Часть 4

      Свет в кризисном центре для омег был слишком ярким. Люминесцентные лампы, гудя, мерцали под потолком, отбрасывая резкие тени и подчёркивая дешевизну побелки на стенах. Воздух пах дезинфекцией, дешёвым стиральным порошком и чем-то неуловимо чужим – смесью множества омежих запахов, подавленных, несчастливых. Ханин сидел на краешке жёсткой койки в углу общей спальни – на восемь человек, но пока было занято только три места – сжимая в руках пластиковый стаканчик с тепловатым чаем. Его выдали вместе с комплектом белья – грубое, постиранное много раз – и гигиеническим набором (минимум самого необходимого).       — Добро пожаловать в «Гнездо», — сказала ему утром социальная работница, бета с усталыми, но добрыми глазами. — Здесь безопасно. Правила простые: уважение, чистота, никаких альф на территории после 8 вечера. Курилка во дворе. Питание в столовой по расписанию. Документы оформим позже.       Безопасно. Ханин оглядел комнату. Металлические кровати, тумбочки с заедающими ящиками, на стене – плакат о правах омег, потрёпанный по углам. Безопасно от Джисона? От Минхо? Да. От самого себя? Нет. Боль, холодная и тяжёлая, как камень, всё ещё сидела в груди, приглушённая усталостью и шоком от нового места, но не ушедшая. Она просто притаилась.       Первое утро было чередой механических действий: завтрак в шумной столовой (каша безвкусная, но горячая; он съел две ложки, остальное отдал хрупкому омеге с синяком под глазом), беседа с психологом (короткая, поверхностная – «выговоритесь, если хотите»; он не хотел), помощь по кухне (мытьё гигантских кастрюль, от которого немели руки). Физическая работа была спасением. Она заглушала белый шум в голове на пару часов, заполняя пустоту монотонным скрежетом губки по металлу.       Его соседи по комнате были разными. Юный омега, лет восемнадцати, с испуганными глазами кролика – сбежал от насильственного обручения. И женщина, Човон, лет сорока, с усталым, но острым взглядом – ушла от мужа-тирана, забрав двоих детей (пока они были в дневной группе при центре). Они почти не разговаривали с Ханином, чувствуя его ледяную оболочку. И он был этому рад. Любое сочувствие, любой вопрос могли пробить эту хрупкую защиту.       Проблема была в телефоне. Вернее, в его отсутствии. Батарея сдохла в середине дня. А зарядки… зарядка осталась там. В том доме. Вместе с его прошлой жизнью. Мысль о том, чтобы попросить чужую зарядку или найти розетку в холле, вызывала паническое сопротивление. Телефон был его последней связью… с чем? С иллюзией, что кто-то может позвонить? Что Джисон… Нет. Джисон знал, где он. Социальная работница сказала, что кто-то звонил в центр утром, спрашивал о нём. Альфа. Она, следуя правилам, не подтвердила и не опровергла его присутствие, но передала, что «Ханин в безопасности». Этого было достаточно. Или слишком много.       Без телефона он чувствовал себя абсолютно отрезанным. Голым. Уязвимым. Вечером, пока другие смотрели старенький телевизор в холле, Ханин сидел на своей койке и смотрел на мёртвый экран смартфона. Обои – синий фон. Пустота. Как у него внутри. Но в этой пустоте теперь зияла дыра, куда раньше входили сообщения, новости, смешные картинки… иллюзия связи с миром.       — Проблемы? — тихий голос заставил его вздрогнуть. Човон стояла рядом, держа в руках зарядное устройство с несколькими насадками. — Вижу, у тебя Samsung. Попробуй мою, вдруг подойдёт?       Ханин инстинктивно сжал телефон в руке, словно это была последняя ценность. Он хотел отказаться. Резко. Но взгляд Човон был не любопытным, а… понимающим. Устало-понимающим. Она не лезла в душу. Просто предлагала решение практической проблемы.       — Спасибо, — прохрипел он, голос звучал чужим от долгого молчания. — Я… не уверен.       Одна из насадок подошла. Чудо. Маленькое бытовое чудо. Красный индикатор на телефоне замигал, как крошечное сердце. Ханин почувствовал нелепое облегчение.       — Первые дни – самые дерьмовые, — сказала Човон просто, садясь на соседнюю койку, но не приближаясь. — Голова кругом, мир вверх тормашками. Потом… потом просто дерьмово. Но уже по-другому, — она закурила воображаемую сигарету, глядя куда-то в стену. — Держись за правила. За расписание. За работу по дому. Помогает не сойти с ума. Пока.       Ханин кивнул. Он не был готов к откровениям. Но её слова… они не требовали ответа. Они просто были. Как констатация факта. «Дерьмово. Но уже по-другому». Он не представлял, как это «по-другому» может выглядеть. Его «дерьмово» было всепоглощающим.       Когда телефон набрал достаточно заряда и включился, Ханин почувствовал прилив тревоги. Уведомления. Пропущенные вызовы. Сообщения. Он замер, глядя на экран. Джисон. Несколько пропущенных вызовов. И смс.       От: Джисон (10:15)       «Ханин, пожалуйста, ответь. Мне нужно знать, что ты в порядке. Я схожу с ума.»       От: Джисон (13:47)       «Центр «Гнездо»? Я звонил. Сказали, ты в безопасности. Слава Богу. Пожалуйста, поговори со мной. Хотя бы смс.»       От: Джисон (17:03)       «Я понимаю, что ты ненавидишь меня. ЗАСЛУЖЕННО. Но я не могу просто… отступиться. Не могу не знать. Пожалуйста.»       От: Джисон (19:22)       «Принесу твои вещи. Всё, что захочешь. Или куплю новое. Деньги. Что угодно. Скажи только где и когда. Никаких оправданий. Только… пожалуйста.»       Ханин читал сообщения, и камень в груди сжимался сильнее. Не было злости. Была изматывающая, леденящая усталость. И горечь. Где была эта забота «до»? Где это «не могу отступиться», когда он целовал Минхо? Слова казались пустыми. Театром. Попыткой купить себе облегчение совести.       Он не стал блокировать номер. Не стал отвечать. Он просто… стёр сообщения. Одно за другим. Пустой экран. Синий фон. Пустота. Он положил телефон под подушку, ощущая его тепло и вибрацию, как пульс маленького, ненужного зверька.       Ночь была долгой. Общая комната, храп соседа, шорохи, чужие запахи – всё мешало уснуть. Когда сон всё же приходил, он приносил фрагменты кошмаров: смех Минхо, запах машины, Джисон, тянущийся к нему, но его рука проходила сквозь него, как сквозь дым. Ханин просыпался в холодном поту, сердце бешено стучало, и прислушивался к тишине центра, прерываемой только чьим-то сдавленным плачем вдалеке. Его? Чужой? Не важно.       Утром, после завтрака (опять каша), социальная работница нашла его.       — Ханин? Есть работа. Нужно помочь разобрать гуманитарную помощь в подсобке. Одежду, средства гигиены. Силы есть?       Он кивнул. Работа. Монотонная. Физическая. Спасение.       Подсобка была тесной, заваленной коробками. Пахло пылью и новой тканью. Ханин и ещё один омега, молчаливый парень с татуировкой на шее, начали разбирать коробки, сортировать вещи по полкам: детское, женское, мужское. Ханин взял коробку с пометкой «Мужское, M-L».       Первая вещь – тёмно-синий свитер. Мягкий, качественный. Почти как… Нет. Он резко отшвырнул его в общую стопку. Потом – джинсы. Рубашка в клетку. Носки. Всё новое, с бирками. Чужая щедрость для чужих нужд.       И тогда он нашёл его. В самом низу коробки. Небрежно свёрнутый. Чёрный, с высоким воротником. Кардиган. Почти точная копия того, что он бросил у порога того дома. Только новый. Без запаха Джисона. Без следов его слёз.       Ханин замер, сжимая ткань в руках. Она была мягкой. Тёплой. Защищающей. В его тонкой футболке и старых джинсах, выданных в центре, утром было зябко.       Инстинктивно, прежде чем осознать, что делает, он прижал кардиган к лицу. Глубоко вдохнул. Запах новой шерсти. Ничего больше. Никаких воспоминаний. Никакой боли. Просто… тепло.       Он натянул кардиган. Он был немного великоват, но это было неважно. Тепло разлилось по замёрзшим плечам, по спине. Как слабая, чужая, но реальная защита от холода мира. Он закрыл глаза на секунду. Не было умиротворения. Не было забытья. Камень в груди всё так же давил. Но было… немного меньше холода. Физического холода.       — Идёт? – спросил парень с татуировкой, кивая на коробку.       Ханин открыл глаза. Взял следующую вещь из коробки. Детскую курточку.       — Идёт, – ответил он тихо. Голос всё ещё был чужим, но в нём не было дрожи.       Он продолжал разбирать коробки. Сортировал чужие вещи для чужих жизней. В чужом кардигане. В чужих стенах. С осколками своего разбитого мира внутри. Но ему уже было теплее. На градус. Но теплее.