Не Малфой.

Ночь дышала ровно. В доме на Гриммо, 12, всё давно затихло — часы тикали, занавески колыхались от сквозняка, где-то в подвале скрипели трубы. Джинни спала, свернувшись калачиком под пледом, прижав руку к груди, как будто держала во сне что-то хрупкое. Гарри лежал рядом. С открытыми глазами. Сон не шёл. Не пришёл и не собирался. Он смотрел в потолок, считал вдохи. Вспоминал лица. И каждый раз, когда глаза почти закрывались, в голове всплывала фраза: “Мы собрали список.” Словно предлагать зачать ребенка с кем-то — нормально. Словно в том списке не фамилии нуждающихся в помощи людей, не последние из благородных родов, а продукты.  Гарри встал очень тихо, чтобы не разбудить Джинни, и вышел из спальни босиком, не включая света. На кухне всё оставалось, как было. Даже свеча догорала на столе — она будто ждала. Список лежал там, где его положили. Гарри опустился на стул. Развёрнул. И начал читать. Фамилии были выписаны каллиграфически, будто заклинания. Некоторые — знакомы, другие — забыты, третьи — вообще не вызывали никаких воспоминаний. Макмиллан, Август. Омега. Селвин, Кассандра. Бета. Гринграсс, Дафна. Омега. Розье, Тома. Омега. Яксле, Доминик. Омега. … Малфой, Драко Люциус. (единственный живой наследник благородного рода Малфой-Блэк, омега). Гарри застыл. Словно кто-то выстрелил, не издав звука. Фамилия, которую он знал слишком хорошо. Имя, которое всегда звучало, как упрёк. Он не удивился — не по-настоящему. Все знали, что Малфой — омега, холёный сынишка Люциуса Малфоя. Это не было тайной, не было откровением. Но увидеть его в этом списке, на этом пергаменте, здесь, рядом с теми, кто униженно ждал, — это было… Неправильно. Он помнил, как Сириус в одной из своих редких, трезвых ночей рассказывал: — Нарцисса — моя кузина. Значит, и её мальчишка — мне почти племянник. Противный, конечно. Упрямый. Но чистая кровь Блэков. Умрёт за неё, если прижмёт. Гарри тогда только фыркнул. А теперь… Теперь на пергаменте — ровно это. Кровь. Чистота. Противный мальчишка. Наследник. Он закрыл глаза. Медленно. Слишком медленно. Сердце стучало как-то криво, не в ритм. В горле было сухо. Руки — холодные. Он не знал, что именно вызвало такую реакцию. Имя? Факт? Само осознание, что да, этот человек теперь возможен. Возможен — для него? Для чего? Чтобы воспользоваться ситуацией Малфоев и воспользоваться Драко? От одной мысли об этом его тошнило чуть сильнее, чем он ожидал. Но, тем не менее, правда была очень горькой и звучала она так — Драко Малфой теперь для него возможен. Он скомкал край свитка, потом расправил. Аккуратно. Словно не имел права мять. — Хватит, — прошептал Гарри в темноту. Он потушил свечу, вернулся в спальню, лёг рядом с Джинни, которая так и не проснулась. Повернулась к нему во сне, прижалась носом к его плечу. Гарри не обнял её. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в темноту, где, казалось, на самом дне уже начинал всплывать образ — светлые волосы, острый взгляд, гордое лицо. “Нет. Только не он.” Он повторил это про себя ещё раз. И попытался уснуть. Но ему действительно было… нехорошо. — Утро было слишком ранним для разговоров о продолжении рода. Слишком холодным, слишком формальным, слишком… не таким. А они всё равно сидели здесь: Гарри — за столом, Гермиона — чуть поодаль, с блокнотом в коленях и тенью раздражения между бровей. Он так и не рассказал ничего Джинни. Наверное, просто очень сильно боялся того, что она разозлится, что будет думать об этом слишком много, что у Гарри банально не останется сил на то, чтобы хотя бы попытаться ей все объяснить.  Кабинет был небольшим, выданным временно и “из уважения к заслугам”. Потолок низкий, стены выкрашены в тусклый бежевый, будто магия здесь умирала от скуки. На окне — толстые занавески, чтобы никто не увидел, как Гарри Поттер подбирает себе подходящую матку. Так это чувствовалось. Так это звенело в голове. Гарри не имел права называть это как-то иначе, у него бы не повернулся язык.  — Сколько ещё? — спросил Гарри, не поднимая глаз. Он всё ещё вертел в пальцах угловатую печать, оставшуюся на столе после встречи с Советом. Гермиона пролистнула список. Бумага шуршала виновато. — Шестеро сегодня. Трое уже были. — Мерзко, — сказал он. Просто. Спокойно. — Очень, — согласилась она. — Но ты же сам знаешь, почему… — Знаю, — он выдохнул. — Потому что равновесие. Потому что род. Потому что магия слабеет, если некому передавать её имя. — Потому что ты, чёрт возьми, Поттер, — её голос не был жёстким. Только усталым. — Потому что, как бы мы ни сопротивлялись, ты уже давно стал кем-то, кто принадлежит не только себе. Гарри молчал. Не потому, что нечего было сказать — потому что всё уже было сказано. Он не спорил. Просто ждал, пока всё закончится. В дверь постучали — коротко, сдержанно. Гермиона поднялась, открыла. Первая зашла омега — высокая, красивая, с изящными чертами и идеальной осанкой. Волосы уложены, голос выверен. — Мистер Поттер. Для меня будет честью носить вашего ребёнка. Вот с этого момента всё всегда шло не туда. Гарри сжал зубы, даже не стараясь быть вежливым. — Мы… просто говорим. — Конечно, — с улыбкой сказала она. — Я понимаю. Мне передали, что всё будет по согласию. Я не жду привязанности. Только возможность. Для всех нас. “Для всех нас.” Как будто это сделка. Как будто они жертвуют собой ради какой-то коллективной пользы. Гарри задавал вопросы. Какие-то. Формальные. Она отвечала. Умно. Без лишнего. Словно ее учили этому, словно вежливо и покладисто кивать и поддакивать было в ее такой чистой и благородной крови. Гарри тошнило.  Когда она ушла, Гермиона села обратно, не поднимая глаз. — Извини, — сказала она. — За что? — За то, что ты вынужден это делать. — Я надеюсь, — сказал он медленно, — Что это окажется просто ненужным. Что никого не выберут. Что всё рухнет. — Гарри… — Я не хочу выбирать. Ни одну из них. Никого из них. Я не хочу, чтобы кто-то из них носил… моего ребёнка, как трофей. Это отвратительно, Гермиона. — Я знаю, — она прикусила губу. — Но если ты ничего не выберешь — выберут за тебя. Они найдут способ. Они назовут это “протоколом вмешательства”, или “магическим равновесием”, или “преданным потомком”, но, в конце концов, они всё равно придут. С бумагами. С подписями. С законами. Он молчал. В дверь снова постучали. Он даже не повернулся. — Впусти, — глухо сказал Гарри. — Пусть войдёт. Пусть скажет. Пусть назовёт это честью. Он ожидал ещё одного незнакомого лица. Очередной улыбки, очередного голоса, говорящего: “Для меня будет честью…” Он не поднял голову сразу. Сначала услышал, как Гермиона виновато открывает дверь, как в ужасе хватает ртом воздух и пятится назад, не веря своим глазам.  И как в воздухе меняется всё. Не слова, сам воздух. Давление. Память. И голос, ровный, медленный, с акцентом гордости, наученной молчать: — Доброе утро, Поттер. Грейнджер. Гарри поднял взгляд. Перед ним стояла Нарцисса Малфой. В длинном, чёрном, строгом платье. Без драгоценностей. Без макияжа. Без защиты. Её руки были сложены перед собой, как у женщины на похоронах. Она стояла ровно. Но плечи… будто чуть дрожали. Нарцисса похудела с суда, выглядела почти мертвой, совсем не той благородной дамой, которая когда-то смотрела всех чуть свысока.  Он вскочил, сбивая со стола чернильницу. — Вы… что Вы… — его голос сорвался. Он едва не спросил: «Вы предлагаете себя?». Эта мысль пронеслась с такой силой, что его затошнило снова, сильнее. Руки сжались в кулаки на ребре стола, а рот так и остался в ужасе приоткрыт.  Нарцисса сразу поняла. Её губы дрогнули. Глаза остались сухими. — Нет, Поттер. Я не пришла за тем, чтобы просить за себя, — она сделала шаг вперёд. Слишком медленно. Словно каждый сантиметр был вымоленным прощением. — Я мать. Только это у меня осталось. — Вы… — Гарри запнулся. — Простите, я не понимаю. — Прости, что пришла так. Не по форме. Не по списку. Я знаю, что ты должен выбирать. Я знаю, что твой выбор должен быть выгодным. Удобным. Тихим. Но я… я больше не могу быть тихой. Гермиона сидела, не двигаясь. Только смотрела. Смотрела с сочувствием, с болью. И с уважением. Потому что то, как Нарцисса Малфой стояла в этом кабинете, было выше, чем власть. — Он жив, Поттер, — продолжала Нарцисса. — Жив, но не живёт. Он сломлен — не заклятиями, а стыдом. Он не говорит, не выходит. Он отказывается от всего, потому что верит, что больше не имеет права. На имя. На дом. На будущее. — И Вы хотите, чтобы я… — Нет. Я прошу, — её голос сорвался — один раз. Тихо. Почти незаметно. — Я спасла тебя тогда, в лесу. Я не просила благодарности. Это была моя плата за сына. Только он у меня и был. И если ты можешь… только если у тебя есть возможность… — Господи, — прошептал Гарри. — Я не прошу любви. Не прошу прощения. Я прошу дать ему шанс, всего один. Очистить имя. Стать частью чего-то, что не пахнет позором. Я прошу… не за Малфоя. Я прошу за Драко. За мальчика, которому не дали выбора. Как и тебе когда-то. Гарри отшатнулся. Воздуха не хватало. Гермиона поднялась, хотела подойти, но он махнул рукой — резким, дрожащим жестом. — Простите, — сказал он. Глухо. — На сегодня… хватит, — он почти побежал к двери. Почти споткнулся. Выскочил в коридор, не оглядываясь. А в кабинете осталась тишина. И Нарцисса. Она не села. Не заплакала. Просто выдохнула один раз, тяжело. И выпрямилась, как будто снова была леди. Но это было последний раз. Гермиона проводила её взглядом, а потом опустила глаза. И только тогда поняла, что сжимала пальцы так крепко, что ногти врезались в ладони и оставили неприятные кровные следы.  Гарри не знал, как сюда добрался. Коридоры Министерства были все одинаковыми. Линии света под потолком, отражения в стекле, ковры с шершавым узором. Люди проходили мимо — здоровались, кивали, улыбались, как будто всё нормально. Гарри ничего не слышал. Он открыл первую дверь, за которой не было лиц, и вошёл. Туалет. Слишком светлый. Холодный. Приторно стерильный. Он заперся в кабинке, сел на закрытую крышку унитаза, упёрся локтями в колени и сжал голову руками. Мир качнулся. Не пространство — внутри. “Прошу не за Малфоя. Прошу за Драко.” “Он не живет.” “Он больше не верит, что имеет право на имя.” Гарри зажмурился. Сначала — светлые волосы. Потом — ледяной голос. Потом — палочка в руке, и: “Экспеллиармус!” Сириус.  “Нарцисса — моя кузина. Значит, и её мальчишка — мне почти племянник. Противный, конечно. Упрямый. Но чистая кровь Блэков. Если прижмёт — он умрёт за своих.” Мальчишка. Упрямый. Чистая кровь. Блэк.  Просит прощения. Молчит. Живёт — но не живёт. Воздух в кабинке закончился. Гарри вскинул голову, вжал ладонь в грудь. Боль между рёбрами — физическая. Он пытался вдохнуть — не мог. Он слышал пульс в ушах, пальцы дрожали. Грудная клетка будто смыкалась. Он — Поттер. Он — сын Лили и Джеймса. Он — спаситель. Он — флаг. Он — тот, кто выберет. Кто даст имя. Кто очистит кровь. Кто… не знает, как дышать. Он ударил кулаком в стену кабинки. Раз. Второй. Потом сел обратно. Голова опущена. Тишина. Только в ушах звенит: “Прошу не за Малфоя. Прошу за Драко.” Он почти услышал, как она шепчет это сама. На коленях. У его стола. В их кабинете. Малфой. Наследник. Омега. Не враг. Не совсем. И всё стало очень, очень нехорошо. Гарри положил лоб на холодную стену. Закрыл глаза. Вода в трубах капала в ритм его пульсу. Он дышал через боль.  Раз. Два. Не сломайся. Не сейчас. Ещё чуть-чуть. Он не знал, сколько просидел. Он не знал, выйдет ли. Он просто держал голову в руках и думал только про одного человека. Не «Малфой».  А «Драко». — Второй день начинался так же, как и первый. Серый свет через занавески. Чайник, который Гермиона включила сразу по приходу. Стол, покрытый мягкой пылью. Свеча, которую они даже не зажигали — зачем, если всё равно не станет теплее? Но Гарри был другим. Он сидел чуть дальше, чем вчера. Чуть сутулее. Чуть молчаливее. Он даже не прикасался к списку. Не смотрел на часы. Не отвечал, когда Гермиона спросила, ел ли он. Потому что не ел, потому что снова не смог. Потому что снова поругался с Джинни из-за того, что двадцать минут пялился на свои руки и вспоминал Сириуса.  Он просто… был. Как погасший обелиск. Как памятник, к которому приходят, чтобы оставить цветы и уйти. — Я сама, — сказала Гермиона перед первой встречей. — Ладно? Просто кивни, если кто-то покажется тебе… хотя бы неотталкивающим. Он не кивнул. Но и не возразил. Первая вошла — молодая, напуганная, с цветами в руках, будто это свидание. Голос дрожал, глаза не поднимались. Гермиона задавала вопросы. Гарри молчал. Омега повернулась к нему ближе — сказала: — Я не прошу любви. Только ребенка. Он отрицательно покачал головой. Один раз. Чётко. Безжалостно. Гермиона кивнула. — Благодарим за визит. Омега ушла. Вслед за ней — ещё одна. И ещё. У кого-то были глаза цвета шиповника. У кого-то — родословная длиннее, чем пергамент. Кто-то говорил уверенно. Кто-то — дрожащим голосом. Но Гарри молчал. Он не спрашивал. Он не касался их имен. Он не интересовался, кем были их матери, сколько им лет, что они думают о будущем. Он просто отрицательно качал головой. Раз за разом. И Гермиона, с каждым движением пера, вычёркивала. Всё. Всех. — Это невыносимо, — сказала она в перерыве, налив себе кофе. Она не смотрела на него, говорила в пространство, как будто пыталась остаться профессиональной. — Все они… боятся. Надеются. Уговаривают себя, что это шанс. А ты… ты не здесь, Гарри. Ты… с ней? Он не ответил. Потому что всё, что звучало в его голове, — не голос Гермионы, а другой: “Я прошу не за Малфоя. Я прошу за Драко.” Он видел, как её пальцы дрожали. Как она сжимала ладони. Он слышал, как она унижалась — не голосом, а самим фактом того, что стояла в этом кабинете, перед ним, Поттером, и просила. Не крови, не прощения, не денег. Шанса. Он сжал пальцы. И снова покачал головой, когда вошёл следующий омега — с ровной спиной и выученной речью. Даже не дослушал. Гермиона сжала губы. — Тебя не устроит никто. Ни один. Кроме… — она осеклась, не договорила. И впервые — вычеркнула до того, как он кивнул. День закончился тихо. Бумага лежала ровно. Перо — на боку. Свеча — всё ещё не зажжённая. Остался только один невычеркнутый. Малфой. Драко Люциус. Омега. Наследник. Блэк. Гарри физически не мог смотреть на него. Но имя само всплывало под кожей. Звоном. Силуэтом. Мольбой.