делать.       Индро тоже:       — Я всегда думал, что ты… Любишь женщин? — какой невероятно глупый вопрос!       Как язык повернулся что-то подобное спросить! Но молчание угнетало, молчание заставляло думать над правильностью происходящего. Отрезвляло, когда так хотелось полностью потонуть в беспамятстве.       Ян был полностью согласен с внутренним возмущением Индро:       — Ты всегда припоминаешь других дам в постели с новой!?       — Ты всегда в окружении красавиц, вот я и подумал, что странно это.       — Тебя я вообще никогда и ни с одной не видел, вот что странно, — вернул колкость Ян, хотя Индро и не думал колоть, — кроме того случая в бане, который я организовал.       — Ты меня тогда позвал, чтобы увидеть мой интерес к девушкам, или свой…       Ему прикрыли рот ладонью.       — Я не знаю, Индро! Как можно…это знать? Я просто хотел повеселиться. Хватит, не приказываю, курва, прошу!       И правда, думать о таком в перерывах между утренней и обеденной молитвой было не просто нельзя. Это было непростительно. Вряд ли Ян долго размусоливал в голове странные вкусы и любопытные интересы, внезапно поселившиеся в мыслях. Как и сам Индржих.       Индро послушно прекратил допросы, пока тепло их тел не улетучилось окончательно, он и так сбил весь настрой своим волнением и чрезмерным любопытством.       Он спрятал лицо в изгибе шеи, повёл губами до колючего подбородка. Ян пытался держать вид даже наедине с собой, но волосы уже начали отрастать.       Плевать.       В ноздри ударил запах высушенной на солнце древесины: Птачек всегда любил бани, и аромат промаслянистых бочек впитался в его кожу, в его кровь. Пробивался и через грязь, и через пыль. Его собственный запах, тёплый и сухой, который Индро не единожды подмечал ещё при первой их стычке в таверне, при первой охоте на кабана, когда плечом к плечу они сидели, затаившись в кустах.       Когда Индро спас Яна от половцев. Когда впервые испытал за него волнение.       Индро отодвинулся, стянул кольчугу, затем гамбезон. Повертел в руках стеганную куртку, поглядел в лицо недовольному Птачеку, которого оставили без внимания, и начал стелить её на землю.       — Ляг сюда, так будет теплее и… — «удобнее» он так и не произнёс, почему-то подумав, что звучит слишком двояко и пошло.       Ян успел снять с себя верх, и теперь скептически разглядывал те удобства, которыми Индро его одарил.       — Какие же у тебя изящные манеры, — иронично подметил Ян, однако от предложения отказываться не стал.       Индро помог Яну уложиться, придержал его за спину, не разрывая зрительного контакта: ему нравилось видеть, как его пан улыбается.       — Комары искусают… — Индро повёл ладонью по позвонкам Птачека, словно и впрямь отгоняя надоедливых насекомых.       — Тогда лучше тебе их обогнать, — Ян, возможно, сказал это не подумав, просто пошутил в своей обычной манере.       Но это помогло снизить градус неловкости.       Губами Индро коснулся кончика носа, провёл ими по щеке и шее. Бледная кожа покрывалась мурашками от его действий, а мощная, закаленная во многих боях грудь, неровно вздымалась.       Да, девицей Ян не был, его тело было крепким, поджарым. Греческие архитекторы, наверное, выстраивались бы в очередь, чтобы сваять по его образу несколько статуй.       Когда ладони огладили бока, и мышцы под ними напряглись, Индро окончательно понял, что ему это даже нравилось. Нравилась твердость, нравились каменный пресс и сильные руки, которые Ян не знал, куда деть, и беспомощно сжимал ими серый гамбезон.       Ему нравился Ян, весь, от макушки и до пят. От знакомства и до сегодняшнего дня. Со всеми возможными недостатками.       Никакого опыта у Индро не было, никаких знаний, кроме шутливых рассказов друзей о похождениях по деревенским девушкам. Да и помогли бы они эти знания сейчас?       Индро не знал ответа на этот вопрос.       Зато знал, как доставлять удовольствие себе, знал, где чувствителен, а где не очень, и был уверен, что тело другого мужчины не так уж и отличается от его собственного.       Грязи на теле Птачека он не заметил, видимо пан часто спускался к реке искупаться и привести себя в порядок после грязной работы. Ни застывшей оленей крови, ни противного железного запаха.       Так что он позволил поцелуям стать горячее, требовательнее. И сам себе напомнил о смелости, которую лучше бы заиметь, чтобы и себе и Птачеку облегчить жизнь. И сделать приятно.       — Индро! — когда пальцы начали развязывать многочисленные шнурки, крепящие штаны к нижнему дублету, Ян наконец вспомнил про приличие.       Правда это приличие ограничилось цепкой хваткой в волосы Индржиха.       — Что ты собираешься делать, чёрт тебя дери?       — Угождать пану.       Оставшись в одном брэ, Ян выглядел по-особенному беззащитным. Его обмундирование и так хромало на обе ноги, просто только сейчас Индро это подметил: он был без слоёв доспеха, без твёрдого нагрудника и тяжелых наколенников. В лёгкой куртке, в потёртых штанах.       В том самом исподнем, в котором они стояли на озере и подглядывали за девушками.       Любой случаем забредший разбойник мог украсть его пожитки. Мог покалечить его.       Индро этого не допустит.       Он стянул льняное брэ, стянул до колен, и даже сквозь непроглядную тьму уловил тяжесть, которую испытывал пан Птачек от его действий и слов.       Не сразу, но он позволил себе прикоснуться к Яну. К достоинству, за которыми бегали девицы Ратая. А теперь в его мозолистых руках оно твердело и подтверждало, что всё правильно. Если это приносит удовольствие, если этого хочется, разве может быть это неправильно? Не нужно? Не единственным верным?       Разве может быть плохо кому-то от их общей радости, от разделённого на двоих желания.       Через плотно сжатые зубы Птачек сипло выдохнул воздух. Его живот впал и грудь заходила, как после бешеных скачек. А ведь Индро ещё даже не начал.       Пальцы Яна небрежно ворошили пряди, то нежно взлохмачивая, то с чувством оттягивая корни. Он хозяйничал в его волосах, подначивал к продолжению. Заявлял права господина на телохранителя.       И стоило горячему языку пройтись по не менее горячему стволу, как к неровному дыханию добавился скулёж, заглушённый закусанными костяшками.       — Индро…! — опять его имя срывается с чужих уст, и, чёрт возьми, скалицкие друзья были правы — такое ни с чем нельзя было сравнить.       «Просто используй язык! И тогда она будет кричать в твою честь!» — гоготали они, а Индржих по незнанию пропускал мимо ушей.       Потому что не был заинтересован в подобном. Потому что даже не видел себя с кем-то в тёплых объятиях и в страстных желаниях.       С Птачеком ведь тоже не смел представлять. Но не видеть и запрещать видеть совсем разное.       Он положил головку на язык, пососал её неумело, лишь догадываясь что надо, и едва ли понимая по-настоящему, как надо.       Но Птачек плавился под ним, поджимая ягодицы до видных ямочек. Оттягивал волосы, запрокидывал голову в попытках сдержать голос.       Индро хватило пары движений языком, небольшой помощи рук, сжимающих у основания, чтобы хватка Яна стала невыносимой и выбила искры из глаз. Пан выгнулся, напрягся как перед прыжком, и по губам Индржиха, вовремя отстранившегося, разлилось тёплое густое семя. Вытереть рукой было не очень умным решением, оно ведь застынет в сухую корку если вовремя не вымыть, но идти к седлу, чтобы достать бинты казалось ещё глупее и нелепее.       — Иди сюда, — едва ли отдышавшись, попросил Ян, ещё не успев вернуть голосу властных ноток.       Барбос одновременно с Индро поднял голову, но быстро вернул её обратно на лапы, поняв, что обращаются не к нему.       Индро послушно подтянулся, улёгся рядом с Яном, выкрадывая минутку обтереть ладонь об траву. Затем подпёр голову и навис над Птачеком, который почти сразу устроился у него под боком.       Разгорячённый, он делился теплом с Индро, дышал ему между ключиц. Потный и такой умиротворённый, что невозможно было противиться желанию оставить поцелуй на приоткрытых губах.       Но… Разве мог он? После того-то, что сделал.       — Чего ты так встревожен? — спросил Ян, и в этом вопросе Индро уловил волнение: пан, должно быть, воспринял всё на свой счёт. Может подумал, что праведные мысли взяли верх и теперь Индро жалеет.       Но всё было намного более прозаично. И даже комично.       — Боюсь, что с моей стороны было бы вопиющей наглостью сейчас просить поцелуя у пана из Пиркштейна, — попытался успокоить Птачека Индро, смотря, как вытягивается от удивления его лицо.       Улыбка облегчения растянулась на тонких губах. Ян хмыкнул, ощутимо боднув его в плечо.       — И что, даже не поторгуешься?       — А у меня есть шанс?       — После члена во рту!? Ни единого!       Но ему было бы приятно знать, что не он один испытывает настолько явное желание, — тут же про себя дополнил Индро.       Длинные пальцы, не знавшие тяжёлой и неблагодарной работы, скользнули по плечу, провели по расслабленным мышцам. Остановились возле груди. Плавные движения щекотали, вызывали табун мурашек, проносящихся по всему телу. Индро не смел мешать Яну, наблюдая, как дрожат его ресницы, и как зябко ёжится он от дуновения ветра.       Скоро их тела совсем остынут, румянец с щёк сотрётся, они разоденутся в свои одежды и о произошедшем забудется.       Не такого хотел Индро, в его голове вертелись желания укутать Яна в одеяло, развести костер и заварить отвара из ромашки, чтобы облегчить сон, но его желания да в их строгом мире никого не интересовали. Ему нужно было охранять Яна, а не соблазнять.       Пан тоже пропал в размышлениях, нахмурившись, а затем выдал то, от чего глаза Индро округлились, как у незрелого щенка:       — Да что с тобой не так? Ты что же, сделал это просто, чтобы успокоить меня?       — Что?..       Упрямо и очень грубо Птачек схватил Индро за причинное место, пару раз сжал и разжал, и чуть было не поперхнулся воздухом от обнаруженного.       Ещё бы. О себе Индржих не думал. Собой не были забиты все его мысли, словно подушка пухом, пёрышки торчали исключительно жёлтые, красивые.       Он сам до конца не представлял, как сильно напряжён в этот момент. Он сам не осознавал, как сильно нуждается в ответной ласке.       — А я ведь уже подумал, что тебе конь что-то отбил, — подтрунил над ним Ян, а Индро вместо остроумного ответа зачем-то взял фразу на вооружение.       — Я просто уточню, вы бы предпочли, чтобы я набросился на вас, как животное?..       — Хах! — Птачек хмыкнул, а затем умолк, как следует обдумывая, что же на это сказать. Голос его стих, стал шёлковым, и очень мягким: — Предпочёл бы знать, что ты всё сделал по желанию своему, а не своего господина.       Тепло продолжало неумолимо их покидать, утекать сквозь пальцы, как песок в часах. Индро прикинул: оборотов десять понадобится, чтобы ночная прохлада взяла верх. Чтобы стерлась страсть. Чтобы подчинённый и хозяин вернулись к своим ролям.       — Полагаю, сейчас доказательства получены? — Индро приблизился, потёрся носом о щёку Яна.       Тот не спешил убирать свою руку, продолжал наглаживать пах, вызывая у кузнеца совершенно кузнечные ассоциации: такими же движениями сталь в горне накалялась добела.       Конечно же, нелепое сравнение Индро придержал при себе, вместо этого решаясь одарить Яна россыпью поцелуев.       Дыхание, только что вернувшееся к своему привычному ритму, сбилось. Ян откинулся, открывая Индро всё новые и новые участки кожи для обжигающих следов.       Были бы поцелуи видны, вся шея Яна покрылась бы огненно-красными, ярко-оранжевыми лепестками.       Рука Яна скользнула под исподнее, сжала холодными пальцами член, и неуверенно провела. Индро не мог его за это винить.       — Впервые держусь за другого мужчину, — признался Ян, и от признания на щеках Индро вспыхнул пожар.       — Впервые меня кто-то трогает, — выдохнул Индро, почувствовав внезапную нужду в искренности.       Момент располагал.       — И ты же не только про мужчину, верно? — по смущённой улыбке Ян всё сразу понял, и неожиданно нежно улыбнулся. — Что ж, маленький Индро, мне лестно быть у тебя первым.       И сказано это было так честно, так мягко, что невозможно было в этом засомневаться.       Ян, конечно, как истинный пан взял инициативу на себя. Смело и ловко двигал по стволу, ускоряясь и замедляясь с опытом мастера. А быть может, никакого мастерства там не было, и Индржих наслаждался другим.       Индро скорее наблюдал, чем чувствовал. Ему нравилось то, что делал Ян, но больше радости вызывала картина перед глазами: опущенный взгляд, трепет ресниц, едва приоткрытые губы, которые Ян иногда машинально облизывал.       Жар расползся от низа живота, свел мышцы сладкой судорогой. Вот, что ощущал Ян, когда Индро совершал свои непотребства? Какая разница, что техника хромает и опыта у них немного, если от одного только взгляда на мужчину, образ которого поселился в сердце, можно было взорваться удовольствием.       Индро не смог сдержать порыва, осознание этой простой мысли слишком ударило в голову: прямо за поджатые бёдра он притянул Яна к себе.       Его достоинство соприкоснулось с чужим, спрятанным за брэ, надавило прямо через ладонь, которой пан так старательно двигал.       Птачек поглядел на него изумлённо, и Индро воспользовался замешательством, впиваясь в губы новым поцелуем.       Толчок бедрами. Ещё один. Теперь уже Индро задавал свой ритм. Птачек проигрывал без особого сопротивления, отпора никакого не давал. Захват был делом времени, долгая осада не потребуется. Индро занаглел, и преисполненный этой наглостью повалился на Яна. Не разрывая поцелуя, не прекращая напора.       Его грубая ладонь сменила панскую, а ловкие панские обхватили его плечи и запустили пальцы в волосы.       Теперь Ян лежал под ним и покорно отвечал на всё, что Индро предлагал.       И предложить ему было что.       Не без сожаления Индро оторвался от губ Птачека, но только затем, чтобы сплюнуть на середину ладони под цепляющий, немного обиженный, (или это требовательный?), взгляд Яна. Он тянул отросшие волосы Индржиха, не давал ему отодвинуться и даже отвернуться, так что действовать пришлось вслепую.       Горячая слюна стала отличным подспорьем, когда Индро в одном обхвате соединил два члена. Сиплый стон сорвался с чужого рта, теплом проник в его, оказавшийся слишком близко.       Птачек продолжать хватать и сжимать его пряди, ревниво тянуть на себя, словно тёмный лес мог Индржиха густыми тенями проглотить, заставив навсегда исчезнуть.       Вся прыть, вся панская стать исчезла. Высушилась, как вода на летнем солнце. Он позволил Индро вести, позволил быть главным, и не смел рыпаться, только с любовью гладить и ласкать лицо, шею и плечи. Словно был его робкой невестой, днём ещё облачённый в лёгкие белые одежды и венок.       Ян Птачек, который стоит напротив него в венке. Который обменивается с ним кольцами перед взором священника. Мысли невозможные, но такие притягательные, вырвались бесконтрольным потоком, образовав шумный водопад.       Да, было приятно вообразить подобное, если бы подобное не было под запретом.       Да, было бы замечательно воплотить такое, если бы такое не каралось смертной казнью.       Как было бы всё проще, действительно будь под ним робкая невеста.       Но Индржих не хотел обманываться и прятаться за сравнениями, которые не соответствовали действительности. В его мыслях не было невест, был только муж. Муж. Мужчина. В лёгких одеяниях, венке, и с кольцом на пальце.       — Ян… — мучительные думы сводили с ума.       И откуда только такие сравнения? Откуда такие образы? Из-за предстоящей свадьбы, или же они засели в его черепушке раньше, просто не смели вылезать?       Столько они пережили плохого, столько хорошего… Какая крепкая дружба, какие крепкие чувства. Оба дурака, с дурными сердцами. Оба страдали от смуты душевной.       — Индро, — не позволил провалиться в глубокую темень этот тихий зов.       Голос Птачека был сладким мёдом в целой бочке дёгтя. Был тонкой веткой, которая спасала от засасывания в болото.       Неясным, но полным обожания взором разглядывал его Ян, желая продолжения.       Индро ведь остановил руку, перестал двигать по горячей плоти, плотно прижатой друг к другу.       Почему бы не позволить провалиться в «сейчас», в «настоящее». И не думать о том страшном «потом» в «будущем».       Индро глубоко, развязно запустил язык в чужой рот, вырвал из горла еще пару стонов, и отлип от груди Яна. Руки подхватили пана под ягодицы, разместили их на своих бедрах.       Открытый, горячий, Ян лежал под ним, не прекращая попыток дотянуться до груди, царапнуть кожу.       Желал сократить расстояние, был недоволен пустотой, образовавшейся между ними.       Индро двинул бёдрами. Глубоко, резко, заставив Птачека лишиться дыхания. Распробовал, удовлетворённо кивнул. И стал наращивать темп.       Поменялось совсем немногое, он так же использовал ладонь, так же двигал ею, помогая и себе и Яну.       Вся соль была в позе, в том, как Птачек метался по куртке, страшась посмотреть прямо в глаза Индро. Потому что, если посмотрит — никогда не забудет эту картину.       Индро прекрасно понимал, как выглядит со стороны и пользовался этим.       Он словно неистово вбивался в его тело. Словно между ними и впрямь происходило самое настоящие соитие.       Они казались единым целым. Один продолжением второго.       Индро знал лишь по пошлым стишкам, да колким шуткам, как происходит это у двух мужчин. Знал немного, но достаточно, чтобы понимать, что сейчас это невозможно было провернуть.       Но воображению знания не мешали.       Пошлые шлепки, мокрые звуки. Всё казалось слишком настоящим, слишком серьёзным.       Как было бы узко внутри Яна, как сжимал бы он его естество, не позволяя выйти. Они бы сделали это в его дорого обставленной спальне, сделали бы при свечах, и Индро не пропустил бы ни единого его взгляда, ни одной его эмоции. Слушал бы стоны, глядел бы в закатившиеся глаза.       Может быть, когда-нибудь? Может быть, они бы могли…       Индро нервно сглотнул, понимая, что долго не продержится. И судя по хватке Яна, сжимающей его бедро, тот тоже был близок к развязке.       Перехватив ладонь Птачека, Индржих сплел пальцы вместе, и завёл образовавшийся замок над головой Яна.       Опять склонился, опять поцеловал, пытаясь выразить в этом поцелуе всё то, что не могли сказать слова: обещание быть рядом всегда, каждое мгновение жизни, которая целиком и полностью принадлежала господину. Ян стал для Инжриха целым миром, его убежищем и его смыслом. Высушенный местью, искорёженный обидой, покромсанный злобой Индро хотел наполниться ещё хоть чем-то, ещё хоть как-то.       И Птачек, сверкая золотистым оперением, помог ему выбраться из уныния, помог незаживающей ране закрыться коркой.       Оставил рядом, наполнил его блёклое существование смыслом большим, чем убийство убийц.       Мышцы напряглись, а бёдра свело судорогой. Он толкнулся последний раз, орошая тёплым семенем живот и грудь Птачека.       Руку не убрал, по пульсации в ладони сразу понял, что Ян его скоро догонит, поэтому продолжил ласку, покрывая панскую шею быстрыми, не оставляющими следов поцелуями.       Птачек согнулся, глубоко и рвано вдохнул. До боли сжал ладонь Индржиха своей, заломанной над головой, и с глухим стоном кончил следом.       Его грудь ходила ходуном, пока он лениво наблюдал, как Индро ложится рядом, как проводит пальцами по его оголённому бедру.       — Чёрт, Индро, не мог спустить на траву что ли? — высказал тихую претензию Ян, ища взглядом, чем же можно было вытереться.       Стало неловко. Волшебный момент начал крошиться, как старая стена с отходящей краской.       — …Прости, сейчас, минутку, — Индро тут же засуетился.       Для себя он встать поленился, для Яна — полениться не смел.       Бинты, спрятанные у Сивки в седле, совсем скоро стали непригодными к использованию, вымазанные вязкими следами.       И пока Индро старательно ухаживал за Птачеком, Птачек глядел на звёздное полотно и серебристую луну, наблюдающую за ними с неба. Индржих знать не хотел, но точно знал, что это — не просто любование красивыми видами. Ян думал. Размышлял. И заставлял Индро этим изрядно понервничать.       Они молча улеглись вдвоём, так же молча прижались друг к другу и без договоров провалились в глубокий сон.       Утро не стало для Индржиха продолжением ночной сказки. Не стало подтверждением преодоления нового рубежа их отношений. Он проснулся один, замёрзший и затекший.       Перед ним на поваленном бревне Ян следил за костром, помешивая в котелке кипящую кашу. Одетый, прихорошенный, — насколько это было возможно в лесу, — и со скучающим выражением лица. Спокойный до безобразия, сдержанный до зубного скрежета, до желания схватить за плечи и потрясти.       Барбос лежал в его ногах, вертя головой от налетевшей мошкары. Иногда Ян кидал ему куски сырого мяса, и он ловил, благодарно вертя хвостом.       Индро всё больше и больше казалось, что всё, что произошло под луной было просто сном, тем, что ночь насмешливо забрала с собой. Игрой воображения. Несуществующим, ненастоящим.       — Проснулся, наконец? — заметив краем глаза копошение, Ян повернулся к Индро.       Контур длинного носа, в очередной раз важно вздёрнутого, подсвечивался солнечными лучами золотым. Ян смотрел на него всего немного, а затем вернулся к своей работе.       — Твой ловчий наверняка тебя заждался, — как между делом бросил Птачек.       Ещё только отходя от сновидений, хотя вообще-то он их и не видел толком, Индро проморгался. Затем потёр лицо, заправил за уши волосы. Попытался придать себе человеческого вида, убрать грязь из уголков глаз.       Помыться бы…       Немного посмаковал слова Яна, попробовал уловить их скрытый смысл.       — Что?... — и не придумал ничего лучше самого стандартного вопроса.       Лицо Яна искривилось. Всё-таки Птачек был прав, он был простым, деревенским парнем. И в таких тонкостях, как двойное дно разговоров плавал так же, как в воде — очень плохо.       — Что «что»? Разве не тебе велено меня арестовать? Или убить, если что-то пойдёт не так? — голос Яна не был злым или обиженным, сказал он это в своей обыденной саркастической манере.       Индржих сел на собственный гамбезон. Протёр лицо уже двумя руками.       Не мог понять, что происходит. Не мог знать, что говорить. Глазами полными искреннего удивления он посмотрел на Птачека, пытаясь выудить из него хоть что-нибудь в пояснение.       Как же так, сначала первым на него бросается, а теперь делает вид, что ничего не было?       Впрочем, на Яна непонимание Индро подействовало как нельзя лучше. Он цокнул языком, перестал мешать сто раз перемешанную кашу, и раздражённо провозгласил:       — Ну что ты смотришь, как пёс? — свой вопрос он подкрепил всплеснутыми руками. — Жалостливо и просяще, аж жуть берёт. Вставай, говорю. Ещё немного задержишься, и тебя искать пойдут. И не дай Бог найдут моё убежище между делом. Ты не представляешь, сколько сил я вложил в его создание.       Индро не без труда встал, осматриваясь вокруг: его одежду, хаотично разбросанную, никто не прибрал. Никто и не думал о нём заботиться. Никто не накрыл его одеялом, не спас от холода, от укусов насекомых.       В сердце прожгли дыру, через которую сквозняком вылетали вчерашние мысли, чувства, несказанные слова.       Ничего из произошедшего не имело смысла, не несло значимости.       Для Яна это было сущим пустяком. Всего лишь забавой. Помощью от скуки в одиноком лесу.       Ещё сильнее захотелось умыться. Снять кожу и как следует растереть с мылом руками.       Индро поколебался, как от ветра перед обрывом, и встал. Что ж, если Ян так настаивает, он может и прыгнуть.       В одном исподнем собирать вещи было опытом новым. Словно он несчастный любовник, которому нужно было побыстрее убраться до прихода мужа.       А Ян продолжал ничего не говорить, ничего не делать. Старался не смотреть на Индро лишний раз.       И Индро принял это, выковал заплатку на сердце, вбил её точечными ударами под ритмичный свист. Натянул доспехи, слой за слоем, подозвал и Сивку и Барбоса.       Даже когда он оседлал коня, Ян не бросил на него и взгляда.       — Значит, это всё? — горечь наполнила горло вместе с этим вопросом, но Индро не мог не спросить чего-то настолько важного.       — Увидимся на свадьбе, Индро, — протянул Ян, — И не думай, что я не справлюсь сам.       — Мне нужны доказательства твоей смерти, — сухо заметил Индржих, потянув Сивку за узду, — Чтобы никто больше тебя не искал.       Ян помедлил перед тем, как встать, скованно провел по шее к линии волос. После вскочил, хлопая ладонями друг о дружку, оттряхивая несущественную для таких усилий грязь.       — Возьмёшь мой набор инструментов, — после долгих поисков, Ян протянул ему вещь, которой он растерзывал подстреленную дичь, — Этого должно хватить. Ну, а я, само собой, перейду на другое место. Не…дурак же я.       И то, что его голос надломился, что он не смог спрятаться за мнимым превосходством, дало Индржиху шанс узнать больше, надавить, вскрыть то, что Ян прятал в недрах души:       — И… кто же мы друг для друга? — робкий вопрос Индро задал тихо, но по дрожи, с которой спина Яна вытянулась, было понятно, что его услышали.       Передав подачку, Ян качнул головой. Заправил за ухо прядь светлых волос, и как приговор отчеканил:       — Господин и его подчинённый, Индро. Кто же ещё.