Часть 1

      Ветер свистел в щели старой рамы, заставляя Ханина плотнее кутаться в поношенный кардиган Джисона. Запах альфы, уже едва уловимый, смешанный с пылью и его собственным, омежьим, всё равно был здесь. Был домом. Ханин прижал нос к воротнику, глубоко вдохнув, пытаясь уловить ускользающее ощущение безопасности. Вечер выдался холодным, осенним, таким же серым, как и его настроение последние недели. Что-то витало в воздухе между ним и Джисоном – невидимая стена, которую Ханин безуспешно пытался разрушить лаской, заботой, молчаливыми вопросами во взгляде. Альфа отмахивался: усталость, работа, стресс. Ханин верил. Или хотел верить.       Он допивал остывший чай, разглядывая огни соседних домов, прокручивая в голове список дел на завтра. Стирка. Позвонить в ЖЭК насчёт батареи. Забрать вещи из химчистки… Внезапный луч фар, скользнувший по стене, заставил его вздрогнуть. Джисон? Но альфа предупредил – задержится на встрече с инвесторами. Ханин подошёл к окну и отодвинул край занавески.       Чёрный внедорожник Джисона стоял у тротуара, под фонарём. Двигатель был заглушен. Ханин улыбнулся про себя – значит, всё же смог вырваться пораньше. Он уже собрался отойти, чтобы встретить мужа в дверях, как движение в салоне приковало его взгляд.       Два силуэта. Ближе к водителю. Не просто сидели. Они слились в поцелуе. Страстном, жадном, не оставляющем сомнений. Рука Джисона впилась в волосы другого человека. А тот… Ханин узнал его сразу, даже в полутьме, даже сквозь запотевшее стекло. Минхо. Альфа. Их друг. Лучший друг Джисона, который всегда улыбался Ханину, хлопал по плечу, приносил вино по праздникам. Который знал их историю с самого начала.       Весь воздух вырвался из лёгких Ханина. Сердце не просто замерло – оно разорвалось на тысячи острых осколков, которые тут же впились куда-то глубоко внутрь, в самое нутро. В живот. В горло. В виски. Всё тело налилось свинцом, стало чужим, недвижимым. Он не мог оторвать взгляда. Не мог дышать. Мир вокруг потерял цвет и звук. Остались только они: Джисон и Минхо в тесном салоне машины, их сплетённые фигуры под тусклым светом уличного фонаря, их поцелуй, который длился вечность.       Комок подкатил к горлу, горький, жгучий. Ханин судорожно сглотнул. Руки, всё ещё державшие кружку, задрожали так, что чай расплескался на кардиган. Он не почувствовал горячего. Не почувствовал ничего, кроме ледяного вакуума внутри и жгучего стыда снаружи. Стыда за то, что он стоит здесь, подсматривает, как его жизнь разбивают вдребезги. Как его альфа, его полу-душа, его всё, предаёт его с тем, кого они оба называли другом.       Джисон отстранился, сказал что-то, улыбнулся той своей улыбкой, которую Ханин считал своей личной привилегией. Минхо рассмеялся в ответ, легонько толкнув альфу в плечо. Знакомый, дружеский жест. Предательский. Они выглядели… счастливыми. Лёгкими. Такими, какими Ханин и Джисон не были уже давно.       Дверь пассажира открылась. Минхо выпрыгнул, поправил куртку. Снова что-то сказал, махнул рукой. Джисон ответил тем же, завёл двигатель. Машина тронулась, повернула за угол и исчезла. Минхо постоял секунду, засунув руки в карманы, и неспешно зашагал в противоположную сторону, насвистывая. Как будто ничего не произошло. Как будто он не разнёс семью Ханина в щепки за пять минут.       Ханин отшатнулся от окна, как от раскаленной плиты. Кружка выскользнула из онемевших пальцев и с глухим стуком разбилась о пол, разбрызгивая остатки чая по линолеуму. Он не обратил на это внимания. Не услышал. Он стоял посреди кухни, в кардигане, пахнувшем им, и смотрел на свои руки. Они были пусты. Как и он сам. Внутри была только всепоглощающая, оглушающая тишина. Тишина после взрыва.       Потом пришла волна. Волна такого всесокрушающего горя, такой невыносимой боли и унижения, что Ханин схватился за край стола, чтобы не рухнуть. Горло сжал спазм, но крик не вырвался. Вырвался лишь сдавленный, животный стон, больше похожий на предсмертный хрип. Слёзы хлынули сами, горячие, обжигающие, стекая по щекам и капая на воротник кардигана, впитываясь в ткань, несущую запах предателя.       Он упал на колени среди осколков фарфора и холодного чая. Острые края впились в кожу сквозь тонкую ткань пижамы, но боль была ничто по сравнению с адом внутри. Он обхватил себя руками, пытаясь сдержать дрожь, которая выворачивала его наизнанку.       — Нет…. Нет, нет, нет… – шептали губы, но разум уже знал правду. Знать и принять – были разными вещами.       Ключ щёлкнул в замке. Шаги в прихожей. Лёгкий свист – Джисон был в хорошем настроении.       — Ханин? Я дома! — голос альфы звучал так же, как всегда. Тепло. Привычно. Лживо. — Что это? Ты разбил кружку?       Джисон появился в дверях кухни. Увидел Ханина на полу, среди осколков и лужицы чая, в слезах, дрожащего. Его лицо выразило искреннее удивление и мгновенную обеспокоенность.       — Боже, милый! Что случилось? Порезался? — Джисон бросился к нему, опускаясь на колени, не обращая внимания на осколки. Он потянулся, чтобы обнять омегу, прижать к себе.       Запах. Его альфий запах. И другой. Тонкий, но отчётливый шлейф чужого альфиного аромата – пряный, древесный, минховский – смешался с родным. Ханин замер. Его тело напряглось до предела, как струна. Тошнота подкатила новой волной, сильнее прежней. Инстинкт омеги кричал: Чужой! Чужой на моём альфе!       — Не трогай меня! — хриплый, надорванный крик вырвался прежде, чем Ханин осознал это. Он рванулся назад, отшвырнув руку Джисона с такой силой, что альфа потерял равновесие и сел на пол. — Не подходи! Не смей меня трогать!       В глазах Джисона мелькнул шок, сменившийся растерянностью, а затем – холодной, настороженной тревогой. Он медленно поднялся, отряхивая ладони от невидимых осколков. Его взгляд скользнул по разбитой кружке, по луже чая, по лицу Ханина, искажённому болью и ненавистью.       — Ханин… что… что это? — спросил он тихо, но в голосе уже не было тепла. Была осторожность хищника, почуявшего опасность.       Ханин поднял на него глаза. Слёзы всё текли, но теперь в них горел не только ужас, но и ярость. Глубокая, первобытная, разрушительная ярость омеги, чью связь порвали, чьё доверие растоптали.       — Я видел, — прошипел он, голос дрожал, но слова резали воздух, как лезвия. — Я видел тебя… с Минхо. В машине. Только что.       Мгновенная бледность покрыла лицо Джисона. Его рот чуть приоткрылся, но ни звука не последовало. Он просто стоял, глядя на Ханина, и в его глазах мелькнуло всё: паника, стыд, страх… и что-то ещё. Что-то похожее на обречённость. Он не стал отрицать. Он не смог.       Молчание между ними стало густым и тягучим, словно кровь. Оно заполнило всю кухню, давя на уши, на грудь. Ханин смотрел на человека, которого любил больше жизни, и видел чужака. Видел ложь последних недель. Видел их дружбу, их доверие, их связь, разорванную в клочья одним поцелуем под уличным фонарём.       Осколки кружки лежали на полу. Осколки их жизни – в его сердце. И Ханин понял, что самое страшное только начинается. Начинается долгая, тёмная ночь боли, в которой он должен был найти не просто выход, а самого себя. Себя, способного когда-нибудь, возможно, посмотреть на эти осколки и не захлебнуться ненавистью. Но до этого было бесконечно далеко. Сейчас была только эта кухня, запах чужого альфы на его муже, и всепоглощающая, бескрайняя пустота.