Кровь на Простынях.

В доме на Гриммо, 12, стояла тишина — живая, убаюкивающая, как затишье перед бурей. Гарри двигался размеренно, почти лениво: он уже знал, какие носки подойдут к этим брюкам, как закатать рукава, чтобы шрамы не бросались в глаза, но и чтобы кожа была видна — на случай, если вдруг. Вдруг захочется прикоснуться. Вдруг Драко позволит. Гарри стоял у зеркала и застёгивал пуговицу на вороте. В отражении — он сам, почти спокойный. Почти. Потому что под кожей всё ещё жило это странное, трепещущее чувство — будто весна под рёбрами, будто шёпот на шее. Вчерашнее утро — как наваждение. Тёплое, дрожащее, настоящее. Впервые за долгие, невозможные недели он снова держал Драко в руках. Чувствовал его запах, слышал его голос не сквозь дверь, а рядом. Видел глаза. Видел, как тот медленно открывает дверь, как дрожит, как говорит: я тебя поцелую. И целует. Гарри тронул пальцами губы, всё ещё ощущая привкус. Он улыбнулся. Скоро. Он собирался вернуться ненадолго — просто чтобы побыть рядом, просто сесть у двери, может, коснуться щеки, если позволят. Гарри потянулся за плащом, сунул в карман палочку — машинально, как всегда — и уже сделал шаг к выходу из спальни, как… В спину ударило пламя. Резкий всплеск магии сбил его с ног. Он ударился плечом о стену, выронил плащ, перекатился на пол, хватая ртом воздух — заклинание прожгло воздух рядом с ним, не зацепило, но было слишком близко, слишком горячо, слишком намеренно. — Protego! — выпалил Гарри, вскидывая палочку. Щит вспыхнул, но следующий удар уже летел — прямо в грудь. Он отразил его — еле, едва. На пол с глухим стуком что-то упало. Гарри резко обернулся — и замер. В его комнате стоял Кричер. Тот самый Кричер, которого он не видел уже несколько дней. Осанка напряжённая, морщинистое лицо перекошено злобой, глаза светятся яростью почти неземной. — Предатель, — прошипел он. — Ты, мерзкий мальчишка, думал, никто не узнает?! — Что… — Гарри поднялся, держась за стену. Он ничего не понимал. — Кричер, ты с ума сошёл? Что ты творишь? — Не смей говорить моё имя, после того что ты сделал! — Я… Я не понимаю! Кричер взвился, словно готов был снова швырнуть магию: — Ты сломал его. Ты отметил его. Как твою собственность. Ты! У Гарри дрогнули пальцы. Метка. Кто отметил? Кого? Когда? Нет. Нет, это не… — Я… я никогда… — выдох сорвался с губ. — Я не делал ничего. Я бы никогда… — Не ври, Поттер! — выкрикнул эльф, и его голос взвыл магией. — Кричер чувствует магию. Кричер чувствует его боль. Он весь провонял тобой. И он не может дышать. Он не может ходить. Он опять не может есть! — Кричер! — голос сорвался. — Я не знаю, что случилось, но… это не я. Я клянусь, я бы никогда… — Замолчи! — Эльф сжал кулаки. Он шагнул ближе, его тело мелко дрожало не от страха, от ярости. Из-под складок туники сквозило тёмное сияние древней магии, словно сама кровь эльфа воспламенилась. — Ты испоганил его, Поттер. — Кричер, — голос Гарри был севшим, почти хриплым, — я ничего не сделал. Клянусь. — Врешь, — прошипел эльф. — Кричер чувствует тебя на нём! Ты внутри него! — Кричер, стой— Он не успел. Кричер вскинул руки, и в Гарри полетела огненная змея древнего заклятья. Гарри едва успел перекатиться, вжавшись в пол, и закричал: — Incarcerous! Из воздуха вырвались тугие волокна и обвили Кричера, прижимая его к полу, к доскам, к самому дому. Он вырывался, извивался, тело его дымилось от напряжения. — Ты не заслуживаешь быть живым, грязный лжец! Он доверял тебе! Он любил тебя! А ты— — Я не знаю, о чем ты, Кричер! Клянусь тебе жизнью! Я бы никогда не причинил Драко боль! Кричер плюнул. — Метка! Кричер чувствовал её! Свежую! Кричер видел кровь! Кричер слышал, как он плакал ночью, когда ты ушёл! — Я не был там! — воскликнул Гарри, шагнув ближе, ошарашенный, потерянный. — Я не видел его с того самого утра, когда он открыл дверь! Мы… мы просто говорили! Мы обнялись! Всё! Кричер зарычал, лицо его исказилось: — Он носит ребёнка, Поттер. — Что?.. Мир на секунду дрогнул. — Он носит от тебя. Из-за этой твоей вонючей, мерзкой метки! Ты думал, что можешь забрать его себе и уйти? Что после этого всё будет как прежде? Кричер убьет тебя своими руками за господина Драко. Медленно. По кусочку. Гарри будто оледенел. Он медленно опустился на колени рядом с Кричером, всё ещё связанным. — Он… что? — выдохнул Гарри, почти не веря своим словам. — Он разбит, Поттер. Ты сломал его. Он даже не кричал. Просто позволил. Просто молчал. Кричер чувствовал — в той воде, на том белье, на всём — что он даже не сопротивлялся. Гарри отпрянул, побледнел, как мраморная статуя. Он не был там. Он клянётся, он не был. Он бы помнил, он бы знал, что был, что делал и сейчас Гарри абсолютно уверен, что ничего он не делал. Но всё, что говорил Кричер, — не могло быть выдумкой. — Кричер, — прошептал он, глядя в его залитые ненавистью глаза, — пожалуйста. Я тебя прошу. Позволь мне разобраться. Если это правда… если кто-то сделал это, но не я — я найду его. Я найду и разорву на куски. Кричер на секунду затих. Но спустя миг прошипел: — Ты клянешься? По крови клянешься, Поттер? — Клянусь, — выдох Гарри был хриплым. — Клянусь всем, что у меня осталось. Щелчок. Верёвки спали. Эльф остался на полу, тяжело дыша. Кричер ещё несколько секунд дышал тяжело, как раненый зверь. Его руки дрожали, глаза по-прежнему полыхали гневом — но уже не тем слепым, беспощадным, каким он был в самом начале. Сейчас в нём будто проснулась древняя, скорбная мудрость. Та, что живёт в старых домах, в пыли под лестницей и в серебре фамильных гербов. Он сел прямо и поднял на Гарри тяжелый взгляд исподлобья.  — Ты… правда не знал? Гарри не смог сразу ответить. Он просто молча покачал головой, словно боялся, что голос его подведёт. Он выглядел так, будто его ударили чем-то острым по груди. Словно мир, который он так долго пытался спасти, вдруг треснул под его ногами. Кричер хрипло вздохнул. — Мой господин, господин Драко… — голос эльфа сломался. — Он запретил Кричеру говорить. Сказал, что ты не должен знать. Что ты не должен волноваться. Что если узнаешь — всё испортишь. А он не может позволить себе испортить это, не сейчас… не когда всё зависит от него. — Что зависит от него? — прошептал Гарри. — О чём ты? Кричер склонил голову. — О его матери, Поттер. О моей юной… о моей госпоже Нарциссе. Министерство держит её на крючке. Они сказали Драко, что если он не даст потомка… если от него не будет прямого наследника… они «пересмотрят статус» его семьи. Включая статус её лечения, её имущества. Он делает это для неё. Только для неё. Гарри покачнулся, как от пощёчины. — Ты… ты хочешь сказать… — Он подписал контракт, Поттер. — Кричер зарычал. — Контракт, по которому он обязан пройти через цикл зачатий. Без права отказа. С определёнными условиями. Один из них — потомок должен быть от альфы с чистой кровью, одобренным Советом. У Гарри подкосились колени. Он сел прямо на пол, не чувствуя ни холода, ни боли. Он смотрел на Кричера, но видел перед собой только бледное лицо Драко, его дрожащие пальцы, те несколько робких слов за дверью. — Несколько дней назад он снова потерял ребёнка, — тихо добавил эльф. — Я отмывал всё. Всё бельё, все полотенца, всё, что он порвал в клочья. Он не спал. Он не ел. Он не мог дышать. Он говорил, что в этот раз не выживет. — Почему он не сказал мне? — в голосе Гарри дрожала боль. — Почему он просто… не сказал? Кричер горько усмехнулся: — Потому что ты — Поттер. Потому что он любит тебя. А любовь, Поттер, в таких условиях — слабость. И он не может позволить себе быть слабым. Его тело теперь снова вынашивает. Это… произошло сразу после той… ночи. После того, как на его теле появилась метка. От тебя. И он верит, что это был ты. Потому что тело не может лгать. Гарри закрыл лицо руками. — Я не был там. Это не был я. Кричер, это не был я… — Но Драко думает, что был. Он думает, что ты метил его… в тот момент. Что ты сделал это нарочно. Ради потомка. Он думает, что теперь ты доволен. И в этой последней фразе было всё. Всё отчаяние, вся боль, вся пропасть между ними. Гарри сжал кулаки до боли. — Я должен к нему, — выдохнул он. — Сейчас же. — Ты не можешь, — тихо сказал Кричер. — Его больше нет.  Гарри аппарировал с таким звуком, будто воздух разрезали лезвием. Он не чувствовал под ногами земли — только жгучее напряжение в грудной клетке и пронзительный, всеохватывающий страх. Этот разговор с Кричером пульсировал в висках, кровь билась гулко, в ушах стоял гул — как перед битвой. Он появился в старом саду Малфоев — за роскошной изгородью, там, где уже давно никто не ухаживал за зеленью. Кусты обвисли, виноградная лоза пересохла, её ветви были жесткими, ломкими, но Гарри на автомате схватился за них. Он знал: дверь Драко не откроется. Не сейчас, не так. Если он хочет попасть к нему, увидеть его, сказать, что это был не он — он должен залезть. Как тогда. Как в ту ночь, когда сердце всё ещё трепетало от первого поцелуя, а руки дрожали не от страха, а от нетерпения. Он полез вверх, рвя ладони о сучья, срывая старые листья, и, тяжело дыша, ввалился через балконную дверь в комнату. И застыл. Единственное, что осталось в комнате от Драко — письмо на его столе.  «Мама, Если ты читаешь это письмо — значит, всё уже решилось. Значит, я успел передать его, и значит, тебе уже всё объяснили. Или почти всё. Я пишу дрожащими руками, и прости меня за кровь на бумаге — я сам не заметил, как снова начал царапать пальцы. Плохая привычка, да, я обещал. Писать сейчас — это как дышать под водой, но мне нужно, нужно чтобы ты знала. Нужно, чтобы ты всё поняла правильно. Чтобы ты знала, как сильно я тебя люблю. Министерство… они сохранили ребёнка. Да. Ребёнка Поттера. (Ты же знаешь, как это было важно для них. Для всех этих людей, для этих газет, для этой страны, в которой, кажется, осталась только одна настоящая вера — в фамилии, кровь, и символы. Мы с Гарри Поттером — один из них. Они сделали всё, чтобы это случилось. Сделали слишком много.) Я сейчас под наблюдением. Это не тюрьма — просто наблюдение. Их колдомедики, их заклинания, их анализы — всё, чтобы ребёнок остался жив, чтобы с ним было всё хорошо. Мне тяжело, мама. Но я справлюсь. Потому что по-другому нельзя. Потому что если уж что-то в этом мире и стоит боли — так это ты. Ты будешь в порядке. Ты уже в порядке. Они вернули деньги. Больше, чем я мог бы надеяться. Все счета разблокированы, всё очищено. Малфои больше не под надзором. Ты свободна, мама. Впервые за много лет. И вот о чём я тебя прошу. Возьми мою палочку. Она в верхнем ящике тумбочки. Просто возьми её — и уезжай. Оставь всё это. Всех. Всю эту страну, эти стены, этот пепел. Помнишь, как ты мечтала о Норвегии? О драконе над ледяными скалами, о доме на склоне с кедрами и видом на фьорд? Сделай это. Сделай это сейчас. Купи билеты, мама. Купи тёплый шарф. Заведи себе собаку. Возьми с собой только самое нужное и больше никогда не возвращайся сюда. Построй себе маленький дом с уютом, с тем, чего не было в детстве. Пусть в нём пахнет корицей, а не страхом. Пусть окна выходят на снег, а не на старый лондонский дождь. Ты заслуживаешь это, мама. Ты заслуживаешь всё. Ты не должна больше ждать. Не должна бояться. Не должна помнить. А я… я приеду. Я приеду, как только смогу. Как только всё закончится. Как только они отстанут. Пусть даже это займёт месяцы. Пусть даже больше. Я буду жив. И я приеду к тебе. Потому что, кем бы я ни стал, что бы они со мной ни сделали, где бы я ни был — я всё ещё твой сын. Твой Драко. Навсегда. Я люблю тебя, мама. Я правда тебя люблю. Прости, что не мог сделать всё иначе. Твоя кровь, Твоё сердце, Твоя звезда, — Д.» Гарри читал письмо, как будто от того зависела его жизнь. Он держал его дрожащими руками и даже не замечал, как сильно пальцы вцепились в хрупкую бумагу, как сжались так, будто могли удержать самого Драко, если не выпускать ни на секунду. Пальцы побелели от напряжения, запястья ныли, но он продолжал. Гарри стоял в безжизненно пустой комнате Драко, потому что соскучился по нему. Хотел увидеться, быть может, снова получилось бы коснуться, обнять и поцеловать. Гарри не рассчитывал увидеть письмо с… этим. Гарри не рассчитывал, что Драко действительно больше нет. Он читал это письмо один раз. Потом — второй. Потом — снова, уже вслух, срывающимся голосом, будто пытаясь вытащить из слов что-то другое, что-то между строк, что-то, что могло бы сказать ему, что всё не так. Что всё это — не то, чем кажется. — Это ложь, — выдохнул он слабо. — Это всё ложь. Он не поедет. Он… он не вернётся. Он… он будет мёртв, чёрт возьми. Он… Какой ребёнок? Сохранили? Что?.. Голос сорвался. Горло свело судорогой. Он не заплакал — он не мог. В нём не осталось слёз. Только злость, отчаяние и бессильная, голая дрожь. Рядом стоял Кричер. Маленький, сутулый, молчаливый. Он не знал, куда себя деть, и впервые за долгие годы — не знал, что сказать. Он застыл, опустив голову, и молчал. Не ворчал, не шипел, не ругался. Просто стоял, пока Гарри рассыпался прямо на его глазах. Гарри снова поднял письмо. Пробежал глазами по знакомым строкам — про драконов, про шарф, про собаку. Драко же так ненавидел собак. Он снова увидел кровь по краям, тонкие бурые следы подушечек пальцев — следы страха, боли и бессонных ночей. Он коснулся их пальцем и отдёрнул руку так резко, будто обжёгся. — Он не напишет так, если собирается жить, — выдохнул Гарри. — Он не будет говорить «я приеду», если знает, что приедет. Он так говорит, если знает, что не сможет. Он прощается. Понимаешь, Кричер? Он… он прощается со своей матерью. Голос его надломился, сел. Письмо выпало из рук, и Гарри с шумом опустился в кресло, вцепившись ладонями в волосы. Он не мог дышать. Не мог думать. Драко был где-то там — один, беременный, сломленный, истощённый — и думал, что это всё, что никто его не спасёт. Гарри посмотрел на потолок, затем снова — на письмо. Он снова поднял его. Он читал. Снова. Снова. Снова. Каждая строчка — как шрам. Каждая фраза — как удар по ребру. Каждое «я люблю тебя» — как нож в сердце. И Гарри клялся — даже не шепотом, беззвучно, — что это письмо не станет последним, что Драко ещё увидит небо, ещё услышит его голос, что, чёрт подери, если на это уйдёт вся магия, вся его жизнь, вся его сраная слава — он всё равно вытащит его. Кричер стоял тихо — почти незаметный, будто тень на стене, будто часть старого, скрипучего дома, покрытая пылью и годами. Он молчал долго, выжидал, наблюдал, пока Гарри сжимал письмо так, что костяшки пальцев белели. Пока тот шептал, пока рушился на глазах, пока переставал дышать, перечитывая строки, в которые был вплетён страх, нежность и прощание. И только потом, когда в комнате воцарилась тишина, когда Гарри, наконец, перестал дрожать, когда не осталось ни сил, ни слов — Кричер поднял голову. — Ты оставлял ему свои лохмотья? Свою поганую одежду? — резко выдохнул Кричер, шагнув вперёд. — Свою. У господина Драко. Свою рубашку, кофту. Что-нибудь, что он носил, пока страдал, пока болел. Гарри не сразу ответил. Он чувствовал, как в груди всё обрывается. — …Да, — выдохнул он. — Да, да. Кофту. Я… я носил ее часто, я оставил ее у Драко перед тем, как ушел, я… Думал, ему так будет легче. Почему ты… Почему спрашиваешь?  Эльф не ответил сразу. Его глаза сузились, тонкие веки опустились, зрачки сверкнули ядовитым блеском. Он не смотрел на Гарри — он думал. Глубоко, ожесточённо. Его губы беззвучно шевелились, словно он перебирал в уме слова, проклятия, догадки. Гарри застыл. В комнате было так тихо, что слышно, как где-то внизу в саду звякнула оконная створка. И потом Кричер зловеще, с шипением, бросил: — Оборотное зелье, Поттер. Гарри резко поднял голову. Он не понял. Он не мог понять. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы переварить эти два слова, прежде чем эльф сжал челюсти и процедил, почти со злобной жалостью: — Они заставили молодого господина думать, что это был ты. Тишина, что последовала за этим, была невыносимой. Мир, казалось, опрокинулся на бок. У Гарри перехватило дыхание. Он стоял в центре комнаты Драко — той самой, где всё пахло чужим. Где остался запах боли и страха. Где воздух был наэлектризован воспоминаниями, криками, болью. Где всё было пропитано ощущением грязи — и где, сейчас, стало действительно ясно: это не он. Это был не он. Драко думал, что это он. Он целовал Гарри, касался Гарри, открывал дверь Гарри, шептал под её щелью. Он просил не возвращаться — его. Он ненавидел его. Он… он носит теперь его ребёнка?  Но это был не Гарри. Гарри резко развернулся. Он не чувствовал пола под ногами, не слышал звуков, не видел, что лежит вокруг. Он чувствовал только одно — ярость. Слепую, животную, раздирающую изнутри. Она кипела в венах, как яд. Она сжигала лёгкие. Он почти не дышал, когда выдавил: — Я вытащу его. Кричер смотрел молча. — Я сожгу Министерство, — прошипел Гарри. — Я переверну весь их грёбаный мир, я уничтожу всё, что у них есть, но я вытащу его оттуда. И они… они за это заплатят. То, чего Гарри Поттер не знал, было слишком жестоким. Оно убивало, тянуло за самые тонкие оголённые нервы и волосы, оно вбивало лицом в асфальт и кирпичную стену. Оно выжигало изнутри.  Через день после того, как Нарцисса Малфой покинула Магический Лондон — Драко Люциус Малфой был найден мёртвым в одном из кабинетов Министерства Магии. Он не убил себя заклинанием, он не выпил отраву и даже не спрыгнул так глупо с высокого здания — нет. Он лежал, укутанный в белую простынь с очень ярким пятном крови где-то в области живота. В руке был найден небольшой нож. Не острый — недостаточно, чтобы перерезать что-то. Тот нож, который выдают во время обеда, чтобы разрезать картошку или мясо. Простой столовый прибор.  Было ли это больно? Скорее да, чем нет. Но в тысячи раз больнее было слышать: «метка влияет на организм омеги хорошо» или «плод будет развиваться быстрее с этим зельем». А в сотни тысяч раз было больнее думать о том, что у ребёнка при рождении будут большие зеленые глаза и глупая улыбка. Так что, наверное, распороть свой живот не острым ножом было не так больно, да. Сейчас Драко не уверен, сейчас он не скажет ничего.  Он не кричал, когда убивал себя. Он был на самом деле очень счастлив, потому что мама наконец в порядке, она дышит, она увидит драконов и заведет собаку. Драко так не любил собак. Он любил Поттера, возможно. Он очень любил свою маму. Убить себя оказалось чуть проще, зная, что магией залечить такой варварский и жестокий способ будет невозможно. Убить себя оказалось еще проще, зная, что его тело не достанется больше ни Министерству, ни ему самому. Что ребёнок умрет вместе с ним. Что Драко будет спокоен.  Он умирал с улыбкой на вспотевшем лице, с прилипшими к вискам волосами и окровавленными ладонями, окровавленными простынями. А где-то там, где ярость в груди затмевала взгляд, Гарри Поттер абсолютно не догадывался, что он никогда в жизни больше не сможет полюбить, не сможет простить себя за всё, что сделал. Гарри засыпал с мыслями о том, что он вытащит Драко ценой своей жизни. Гарри засыпал, не зная, что Драко отдал свою жизнь, потому что всё это время верил в то, что тогда с ним был именно Гарри. Драко так и не узнал правды, а Гарри действительно так и не смог полюбить никого.  Так бывает. Сириус Блэк был мертв. Драко Люциус Малфой тоже.