Условия.

Гарри вернулся домой поздно. Слишком поздно для ужина, слишком рано для сна. В коридоре было темно — только одинокий светильник над лестницей, отбивающий на стене расплывчатую тень. Джинни всегда оставляла его, Гарри очень не нравилась темнота.  Он снял пальто медленно, как будто каждое движение стоило усилий. Повесил его на крючок, поправил — не из аккуратности, а чтобы просто занять руки. Сапоги поставил в угол, носками к стене, как делал Сириус. Когда-то. Он стоял в прихожей, молча, почти минуту. Просто стоял. Слушал тишину. И дышал, будто пытался втянуть в себя что-то, чего здесь больше не было. Затем поднялся по лестнице, шаг за шагом, не торопясь. В спальне переоделся: снял рубашку, натянул тёплый вязаный свитер, который пах шампунем Джинни и старой лавандой. Провёл пальцами по запястью — там, где заканчивался рукав, и немного задержался. Потом пошёл на кухню. Пол скрипел мягко. Всё было на своих местах — чайник, банки с травами, корзинка с лимонами, немного засохших. Дом был живым, но он чувствовал себя чужим. Как будто он здесь — временно. Как будто он не имеет права ходить там, где когда-то ходил Сириус.  Гарри осматривал всё, как в музее. Каждая мелочь казалась нерушимой. И оттого — несправедливой. Чужой. “Сириус бы боролся.” Эта мысль пришла внезапно, почти вслух. Сириус бы не сидел в кабинетах. Сириус бы кричал. Сжигал списки. Рвал бумаги. Он бы сказал: «Никто не выбирает за меня. Никогда больше.» Но Сириус был мёртв, а Гарри остался. Уставший. Молчащий. Сдающийся без боя. И даже не уверенный, зачем он держался раньше. Он услышал шаги. Джинни вошла в кухню, натянув на плечи мягкий серый кардиган, волосы спутанные, щеки чуть припухшие — видимо, дремала на диване. Она остановилась в дверях, осмотрела его внимательно. — Ты ведёшь себя странно, — сказала она тихо. Не обвиняя. Не требуя. Просто… словно ставя диагноз. — Выглядишь хуже обычного. Это уже не просто усталость, Гарри. Он повернулся к ней, едва заметно улыбнулся. Так, как улыбаются те, кто уже пробовали не лгать и у них не получилось.  — Тяжёлые дни, — сказал он. Голос был глухой, хрипловатый. — Всё нормально, Джин. Просто… слишком много всего. Всё сразу. Джинни подошла ближе. — Ты ничего не говоришь мне. Ни о чём. Уже давно. — Потому что ничего не меняется. — А если меняется, но ты боишься сказать? Он опустил глаза. Потом поднял. И вместо ответа сказал только: — Завтра будет легче. Она не поверила. Но и не настаивала. И в этой паузе, в этой тяжёлой тишине между ними — всё звучало гораздо громче: имя, которое он не произнёс. Фамилия, которую он не стер из головы. Глаза женщины, стоявшей накануне в кабинете, и голос, дрожащий на одном слове: “Драко.” Они молчали долго. Джинни заваривала чай, Гарри сидел за столом, не шевелясь. Он просто смотрел на свои ладони — как будто в линиях могло быть написано, как выбраться отсюда, не разрушив всё. Раньше в такие моменты он обычно писал Сириусу, связывался с ним через камин или просто приходил, чтобы спросить совета. У Сириуса ведь всегда было решение, он всегда словно знал, что нужно делать, как сказать и что именно ответить. Сириус был мертв. Пар поднимался от чашек тонкими дорожками. Запах мяты не спасал. — Джин, — сказал он тихо. Она не повернулась, просто продолжала медленно перемешивать ложкой. — Я знаю, ты не хочешь об этом говорить. Я знаю, что тебе тяжело… мне тоже. Но… кажется, всё идёт к тому, что это не закончится. Она поставила чашку на стол. Не с грохотом. Не с драмой. Просто — поставила. И посмотрела на него. — Что — не закончится? Он выдержал её взгляд. — Давление. Список. Эти… визиты. Люди, которые улыбаются и называют это честью. Совет. Гербы. Магия. — Гарри… — Послушай. Если… если я сделаю это. Один раз. Просто… один раз. — Нет. — Просто… — Нет. Она сказала это резко. Как нож. И на секунду между ними стало очень тихо. Слишком. — Ты не понимаешь, — он проглотил глухой ком в горле. — Я не хочу никого. Я не хочу семьи. Я не хочу детей по заказу. Я хочу, чтобы от меня отстали. Хотя бы один раз в жизни. Я хочу, чтобы моё тело перестало быть чьим-то, чтобы мое имя было… моим именем, Джинни. — А моё? — тихо спросила она. Он замолчал. — Ты хочешь использовать своё тело, чтобы “купить” себе покой, Гарри. А за чей счёт? За мой? Ты правда думаешь, что я смогу жить с этим? — Я… — Что, это всего лишь раз? Просто “войти и выйти”, да? А потом мы снова будем пить чай и ночью именно я буду просыпаться от твоих кошмаров, а не тот, кого ты трахнешь!  — Джин… — Нет, — она сжала руки, вскинула подбородок. — Я люблю тебя. Не потому что ты Поттер. Не потому что ты герой. Потому что ты — мой. И я не хочу делить тебя с кем-то, даже если этот “кто-то” — фамилия на пергаменте. Гарри опустил глаза. Попытка была, он правда старался, но он абсолютно не знал что ему делать, он не понимал. Давление мешало дышать, а строгий взгляд Джинни с легким отвращением только делал хуже. Гарри был готов к этому и это было абсолютно нормально. Никто бы не согласился.  — Я не злюсь, Гарри. Я правда… не злюсь. — Я знаю. — Но я не согласна. — Я знаю, — повторил он. И сказал чуть тише: — И всё равно думаю об этом. Она села. Села медленно. Поставила локти на стол. Посмотрела в окно. — Это хуже всего, — сказала она. — Что ты уже сдался. Что ты готов сделать это, даже не дождавшись, пока мы попробуем спасти себя. — Я не сдаюсь, — выдохнул он. — Я просто не знаю, как иначе. Я устал. Очень. Они молчали. Очень долго. А потом она встала. Подошла, положила ладонь ему на плечо. — Тогда отдохни. Но… не предавай нас. Ни тебя. Ни меня. Ни то, что у нас есть. Он кивнул. Но в груди уже поселилось ощущение, что он предал. Что-то. Кого-то. Или самого себя. Сириус бы никогда. Сириус был мертв. — Ночь была тёмной, как чернила, вылитые на небо. Лондон за окном почти не шумел. Машины проезжали вдалеке, где-то хлопали двери. В доме на Гриммо, 12 всё давно стихло. Джинни спала, свернувшись калачиком, спина к нему, дыхание ровное. Иногда она тихо вздыхала, иногда дёргала пальцами. Гарри лежал рядом, не касаясь, не дыша громко. Не хотел будить. Не хотел больше тревожить. Он и так приносил ей слишком много хлопот, начиная своими кошмарами и заканчивая разговором ранее. Он долго смотрел в потолок. А потом поднялся. Медленно, бесшумно. Как тень. Спустился на кухню. Зажёг одну свечу, чтобы не разбудить портретов. На столе лежала пергаментная папка со списком — свернутая, перевязанная, молчаливая. Он не тронул её. Он взял чистый лист. Перо. Чернила. И написал. «Гермиона. Если ты ещё не спишь — прости за поздний час. Если ты всё же спишь — прости, что разбудит сова. Я прошу. Не как Поттер. Не как кто-то, кому ты что-то должна. Просто как человек, который больше не знает, как дальше. Привези его. Утром. На Гриммо, 12. Пусть будет разговор. Хоть какой-то. Хоть одна правда. И, пожалуйста… Будь рядом. Я хочу, чтобы ты попробовала поговорить с Джинни. Как омега — с омегой. Не как министр. Не как советник. Просто… подруга. Мне кажется, я больше не могу один. Я очень сильно устал.  Рону привет. Скучаю, Гарри.» Он перечитал. У него не было сил сделать письмо более разумным. Более вежливым. Более правильным. Но Гермиона поймёт. Она всегда понимала, никогда не осуждала. Даже когда первое отправленное им письмо имело пятнадцать грамматических ошибок из-за его невнимательности.  Гарри свернул лист, вышел во двор, в темноту, где сквозь тучи проглядывала тусклая луна. Птица сидела на ветке платана — старая сова, дожившая до тишины. Он привязал письмо к лапке. — Только к ней, — прошептал он. — Быстро. И… осторожно. Вернешься и дам тебе что-то вкусное, хорошо? Сова вспорхнула почти беззвучно и Гарри знал, что пути назад больше нет. Что завтрашнее утро будет тяжелым, что он, наверное, не имел права просить Гермиону о чем-то… таком. Что она, наверное, и так очень занята. Но кроме нее Гарри знал только одного абсолютно принимающего человека — Сириуса.  А Сириус был мертв.  Он стоял во дворе долго, глядя вверх. Ветер поднимал края рубашки, пахло дождём. Завтра. Утро. Малфой. Он выдохнул. И впервые за много дней почувствовал не страх, а тишину. Опасную. Честную. Настоящую. Словно сделал то, что давно пора было. — Утро в доме на Гриммо, 12 началось с тишины, которая кричала. Гарри проснулся первым. Он не спал всю ночь, но только под утро позволил себе закрыть глаза на пару часов  — не ради отдыха, а чтобы не чувствовать. Не думать о Джинни, о том, что она, скорее всего, ударит его и это будет очень заслуженно. Не чувствовать вины хотя бы эти пару часов за то, что сделал все за ее спиной. Гарри знал, что это было неправильно, но он не мог сделать с собой абсолютно ничего. Оставь он бедную Нарциссу Малфой вот так — никогда бы себе не простил. И пускай катится к черту синдром спасителя. Гарри уже давно на него плевать. Он в его теле ощущается не хуже постоянной головной боли.  Гарри не стал будить Джинни, пока нет. Просто встал. Накинул серую рубашку, не стал застёгивать до конца. Механически налил себе чай, не притронулся. Ходил по кухне, будто это было в первый раз — медленно, осторожно, как по минному полю. Скоро. Скоро в дверь постучат. Он смотрел на часы. Они тикали слишком громко. Джинни спустилась спустя полчаса. Лицо сонное, волосы чуть растрёпаны. — Уже встал? — спросила она, прижимая к себе шерстяную накидку, которую через секунду накинула на плечи. — Да, — ответил Гарри. Он смотрел в окно. Он не смотрел на неё. Не мог.  Она нахмурилась. — Что-то не так? Он кивнул. Потом покачал головой. Потом замер. — Гарри? — Сегодня… кое-кто приедет. — Кто? Стук в дверь. Дважды. Чётко. Не громко. Но этого хватило, чтобы воздух в кухне стал ледяным. Джинни посмотрела на него в упор. Он не ответил. Только виновато отвернулся, словно на пороге стояла их смерть, а он просто бы пожал плечами и сказал ей «ну извини, так вышло».  Джинни пошла к двери сама, босиком, будто это — её дом, и никто не имеет права сюда приходить без спроса. Даже если Сириус никогда не ходил тут босиком. Даже если Гарри было иногда даже стыдно смотреть на стены. Она открыла. И замерла. — Что он тут делает? — голос Джинни был колючий, хлесткий. Не гнев — брезгливость. Будто кто-то плюнул в её чай. На пороге стояли Гермиона — строгая, собранная, в деловом пальто, с папкой под мышкой, и Драко Малфой, высокий, бледный, в чёрной мантии, в которой он выглядел чужим не только дому — всему этому утру. В обычный день картина показалась бы абсолютно тупой и абсурдной — Малфой и «грязнокровка» Грейнджер. Бред.  Но после войны Гермиона и Драко перестали ненавидеть друг друга и могли сидеть в одной комнате без молчаливых взглядов отвращения. Наверное, потому что его мать спасла Гарри, соврав Волдеморту, но никто не был уверен. Драко просто когда-то хмуро признал, что ему нравятся ее зелья, а она сказала, что он неплох в Истории Магии. Было достаточно.  Драко поднял бровь. — Доброе утро, Уизли. Выглядишь посмешищем, как всегда. Джинни сжала дверную ручку. — Убирайся. — С радостью, — он уже сделал шаг назад. Но Гермиона очень красноречиво сжала его локоть своей маленькой ладонью и нахмурилась. Гарри знал эту хватку — было чертовски больно. Поэтому Драко сжал зубы и заткнулся.  — Мы пришли, чтобы поговорить. — В моём доме? — прошипела Джинни. — С ним? — В нашем, — поправил Гарри тихо. Он стоял в конце коридора. Голос дрожал. Не от страха — от того, что наконец сказал вслух. Слышать от Джинни «мой дом», пока она ходила в коридорах, где рос Сириус, было… неправильно.  Гермиона прошла первой, уверенно, почти властно. Вела Драко за локоть, словно непослушного ребенка. Он хотел вырваться — он почти вырвался. Но потом — просто позволил, сдавшись. Наверное, Гермиона надавила на нежный изгиб между плечом и предплечьем. Гарри мысленно айкнул вместо Драко. Это чувство он тоже знал, как никто другой.  Джинни отошла в сторону не сразу. Только когда Гарри посмотрел на неё. И взгляд этот был не мольбой. И не извинением. Он был пустой. Как будто в нём больше не осталось аргументов. Драко прошёл мимо неё с видом аристократа, проходящего через пепел. — Очевидно, я снова скрасил гнездышко Уизли своим присутствием, — бросил он, не глядя ни на кого. — Как мило. Гарри был готов поклясться, что Джинни дернулась, чтобы врезать Драко по лицу.  На кухне было тихо. Из тех тишин, в которых ложки звенят, даже если не касаются фарфора. Драко сел первым — за самый дальний край стола, словно даже стул ему противен. Он откинулся чуть назад, закинув ногу на ногу, и из-под длинных ресниц осматривал комнату с видом того, кто не хочет быть здесь больше всего на свете. И потому не делает вид, что хочет. Гарри сидел напротив, молча. Рядом — Джинни, сжимающая чайную чашку так, будто готова раскрошить фарфор. Поодаль, по центру — Гермиона. Как отдушина для Драко и для Гарри одновременно. Она выпрямилась. Глаза — чёткие. Лоб напряжён. В голосе — не просьба. Убедительность. — Прежде чем ты скажешь “нет”, — начала она, — просто выслушай. Джинни медленно кивнула. Не соглашаясь, а позволяя. Гарри бросил на Гермиону очень благодарный взгляд и прикусил губу, обещая купить ей вкусный кофе, завтрак в милом кафе и новую книгу за такую услугу, хотя даже этого было бы мало. Гермиона вот так просто взяла весь удар на себя, позволяя Гарри молчать, позволяя ему просто слушать и присутствовать. Это стоило дороже всего, что было у Гарри вообще. — Я понимаю, как это выглядит, — продолжала Гермиона. — Я понимаю, насколько это омерзительно. Я сама ненавижу эту идею. Но ты ведь знаешь, Джин, я не стала бы стоять здесь, если бы не была абсолютно уверена, что это — наименее ужасный из всех возможных исходов. — Он остается таким же ужасным, — сухо бросила Джинни. — Да. Но не худший, — она глубоко вдохнула. — Малфой — идеальный кандидат. Не только по крови, но и по тому, что он не будет претендовать ни на Гарри, ни на ребёнка, ни на семью, ни на роль. Он не будет пытаться прикидываться. Он не будет вызывать привязанность. Ему это всё… — Омерзительно, — вставил Драко, не меняя интонации. — До кончиков ногтей. Гермиона кивнула. — Его фамилия ещё держится. Несмотря на всё. Его кровь — сильна, связана с Блэками и древнейшими линиями. Он буквально подходит идеально. — То есть ты хочешь, чтобы мой парень… — Джинни усмехнулась, но в этом смехе было горькое. Почти металлическое. — …спал с тем, кого ненавидел с первого курса? Чтобы сделал ему ребёнка, и мы после этого… что, продолжим завтракать по утрам и вешать семейные фотографии на стены? — Никто не требует от тебя комфорта, — ответила Гермиона. — Я не говорю, что это правильно. Я говорю, что это… возможно. Это не про тебя, Джинни. Гарри будет легче, он… — Гермиона не успела договорить. — И это делает его лучшим? Это делает его… достойным? — Нет, — сказала Гермиона. — Это делает его неопасным. И предсказуемым. Он не претендует. Его лишили палочки, он не имеет права покидать дом без сопровождения, он не смеется. Он не льстит. Он здесь не за честью. Он — потому что у него нет другого выхода. — Мило, — бросила Джинни, не глядя на Драко. — Значит, теперь он жертва? — Никто не говорил это. — Зато звучит так. — Джин… Гарри постарался вздохнуть так тихо, как только мог. Ему этот разговор удовольствия приносил еще меньше, потому что он знал, он понимал, что сделать это все же придется. Что у него нет выбора. Что голова так сильно болит и что он очень хотел бы поговорить с Сириусом.  Драко напротив него выглядел отстраненно. Гарри почему-то был уверен, что ему еще хуже, что это, должно быть, слишком унизительно.  — Нет, Гермиона, ты серьёзно? Я должна сидеть за этим столом с… с ним, слушать, как ты рассказываешь, какой он прекрасный носитель крови, в то время как он смотрит на нас, как будто мы — мухи в его бокале? — Прекрасный — нет. Подходящий — да. — Блестящий аргумент, — протянул Драко с ядом. — Люблю быть “подходящим”. Как собака из приюта: почти дохлый, молчит, в угол сам уходит. — Заткнись, — бросила Джинни резко. — С удовольствием заткнусь под Поттером. Сколько там минут требуется для зачатия? Джинни вспыхнула таким ярким красным, что Гарри пришлось взяться за ее запястье, чтобы она не разбила Драко лицо. — Довольно! — сказала Гермиона. Громко. Твёрдо. Она встала, обошла стол. Положила ладонь на руку Джинни. — Пожалуйста. Не ради меня. Ради Гарри. Чтобы ты могла сказать потом — “я сделала всё, чтобы быть рядом. Чтобы понять.” Тишина растянулась над кухней, как занавес. Никто не двигался, чай остыл. Наконец, Гермиона встала, отодвигая стул скрипом, от которого вздрогнули даже стены. — Джинни, — сказала она мягко. — Пойдём. Балкон. Просто воздух. Просто поговорим. Джинни поднялась медленно, но взгляд её был острый, как нож. Она ещё раз посмотрела на Гарри — долго, почти болезненно — и ушла вслед за Гермионой, шагнув в коридор, не сказав ни слова. Дверь за ними захлопнулась. Наступила та тишина, в которой слышно как дышит другой человек. Гарри остался с Драко. Наконец он мог поднять взгляд и посмотреть на него, увидеть чуть лучше. Со дня суда они не виделись, Гарри также тщательно игнорировал новые выпуски «Пророка», фотографии, статьи и вопросы о том дне. Драко перед ним выглядел действительно ужасно. Он похудел. Он буквально очень исхудал, его плечи опустились, он не смотрел теперь сверху вниз, как привык делать в школе. Даже если Джинни видела его взгляд сейчас надменным и противным… Гарри видел, как больно для Драко было одно нахождение на Гриммо, 12. Он не сразу заговорил. Просто смотрел. На плечи. На линию подбородка. На то, как тот держится, будто сидит на иголках, а не на довольно удобном стуле. — Тебя правда лишили магии? Драко повернул к нему голову. В его лице не было удивления. Только раздражение, привычное, больное как плеть. — А что, Поттер, тебе не выдали досье? Или просто приятно добивать лично? — Я… — Гарри выдохнул. — Прости. Это был не допрос. Просто вопрос. Молчание. — Да, — сказал Драко коротко. Глухо. — И палочки? — Нет. Только души, — он усмехнулся криво. — Конечно, и палочки. Ты думаешь, я бы пришёл сюда добровольно, не имея возможности даже отразить щелчок дверцы? Твоя подружка принесла разрешение о сопровождении. Гарри тихо встал со стула и медленно шагнул ближе. Не резко, осторожно. Как к дикому зверю, который может укусить даже в клетке, потому что Драко кусаться просто обожал. И Гарри знал — делал он это из-за защиты, из-за того, что остался один. Из-за того, что его мать унижалась перед ним — Гарри Поттером. За второй шанс.  — Мне… правда жаль. Всё это. Это… всё неправильно. Это… ужасно, — Гарри попытался найти слова, но разве были хоть какие-то правильные возможности выразить то, что он чувствовал? — О, прекрати, — Драко откинулся назад, глаза сузились. — Не надо. Не притворяйся, что ты страдаешь от этой сделки. Ты герой. Это — всего лишь ещё один крест на груди. Очередная жертва ради общего блага. Ты же привык. — Я не притворяюсь, — тихо ответил Гарри. Он подошёл еще ближе, остановился рядом. Сперва Гарри просто протянул руку, будто думая, будто пытаясь остановиться или дать возможность остановить себя Драко. Но пальцы протянулись чуть дальше и Гарри дотронулся. Аккуратно, кончиками пальцев — до щеки. Осторожно, будто хотел убедиться, что Драко — не галлюцинация. Что он реальный. Что он здесь. Что это дерьмо действительно происходит с ними двумя. — Посмотри на меня. Драко не сразу подчинился, он повернул лицо. Медленно. И впервые — не с ненавистью. С усталостью. И ее было так много, что Гарри на миг действительно стало жаль Драко. Ему до этого никогда не было жаль именно его, нет. Что-то внутри все же напоминало, что Драко — бывший Пожиратель, что именно он впустил их тогда в Хогвартс. Что пытался убить Дамблдора. Но сейчас эти воспоминания медленно провалились в тьму принятия. Погибших не вернуть, время не отмотать. Сириус Блэк по прежнему мертв и Драко не имеет к этому никакого отношения. И в этом взгляде Драко было так много тишины, что Гарри вдруг понял — он не дышит. Он просто касается щеки Драко будто это самое нормальное касание в мире, будто он не должен был убрать руку в ту же секунду, как Драко посмотрел на него. Его кожа такая теплая. Очень, очень белая. Синяки под глазами почти фиолетовые. Драко, наверное, не спит также, как и Гарри. Мучают ли его кошмары? Видит ли он кого-то, кого потерял в них? Отца? Себя?  Шаги. Из коридора — приближающиеся. Женские. Решительные. Драко резко отшатнулся. Толкнул Гарри в грудь — не сильно, но достаточно. Пальцы Гарри соскользнули с его щеки, забирая последний кусочек теплой кожи. Он отступил. — Не прикасайся ко мне, Поттер, — процедил Драко, уже с ледяной маской на лице. — Даже если теперь ты думаешь, что имеешь на это право. Дверь открылась. Джинни вернулась. Одна. И воздух в комнате снова стал режущим. Гермиона подошла через секунду и тихо сказала Драко, что им пора уходить. Он не спорил с ней и секунды, он даже не посмотрел на Гарри, просто отвернулся и первым вышел из дома, пока Гермиона, бросая виноватое «пока», скрылась за ним. Дышать вдруг стало так тяжело, что Гарри зажмурился.  Они сидели на кухне, друг напротив друга, как незнакомцы, которые однажды любили. Словно Джинни вмиг похолодела к нему настолько, что Гарри бы не удивился, услышь он «мы расстаемся». Тишина была такая плотная, что сквозь неё невозможно было даже смотреть. Джинни не отводила взгляда. Глаза её не были злыми — они были чёткими, как сталь. Она говорила тихо. Чётко. Каждое слово — как камень. — Малфой не должен видеть тебя, если в этот день вы не должны… переспать. — Джин… — Он не имеет права оставаться в этом доме дольше, чем на час. — Подожди. — Он не имеет права есть еду, которую готовлю я. Ни хлеба. Ни чая. Ничего. — Джинни. — Он не проходит дальше гостиной. Он не прикасается ни к чему в этом доме. Он не оставляет следов. Ни запаха. Ни взгляда. Ни слов. — Хватит! — Гарри вскочил. Голос — сорвался, надломился. — Хватит. Он смотрел на неё, потрясённый. Не тем, что она говорила это. Тем, насколько искренне она это чувствовала. Слова были настолько холодными, что Гарри на секунду не узнал свою девушку. — Это… рабство какое-то, Джин. — Нет. Это — защита. — Нет. Это превращает его в вещь. Все и так хреново, Джинни, я бы не… я бы никогда не поступил так ни с кем. Словно с какой-то… тварью.  — Он и есть тварь, — парировала Джинни. Она тоже поднялась. — А ты что предлагаешь? Пить с ним чай? Спать под одной крышей? Обедать втроём? Может, позовем его потрахаться втроем? Посмотрим, на что способен?  — Я предлагаю не быть тварями самим, Джинни. Всем и так хреново! Мне, тебе, ему! Это всё… это не жизнь. Это больно. Я не был готов к этому! Я просто устал.  — А ты думаешь, мне не больно? Мне! Я живу рядом с тобой и чувствую, что у тебя уже там — другие мысли, другой мир, другой вес! А я тут — готовлю, держусь, делаю вид, что у нас всё ещё есть мы, Гарри! Тебе снится Сириус каждую ночь и мне приходится вставать и будить тебя, чтобы ты не бил себя от испуга! Мне тоже тяжело. Гарри опустил голову. Сжал пальцы. Джинни выдохнула. И сказала очень спокойно, так спокойно, как умеют только люди на грани: — Тогда… второй вариант, — выдохнула она и Гарри поднял глаза. — Он не появляется в этом доме. Вообще. Вы встречаетесь не здесь. Вы делаете то, что от вас требуется раз в месяц и лучше бы этому чертовому ребенку получиться с первого раза.  Без следов. Без продолжения. Без грязи на пороге моего дома. Он ничего не ответил, он не напомнил, что это «их» дом. Он слишком устал для ответа.  Потому что ответа не было. Джинни подошла ближе. Смотрела в него. — Это выбор. Или то. Или это. Иначе я ухожу. Гарри стоял в полной тишине. И когда заговорил, голос его был не слабым — пустым. — Да. Кончено, Джин. —  Солнце вышло неуверенно, будто извиняясь за холод предыдущих дней. На ветках — молодая зелень, воздух — влажный, пахнущий землёй и цветами. Парк был почти пуст. Только тени — длинные, весенние. Только они — двое. Гермиона шла чуть впереди, держала руки в карманах лёгкого плаща, то и дело косилась вбок — на Драко. Он молчал. Пальто на нём было тонкое, пальцы сжаты в карманы, шаги чёткие, резкие, как у человека, которому всё внутри хочется разломать — но уже нечего ломать. Они прошли мимо старого фонтана, остановились у пустой скамейки. Сели. Минуту молчали. Друг за другом. Наконец, Гермиона — почти шёпотом, будто извиняясь за сам факт слов: — Джинни… согласилась, — Драко даже не пошевелился. — Только на своих условиях, — продолжила она. — Гарри пытался возражать, думаю, но… это компромисс. Не лучший, но… единственный, — добавила Гермиона. Он посмотрел на неё, не прямо, а через плечо — как сквозь слепящее солнце. В глазах не было удивления. Только раздражение, усталость, отвращение — но не к Гермионе. Уже нет.  — Какой щедрый жест, — процедил Драко. — Меня впишут в график. Один раз в месяц. Как визит к зубному лекарю. Гермиона опустила голову. Хотела было сказать что-то примиряющее, но он уже продолжил, с нарастающей злостью: — Я должен радоваться, да? Быть благодарным, что меня допустят до Гарри Поттера. Легенды. Героя. Мужа с ярмом на шее. А я — просто грязный, опущенный Малфой. Омега, грязный. Поломанный. Отец в Азкабане, палочку отобрали! Восхитительно. — Драко… — тихо, осторожно попробовала Гермиона. Он выдохнул сквозь зубы, смотрел куда-то вдаль, на ветви дерева, на то, что не требовало от него покорности. — Мне плевать на неё, — сказал он резко. — На её границы, на её стол, на её поганую гордость. Но он… — Драко осёкся. — Он хотя бы притворится, что это не отвратительно? Или будет думать о ней, пока я лежу под ним, как приказано? Гермиона не знала, что сказать. И только тихо, виновато попробовала снова: — Он думает о тебе. Он правда… не хочет делать тебе больно. Никому не хочет. Драко усмехнулся. Криво, с горечью. — Тогда пускай скажет это ей, а не тебе. Они снова замолчали. А солнце всё грело, будто не понимало, насколько в этом мире всё ломается — даже то, что казалось уже сломанным до предела.