Часть 2

      Тишина после его слов была оглушительной. Гуще пыли, тяжелее свинца. Она впивалась в уши, давила на грудную клетку, заставляя Ханина судорожно ловить ртом воздух, которого всё равно не хватало. Он смотрел на Джисона, а видел незнакомца. Незнакомца с бледным, окаменевшим лицом, на котором застыли паника и… стыд. Стыд, который был хуже любой бравады, любой попытки отпираться. Это было признание. Молчаливое, но безоговорочное.       Запах. Этот проклятый, смешанный запах – родной, альфий, джисоновский и чужой, наглый, минховский – висел в воздухе между ними, как ядовитый газ. Он въелся в кожу Джисона, в его одежду, в волосы. Он проникал в ноздри Ханина, вызывая новый приступ тошноты, такой сильный, что омега сглотнул слюну, боясь опозориться ещё больше.       — Ханин… — Джисон сделал шаг вперёд, рука инстинктивно потянулась, как бывало всегда, когда Ханину было плохо. Но теперь этот жест был осквернением.       — Не подходи! — Ханин выдохнул хрипло, отползая назад по линолеуму, чувствуя острые осколки кружки под ладонями. Боль была ничто. Абсолютное ничто по сравнению с адом внутри. — Ты… ты пахнешь им. Ты пахнешь Минхо, — каждое слово резало горло, как битое стекло. — Как ты мог? С ним? С другом?       Джисон замер. Его рука опустилась. В глазах мелькнула мука, искренняя и глубокая. Но Ханин уже не верил. Не верил ничему, что видел на этом лице. Вся их жизнь, всё доверие, все «навсегда» – рассыпались в пыль за те мгновения, что он наблюдал за поцелуем в машине.       — Это… это не было запланировано, — начал Джисон, голос глухой, сдавленный. — Мы выпили после встречи…. Говорили…. Одна глупость привела к другой… Я не хотел… Я не хотел тебя ранить, Ханин, клянусь…       «Не хотел ранить». Слова отскакивали от сознания Ханина, как горох от стены. Пустые. Бессмысленные. Как можно не хотеть ранить, целуя другого? Как можно не хотеть, зная, что однажды правда вылезет наружу? Зная, что омега чувствует?       — Сколько? — вырвалось у Ханина. Вопрос прозвучал неожиданно даже для него самого. Тускло, без интонации. — Сколько раз?       Джисон отвёл взгляд. Его челюсть напряглась. Молчание затянулось, став ещё одним ножом в сердце Ханина. Каждая секунда тишины была ответом хуже самого страшного признания.       — Несколько… — альфа прошептал, наконец, глядя куда-то мимо него, в тёмный угол кухни. — Несколько недель.       Несколько недель. Слова повисли в воздухе, обретя чудовищный вес. Несколько недель лжи. Несколько недель, когда он, Ханин, чувствовал эту стену, эту отстранённость, и списывал на работу, на усталость. Несколько недель, когда Джисон приходил домой, пахнущий чужим альфой, и целовал его, Ханина, в лоб. Когда он ложился в их постель, неся на себе следы другого.       Волна отвращения, горячее и сильнее тошноты, захлестнула Ханина. Он резко вскочил на ноги, игнорируя боль в коленях, игнорируя осколки, хрустевшие под подошвами. Ему нужно было уйти. Сейчас же. Подальше от этого запаха. От этого человека. От этой кухни, где их жизнь только что закончилась.       — Куда ты? — Джисон бросился за ним, блокируя выход из кухни. В его глазах снова мелькнула паника, теперь уже отчаянная. — Ханин, подожди! Пожалуйста, давай поговорим! Я объясню…       — Объяснишь что? — Ханин закричал, голос сорвался на визгливую ноту. Вся накопленная боль, унижение и ярость вырвались наружу. — Что это «просто так вышло»? Что ты «запутался»? Что я чего-то недодал? Что Минхо… лучше? Интереснее? Альфинее?! — Последнее слово он выплюнул с такой ненавистью, что Джисон отшатнулся. — Отойди. Отойди от меня, Джисон. Я не могу… Я не могу дышать одним воздухом с тобой сейчас.       Он попытался прорваться, оттолкнув альфу плечом. Джисон уступил, но не отступил далеко, следуя за ним по пятам в узкий коридор.       — Пожалуйста, не уходи! — в голосе Джисона звучала мольба, настоящая, отчаянная. Та, от которой раньше сердце Ханина таяло. Теперь оно было куском льда. — Я всё исправлю! Я порву с ним! Никогда больше… Я люблю тебя, Ханин! Только тебя!       «Люблю». Это слово, произнесённое сейчас, этим голосом, пахнущим Минхо, было самым страшным оскорблением. Ханин остановился у двери в спальню, дрожа всем телом. Любовь? Любовь так не предают. Любовь не пахнет чужим.       — Ты опоздал, — прошептал он, не оборачиваясь. Голос был тихим, но в нём слышалось что-то окончательное. — Твоя любовь… пахнет изменой. И этот запах… он повсюду. Он на тебе. В нашем доме. Во мне.       Он толкнул дверь в спальню и захлопнул её за собой, не пытаясь запереть – сил не было. Он прислонился к холодному дереву, закрыв глаза, пытаясь заглушить стук собственного сердца, готового вырваться из груди. Снаружи послышался глухой стук кулака о дверь, приглушенный голос Джисона, что-то умоляющий, объясняющий. Ханин не слушал. Звуки доносились, как сквозь толщу воды.       Он открыл глаза. Их комната. Их кровать, где они спали, обнявшись. Его тумбочка с книгой, которую он не дочитал. Фотография на стене – они на пляже, счастливые, загорелые, Джисон смеётся, обнимая его за плечи. Ханин подошёл к шкафу, механически открыл дверцу. Его вещи. Не много. Джисон всегда зарабатывал больше, покупал ему одежду, но Ханин предпочитал простые, удобные вещи. Он достал старый, потёртый спортивный рюкзак, который брал в походы ещё до их знакомства.       Начал складывать. Механически. Бездумно. Майки. Носки. Нижнее бельё. Зубная щётка. Лекарства от головной боли, которые он принимал всё чаще последнее время. Теперь он знал причину этих болей. Каждый предмет, попадавший в рюкзак, казалось, отрывал кусок от его прошлой жизни. От того Ханина, который верил, что его любят, что его связь с альфой нерушима. Этот Ханин умер на кухне, на коленях среди осколков фарфора и иллюзий.       Дверь тихо приоткрылась. Джисон стоял на пороге, прислонившись к косяку. Он не пытался войти. Он просто смотрел. Его лицо было серым, опустошённым. Следы слёз (настоящих? фальшивых?) блестели на щеках в слабом свете ночника.       — Куда ты пойдёшь? — спросил он хрипло. — У тебя никого… кроме меня.       Это было правдой. Ханин приехал в этот город ради Джисона. Его собственная семья была далеко, отношения с ними натянутые из-за его выбора омеги. Друзья… общие друзья. Друзья, которые знали и Джисона, и Минхо. Кому он мог поверить? Кто примет его сторону? Мысль о том, чтобы идти к кому-то, объяснять, видеть жалость или недоверие в глазах – была невыносима.       — В хостел. В мотель. Под мост, — ответил Ханин, не глядя на него, запихивая в рюкзак свитер. Его руки дрожали, но движения были точными. — Куда угодно. Лишь бы не здесь. Лишь бы не пахнуть тобой.       Он почувствовал, как Джисон вздрогнул от его слов. Хорошо. Пусть болит. Пусть почувствует хотя бы миллионную долю той боли, что разрывает Ханина изнутри.       — Возьми… возьми деньги, — Джисон сунул руку в карман, достал кошелёк и протянул пачку купюр. — Пожалуйста.       Ханин, наконец, поднял на него глаза. Взгляд был пустым. Без ненависти, без слёз. Просто пустота.       — Твои деньги пахнут им тоже, — произнёс он ровно. — Оставь их. Мне не нужно ничего твоего. Ничего.       Он застегнул рюкзак, перекинул его через плечо. Вес был ничтожным. Вес его жизни теперь был ничтожным. Он прошёл мимо Джисона, стоявшего, как истукан, с деньгами в руке, не глядя на него и не прикасаясь. В прихожей он натянул свои старые кроссовки, не завязывая шнурки.       Перед выходом он остановился. Его взгляд упал на вешалку, где висел тот самый кардиган Джисона. Тот, в котором он кутался вечером, чувствуя себя защищённым. Он снял его. Ткань была мягкой, знакомой. Он поднёс к лицу, глубоко вдохнул. Остатки родного запаха, почти перебитые ненавистным шлейфом Минхо. И ещё – запах его собственных слёз, впитавшихся в воротник.       Он бросил кардиган на пол. Прямо у порога. Символ сброшенной защиты. Сброшенной любви. Сброшенного доверия.       — Ханин… — голос Джисона за его спиной был полон отчаяния. — Я… я не знал, что это так… Я не думал…       Ханин не стал слушать оправданий. Он не стал оглядываться. Он открыл входную дверь и шагнул в холодную, тёмную осеннюю ночь. Воздух снаружи был влажным, пах прелыми листьями и городской пылью. Он был чужим. Но он не пах Джисоном. И не пах Минхо. Он сделал шаг. Потом другой. Улица была пустынна. Фонари отбрасывали длинные, дрожащие тени. Куда идти? Он не знал. Знаний не было. Была только всепоглощающая пустота и ледяной ветер, пробирающий насквозь его тонкую футболку. Он шёл, не чувствуя ног, не чувствуя холода, неся на спине жалкие остатки своей прежней жизни в потёртом рюкзаке. Он шёл прочь. Прочь от дома. Прочь от любви. Прочь от человека, который был его всем и стал его ничем.       Позади, в освещённом окне их кухни, маячила тёмная фигура. Джисон смотрел ему вслед. Ханин не видел этого. Он не видел ничего, кроме тёмной дороги впереди. Дороги, по которой ему предстояло идти одному, неся в груди осколки разбитого сердца и невыносимый вопрос: как жить дальше, когда единственное, что ты хотел – это жить с ним?