Часть 3

      Холод встретил его за порогом, как физическая пощёчина. Резкий, влажный, пробирающий до костей ветер ворвался под тонкую футболку, заставив Ханина судорожно сжаться. Он не взял куртку. Его куртка висела в прихожей того дома, рядом с дорогим пальто Джисона. Взял бы – запахло бы им. Всё здесь пахло им: асфальт, редкие прохожие, даже этот противный городской ветер, казалось, нёс частицы их совместной жизни, их лжи.       Он зашагал, не разбирая направления. Ноги двигались сами, унося его прочь от освещённых окон, из которых лился тёплый, жёлтый, чужой свет. Рюкзак, жалкий и лёгкий, болтался на плече, напоминая о ничтожности всего, что он смог унести. Всего, что осталось от него. От Ханина. От того, кем он был до сегодняшнего вечера.       Шум города – гул машин, далёкие гудки, чьи-то смешки из открытого окна такси – обрушился на него лавиной. Он не слышал отдельных звуков, лишь сплошной, оглушающий белый шум. Как будто кто-то вырвал у него из головы фильтр, отделяющий важное от фона. Теперь всё было фоновым шумом. Громким, бессмысленным, болезненным. Его собственные шаги по тротуару сливались с этим гулом, ритмично отстукивая: Пре-да-тель-ство. Пре-да-тель-ство.       Куда? Мысль была тупой, навязчивой. Хостел? Мотель? Под мост? У него в кармане жалкая горсть монет – мелочь, забытая в старых джинсах. Не хватит. Не хватит ни на что. Лишь на бутылку воды, которую он автоматически купил в круглосуточном ларьке, не глядя на продавца, не слыша его вопроса. Вода была ледяной. Он сделал глоток – холод обжёг горло, заставил вздрогнуть. Хорошо. Физическая боль была отдушиной. Она была реальной, в отличие от карусели кошмарных картинок в голове: Джисон… Минхо… их сплетённые фигуры… смех Минхо… запах…       Он остановился у края тротуара, опёршись о холодный фонарный столб. Желудок сжался спазмом. Не от голода. От тошноты. От унижения. Он закрыл глаза, но картинки не исчезали. Они горели на сетчатке ярче уличных огней. Несколько недель. Слова Джисона ударили с новой силой. Несколько недель лжи. Несколько недель, когда он, Ханин, чувствовал эту стену, эту отстранённость, и списывал всё на работу. На усталость. На их кризис, который они «преодолеют». Идиот. Слепой, доверчивый идиот.       Он вдруг вспомнил вечер три дня назад. Джисон вернулся поздно, пахнущий… чем? Дорогим табаком? Кожаным салоном минховой машины? Ханин тогда встретил его у двери, потянулся для поцелуя. Джисон уклонился, пробормотав что-то про усталость и желание сразу в душ. И он, Ханин, поверил. Улыбнулся, проводил в ванную, пошёл греть ужин. Грел ужин, пока его альфа смывал с себя следы другого. Господи.       Чувство собственной глупости, своей наивной веры, было почти невыносимым. Оно смешивалось с гневом – слепым, яростным, направленным и на Джисона, и на Минхо, и на весь мир, и… на себя самого. За что? За то, что был недостаточно? Недостаточно умён, красив, успешен? Недостаточно альфинен для своего же альфы? Мысль о Минхо – уверенном, харизматичном, таком же сильном альфе, как Джисон – вонзилась в сердце новым ножом. Было ли это… сравнением? В чью пользу?       Ноги сами понесли его в знакомый сквер. Тот самый, где они когда-то целовались в первый раз под старым клёном. Где Джисон сказал, что хочет быть с ним «всегда». Ханин опустился на ледяную скамейку под тем самым деревом. Теперь его ветви были голыми, зловеще скрежещущими на ветру. «Всегда» длилось ровно до того момента, пока не подвернулся кто-то «покруче». Кто-то, с кем не надо было играть в семью, заботиться об омеге.       Он сидел, сгорбившись, впиваясь пальцами в колени сквозь тонкую ткань джинсов. Дрожь была уже не только от холода. Она шла изнутри, сотрясая всё тело мелкой, неконтролируемой дрожью. Слёзы давно высохли. Осталась только эта ледяная пустота, разрываемая острыми приступами тошноты и гнева. И белый шум. Всегда этот белый шум в ушах.       Звонок.       Звук вырвал его из оцепенения. Мобильный. Он судорожно полез в карман рюкзака.       Сердце дико заколотилось. Джисон? Может быть… Может быть, он…       На экране горело имя: Минхо.       Ханин замер. Весь мир сузился до этого мерцающего экрана. До имени предателя. Звонок был наглым. Циничным. Как будто ничего не случилось. Как будто он не разнёс жизнь Ханина вдребезги несколько часов назад.       Звонок оборвался. Тишина на секунду. Потом – новый звонок. Упорный. Настойчивый. Минхо. Минхо. Минхо.       Рука Ханина сжала телефон так сильно, что костяшки побелели. Импульс – швырнуть эту вещь об асфальт, разбить вдребезги, уничтожить связь с этим миром лжи. Но… что тогда? Полная изоляция. Полная беспомощность. Он был привязан к этому куску пластика и металла, как к спасательному кругу в бушующем океане боли, хотя круг этот был дырявым и предательским.       Звонок смолк. На экране всплыло уведомление о пропущенном вызове. И тут же – смс.       От: Минхо       «Ханин, привет. Джисон сказал, ты ушёл. Глупости какие. Дай знать, где ты, всё уладим. Не дури. М.»       Ханин прочитал сообщение раз. Потом ещё раз. «Глупости какие». «Всё уладим». «Не дури». Каждое слово было пощёчиной. Оно обесценивало его боль, его крах. Превращало ад, в котором он был, в мелкую «глупость», которую можно «уладить» за чашкой кофе. Как улаживали их с Джисоном? В машине? В офисе? В дешёвом мотеле?       Ярость, горячая и слепая, хлынула через край. Он вскочил со скамейки, задыхаясь. Его пальцы бешено задвигались по экрану.       От: Ханин       «УЛАДЬ ЭТО. УБЕРИСЬ НАХРЕН ИЗ МОЕЙ ЖИЗНИ. И СКАЖИ СВОЕМУ ЛЮБОВНИКУ – Я ЕГО ВИДЕЛ. ВИДЕЛ ВСЁ. ПАДАЛЬ.»       Он отправил сообщение, чувствуя, как трясутся руки. Не от страха. От бессильного гнева. От осознания, что даже эти яростные слова ничего не изменят. Минхо отмахнётся. Джисон… Джисон, наверное, уже знает. Сидит в их – в своём – доме и решает, как теперь «улаживать» ситуацию с истеричным омегой.       Телефон завибрировал снова. Снова Минхо. Ханин с диким остервенением нажал на кнопку блокировки, затем долго тыкал в настройки, пока не нашёл нужное меню. Заблокировать номер. Готово. Тишина. Вернее, снова только белый шум города и бешеный стук собственного сердца.       Он снова опустился на скамейку, внезапно обессиленный. Гнев ушёл, оставив после себя ещё большую пустоту и стыд. Стыд за свою истерику в сообщении. За свою беспомощность. За то, что сидел здесь, на холоде, а Минхо, наверное, уже звонил Джисону, и они вместе посмеивались над «истеричкой».       Он посмотрел на свои руки. Пустые. Он вспомнил свои ладони, лежавшие на животе всего пару месяцев назад, когда он так наивно мечтал… Нет. Не сейчас. Нельзя об этом сейчас. Это убьёт его окончательно.       Ему нужно было место. Хоть какое-то укрытие от этого ветра, от этого мира, от самого себя. Он вспомнил крошечную круглосуточную библиотеку в старом районе, куда они иногда заходили с Джисоном в дождливые дни. Там было тихо, тепло и… бесплатно.       Дорога заняла вечность. Ноги стали ватными. Холод въелся в кости. Библиотека оказалась открыта. За стойкой дремала пожилая женщина. Ханин проскользнул внутрь, стараясь не шуметь. Запах старой бумаги, пыли и слабого аромата лаванды от саше на полках обволок его, странно успокаивая. Здесь не пахло Джисоном. Не пахло Минхо. Пахло временем и забвением.       Он нашёл самый дальний угол в зале периодики, опустился в глубокое, потрёпанное кресло и закутался в свой тонкий свитер. Физическое истощение взяло верх. Глаза слипались. Белый шум в ушах начал стихать, заменяясь гулом кровотока и собственным неровным дыханием. Он не хотел спать. Боялся снов. Но тело отказалось слушаться.       Он снова стоит у окна. Машина. Сплетённые тени. Смех Минхо. Он бежит вниз, по лестнице, но ноги вязнут. Он кричит, но звука нет. Потом он в их спальне. Джисон поворачивается. Но это не Джисон. Это Минхо. Улыбается. Говорит: «Глупости какие, Ханин. Не дури». И тянется к нему. Ханин отшатывается, падает…       Он проснулся от собственного всхлипа. В горле стоял ком. Вокруг было тихо. Библиотека была почти пуста. Старушка за стойкой мирно читала книгу. На улице светало – серый, безрадостный рассвет окраинного утра.       Он провёл рукой по лицу. Кожа была влажной. От слёз? От пота? Не важно. Он пережил ночь. Первую ночь после Конца Света. Он был жив. Дышал. Его сердце, разбитое на тысячи острых осколков, всё ещё билось где-то глубоко внутри, под грудой льда и пепла.       Он достал телефон. Разблокировал. Ни пропущенных звонков. Ни новых сообщений. Только время: 6:47. И обои – их старая фотография на море, где они оба смеются, обнявшись. Ханин быстро сменил обои на стандартный синий фон. Пустота. Как у него внутри.       Он зашёл в браузер. Дрожащими пальцами набрал в поиске: «Дешёвые хостелы рядом». «Ночлежки». «Помощь омегам в кризисной ситуации». Мир не рухнул окончательно. Он просто стал другим. Чужеродным. Враждебным. И Ханину предстояло в нём выжить. Шаг за шагом. День за днём. С осколками вместо сердца и белым шумом вместо прошлого. Первая ночь закончилась. Начинался первый бесконечно долгий день его новой, одинокой жизни.