Вернутся к фанфику
глава 5
1 октября 2025, 18:16 Первым через портал врывается Геральт — с обнаженным стальным мечом и оскалом на своем красивом лице, который в одно мгновение сменяется откровенным облегчением, когда он видит Лютика и Эскеля. За ним — Обри, следом Ламберт, оба вооружены до зубов и выглядят наполовину дикими. А за ними, как и предсказывал Лютик, еще не менее двух десятков ведьмаков, которые лавиной выбегают из портала и мимо Эскеля бросаются прочесывать охотничий домик.
Ламберт сразу же кидается к Милене. Обри тормозит рядом с Эскелем, меч наготове, и сверлит взглядом Марту.
— Брать живыми! — кричит Лютик вдогонку ведьмачьему потоку. В ответ раздается низкое рычание, что, как он надеется, является согласием. Охрана и юный Александр ведь им зла не сделали. — Обри, ты можешь забрать Марту де Роггевен и эту чародейку в Каэр Морхен? Их обоих нужно взять под охрану.
Обри твердо кивает, убирает меч в ножны, подхватывает Сабрину — та даже не шевелится, — перекидывает ее через плечо и хватает Марту за руку, резким движением ставя на ноги. И силой направляет в портал.
Только тогда Лютик позволяет себе упасть в объятия Геральта. Ламберт тоже сжимает Милену в крепких объятиях, уткнувшись лбом в изгиб ее шеи; Милена тихо всхлипывает и жмется к нему не менее отчаянно. Бедная девочка — она ведь никогда раньше не убивала и держалась просто потрясающе, но теперь, когда все закончилось, Лютик просто не может винить ее за потерю самообладания.
Объятия Геральта — такие же крепкие и надежные, как стены Каэр Морхена. Лютик склоняет голову к его плечу и держится изо всех сил. Весь этот ужасный день — раненый Эскель, безумие Агаты, угрозы Сабрины — все наваливается разом. Он наощупь тянет руку назад — и вот Эскель уже рядом, и теперь все трое обнимают друг друга, вцепившись так, словно боятся снова потеряться.
Слава богам.
— Итак, — произносит Лютик после долгой паузы, просто прижимаясь к своим любимым. — Из любопытства: а где мы вообще находимся?
— День пути к югу от Роггевена, — грохочет Геральт.
— Ага. Значит, охотничий домик де Роггевенов, скорее всего, — догадывается Лютик. — Эскелю надо к Трисс. И тут явно намешана куча политической херни. И кто-то должен затащить тело Агаты, хотя я не уверен, что вешать его на зубцы — это прям отличная идея. И…
— Жаворонок, — мягко перебивает его Геральт. — Отведи Эскеля к Трисс. Мы здесь все уладим.
— Ладно, — кивает Лютик и, отступив чуть назад, нежно целует его в губы. — О! Еще — стоит отправить мальчика, Александра, с вестью к герцогу де Роггевену. Он во всем этом вообще не замешан…
— Иди, — говорит Геральт с легкой улыбкой. — Я хочу, чтобы ты был в безопасности. В Каэр Морхене, жаворонок.
Лютик кивает и, все еще обнимая Эскеля за талию, ведет его к порталу — следом за Ламбертом и Миленой.
×××
Трисс суетится ровно настолько, насколько Лютик и ожидал, а Эскель терпит с неожиданным для него спокойствием. Самого Лютика обнимает, кажется, буквально каждый ведьмак в крепости, что одновременно и удивляет, и безумно трогает. Обнимает даже Йен — что особенно поразительно, учитывая, что они все еще на людях, — а потом на него вешается Цири и отпускать категорически отказывается. Весемир отводит его в сторону от остальной толпы в большом зале — никто не хочет покидать зал, пока не вернется Геральт, — и Лютик рассказывает ему все, что произошло, одновременно поглаживая Цири по волосам и стараясь, чтобы ярость не проскальзывала в голосе. Ей не нужно знать, насколько отвратительным был этот день. — Хм, — только и говорит Весемир, когда Лютик заканчивает рассказ, включая и свое мнение по поводу того, что следует делать с Мартой де Роггевен. — Ну, с этим я справлюсь. По крайней мере — до завтра. Запереть ее в комнате несложно. Сабрине мы уже надели кандалы из двимерита, так что она никуда не денется. — Миленько, — отзывается Лютик. — А Оксенфурт все еще стоит на месте? Весемир слегка заминается. — В основном, — наконец произносит он. — Хотя, наверное, немного… травмирован. Все-таки через него прошла добрая половина армии Владыки в поисках тебя. — Ну… — замечает Лютик. — Подозреваю, что еще раз меня уже не позовут. Весемир издает несколько удивленный смешок. Портал вспыхивает, и через него выходит шеренга ведьмаков: кто-то из них подгоняет горстку мужчин в ливреях де Роггевенов с выражениями, искаженными ужасом, а один тащит тело Агаты, словно мешок с мусором. Последним, как и следовало ожидать, выходит Геральт. Он первым делом скользит взглядом по залу, проверяя, в порядке ли Лютик, затем направляется к Йен и перекидывается с ней парой тихих фраз, после чего идет к Эскелю — тот теперь лежит на помосте перед троном, где его осматривает Трисс. Трисс что-то коротко говорит и жестом дает понять, что все в порядке. Эскель поднимается, Геральт поддерживает его за плечи и чуть хмурится, но оба уверенно идут к Лютику. — Думаю, сегодня мы ляжем пораньше, — говорит Лютик. — Попроси, пожалуйста, Яна принести поднос на четверых. Цири наверняка останется ночевать с нами, не выпуская своего дядю Эскеля из объятий всю ночь. Правда, детеныш? Цири уверенно кивает. — Я пришлю еду, — соглашается Весемир. — А ты иди — успокой своих Волков, парень. Он хлопает Лютика по плечу и уходит к ведьмакам, которые загоняют перепуганных людей де Роггевена в угол зала. А Лютик, не отставая от Геральта и Эскеля, направляется к их покоям с огромной кроватью. Как только они заходят в комнату, Геральт тут же усаживает Эскеля на край постели и опускается на колени, чтобы расстегнуть ему сапоги. Лютик с Цири помогают Эскелю снять все снаряжение — и Лютик в который раз поражается, сколько же оружия может уместиться на одном ведьмаке. Затем Цири обнимает Эскеля мертвой хваткой. Лютик пользуется моментом, чтобы внимательно осмотреть рану Эскеля, которая, благодаря Трисс и ведьмачьему исцелению, теперь выглядит так, будто зажила месяц назад: остался только бледный шрам вместо кровоточащей дыры. Слава, блять, всем богам. — Суетишься, — замечает Эскель, когда Лютик с Геральтом усаживают его поудобнее в центре кровати и стаскивают остатки разодранного камзола. Цири сворачивается рядом, укладывая голову ему на плечо, и Эскель обнимает ее одной рукой, прижимаясь губами к макушке. — Ну-ну, детеныш, я же в порядке. — Ты пропал, — жалобно бормочет Цири. — А потом тебя еще и пырнули. — Это правда, — соглашается Эскель. — Но завтра я уже буду как новенький. А принцесса Агата, между прочим, очень, очень мертва. — Кто ее убил? — спрашивает Геральт — в тот момент, когда Лютик устраивается с другой стороны Эскеля, прислоняя щеку к его плечу и мягко прикрывая ладонью свежий шрам у него на животе. Геральт обвивает сзади талию Лютика рукой, теплой и широкой, кладет ее сверху — поверх его ладони, — горячим дыханием касаясь затылка. Лютик наконец позволяет себе расслабиться. Он дома. Он в безопасности. Его семья рядом. — Милена, — отвечает Эскель с широкой улыбкой. — Ламберт ее хорошо натаскал. — Ух ты, — выдыхает Цири. — Милена кого-то убила? — Да. И, по-моему, удовольствия от этого она не получила, так что не выпрашивай у нее кровавые подробности, — предупреждает Лютик. — К тому же она сейчас переживает из-за сестры, так что… будь с ней помягче, маленькая угроза. — Я буду очень хорошо себя вести, обещаю, — торжественно произносит Цири. — И не спрошу, пока она сама не захочет рассказать. А Принцесса Агата — это та, что тебя пырнула, да, Лютик? — Она самая, — кивает он. — Видимо, она не особо горела желанием придерживаться своих клятв. Геральт низко рычит у него за спиной, и Лютик чуть откидывается назад, доверяя вес своему Волку. — Тогда я вдвойне рада, что Милена убила ее, — решительно заявляет Цири. — Я тоже, — отзывается Геральт. Они остаются лежать вот так, прижавшись друг к другу, находя утешение в тепле и простом присутствии близких. Эскель спокойно дремлет, пока Ян не стучит в дверь с ужином. Эскель держится бодро ровно настолько, чтобы съесть порцию, достаточную для троих мужчин. Благо, Ян знает, сколько может съесть раненный ведьмак, и принес еды на семерых обычных людей. А потом Эскель вырубается окончательно, даже не укрывшись. Лютик и Цири переглядываются и ухмыляются, вытаскивают из-под него одеяла и укрывают как положено. И только после Цири зевает так, что у нее щелкает челюсть, снова сворачивается калачиком рядом с Эскелем — и засыпает моментально, будто всю ее энергию разом задули, словно свечу. — Она не спала прошлой ночью, — едва слышно говорит Геральт. — Как и я. Лютик поворачивается к нему, берет лицо возлюбленного в ладони и целует — глубоко, с трепетом. Когда они отрываются друг от друга, он остается близко, лбом к лбу, дыхание — общее. — Прости меня, — так же тихо произносит он. — Я не могу передать, как мне жаль, любовь моя. Я должен был понять, что ехать в Оксенфурт — ебучая, дурацкая идея… — Ты знал, — хрипло отзывается Геральт. — И мы думали, что все предусмотрели. Двадцать ведьмаков — этого должно было хватить. И хватило бы, если бы не эта ебаная чародейка. — Из-за меня ранили Эскеля, — горестно бормочет Лютик. — Он мог умереть. — Мы ведьмаки, — мягко отвечает Геральт. — Мы знаем, на что идем. — Он бы вообще там не оказался, если бы не я, — возражает Лютик. — Это по полному праву моя вина… Геральт нежно прижимает пальцы к губам Лютика. — Нет. Это вина Агаты. Марты де Роггевен. Сабрины Глевиссиг. Мы подготовились настолько хорошо, насколько могли. Да, не учли всего. Но в этом и суть любого боевого плана, маленький жаворонок. Иногда они подводят. И все же — ты здесь. Эскель здесь. Никто из наших не погиб, враги повержены, а ты в безопасности. Это — победа, мой жаворонок. — Это не похоже на победу, — шепчет Лютик напротив его пальцев. — Из-за меня Эскеля ранили. Он… как ты можешь меня за это простить? — Нечего прощать, — отвечает Геральт. — Лучше Эскель, чем ты. Он выжил. Ты бы — нет. Если бы у него был выбор, он бы сам встал между тобой и этим клинком. — Он не должен был этого делать, — срывается Лютик. — Я… блять, Геральт, я ведь теперь не смогу больше покидать твои земли, да? Каждый раз — опасность для всех, кто рядом. — Хм, — отзывается Геральт, задумчиво хмурясь. — Обсудим это с советом. Но потом. Сейчас — спи. Ты в безопасности. Эскель в безопасности. Я рядом, маленький жаворонок. Ты дома.×××
Лютик просыпается медленно — окутанный теплом, уютом и привычными запахами покоев и постели Геральта. Но за спиной слышен тихий разговор, и в интонациях есть что-то такое, что заставляет его насторожиться. — …Подвел тебя, Волк, — доносится до него голос Эскеля, и… о, блять, только не это. Лютик резко поднимается, садится и видит Эскеля, стоящего на коленях перед Геральтом. Сжатые в кулаки ладони лежат у него на бедрах, лицо — искажено мукой. Он так сосредоточен на Геральте, что даже не замечает движений Лютика. Слава богам, Цири здесь нет — наверное, уже ушла завтракать. — Я позволил похитить твоего жаворонка. Геральт тоже опускается на колени — прямо напротив Эскеля — и берет его за руки. — Нет, — едва различимо произносит он. — Ты вернул его мне. Ты — моя правая рука. Всегда. — И много же толку было от этой руки, когда я весь истекал кровью, — отзывается Эскель с тяжелой, едкой горечью в голосе. — Милена прикончила эту гадину Агату. И из цепей нас тоже она вытащила. Я был обузой, Волк. — Ты — моя правая рука, — твердо повторяет Геральт. — Ты их защитил. Ты вернул их домой. Ты никогда меня не подводил. Лютик медленно подается вперед и садится на край кровати. — Ты не подвел, — говорит он, и Эскель резко вскидывает голову, янтарные глаза устремляются на него. — Если бы тебя тогда с нами не было — это Милена лежала бы в крови. Или я. Ты обезвредил того стражника — может, я бы тоже справился, но я ведь не боец, ты знаешь это не хуже меня. А если бы не справился, то на руках Милены была бы кровь двух человек. И один из них — кто-то, кого она, скорее всего, знала. Может, даже любила. Один из людей ее отца. Это я подвел тебя, Эскель. Если бы не я с этой идиотской затеей поехать в Оксенфурт — ничего бы не случилось. Эскель обдумывает его слова, на лице проносятся эмоции одна за другой — слишком быстро, чтобы Лютик успел их толком распознать. Наконец тот опускает взгляд, тяжело выдыхает, подносит все еще сжатые в ладонях Геральта руки к губам, прижимается поцелуем к костяшкам его пальцев и отпускает. Затем подползает ближе и кладет свои ладони Лютику на колени. — Мы ведь оба будем еще долго грызть себя из-за этого, да, кошачья мята? — спрашивает он. Лютик фыркает с грустной усмешкой и кивает. — Тогда давай так: что бы ты ни думал, что сделал не так, — я прощаю. Если и ты простишь мне мою неудачу. — По рукам, — сразу отвечает Лютик, наклоняясь, чтобы скрепить обещание поцелуем. — Все твои мнимые провинности прощены — если и ты простишь мне мои. — По рукам, — соглашается Эскель и, поднявшись, запускает пальцы в волосы Лютика, притягивая его к себе для нового поцелуя — долгого, медленного, мягкого, в котором отпускается вся обида и принимается прощение. Когда они, наконец, отстраняются, Геральт смотрит на них с нежной улыбкой. Он встает, подходит ближе, кладет одну руку Эскелю на плечо, вторую — на плечо Лютика. — Мой жаворонок, — шепчет он. — Моя правая рука. Дома. В безопасности. — Дома и в безопасности, — вторит Лютик. — Блять, я не покину Каэр Морхен весь следующий гребанный год. — Меня это устраивает, — вздыхает Эскель. — Нам все равно надо будет снова поставить Хенсельта из Темерии на место, — замечает Геральт. — И Визимира из Редании. — Ох, блядь, — бурчит Лютик. — Возьмите с собой Ламберта. Он сейчас наверняка хочет кого-нибудь покусать. Эскель неожиданно хохочет, встает и протягивает Лютику руку, чтобы помочь выбраться из постели. — Отличный подход: один раз облапошились — получите дипломатическое наставление от барда. Второй раз — получите версию Ламберта. Лютик не может сдержать смеха. — Не стану отрицать: он бы устроил более прямолинейный разнос. Приглушенный смешок Геральта — чистая музыка. — Придется потом все договоры переписывать, вычищая оттуда ругательства, — замечает он, и они с Эскелем, смеясь, идут на завтрак с Лютиком между ними.×××
Лютик проводит утро за составлением писем. Одно — Хенсельту из Темерии, с изложением того, чем занималась его придворная чародейка, и с любезным приглашением объяснить Волку, почему это не считается нарушением их договора. Одно — Визимиру из Редании, с рассказом о проделках дочери одного из его герцогов и предложением подумать, как извиниться за то, что тот не уследил за своей знатью. Одно — герцогу де Роггевену, в котором перечислено все, что натворила его старшая дочь, и четко сформулированы последствия, которых потребует Волк. Одно — барону Филиппу, с приглашением для его дочери приехать в Каэр Морхен в качестве второй фрейлины Цири и одновременной просьбой — и требованием — помочь в том, чтобы одна своенравная благородная особа больше не доставляла проблем. И, наконец, последнее — Прис и Шани, с извинениями за резкое исчезновение и приглашением приехать в Каэр Морхен в любое удобное для них время. Ответов, конечно, придется ждать, но Йен отправляет письма миниатюрными порталами — с широкой, слегка жестокой улыбкой. — Спасибо, Йен, — благодарит Лютик, когда последнее письмо отправляется в путь и, скорее всего, вызывает у барона Филиппа очередной легкий сердечный приступ. Бедняга… хотя, надо признать, с внезапным визитом Лютика, Цири и целой ведьмачьей свиты он справился на редкость достойно. Именно поэтому ему выпала честь — отдать дочь во фрейлины Цири. — И за вчерашнее. — Скоро у тебя будет новый амулет, — отзывается Йен, будто не слыша благодарности. — Серафина обещала помочь, и у Истредда есть идеи. Его не пробьет ничто — разве что вся объединенная сила Аретузы. Лютик нежно обнимает ее за плечи. — Ты нас спасла, — тихо говорит он. — Твои амулеты, твои уроки, как вести себя с магами… Спасибо, Йен. — Мхм, — ворчит та, но обнимает в ответ — крепко, пусть и ненадолго. — Пореже влипай в неприятности, цветочек. У меня, знаешь ли, есть дела поважнее, чем спасать твою прекрасную задницу. — О, ты считаешь, что она прекрасна? — с улыбкой дразнит ее Лютик, целуя в щеку. — Я знал, что ты меня любишь. — Мхм, — снова фыркает Йен, мягко шлепая его по плечу. Лютик уходит с легкостью на сердце, оставляя ее за работой. Дорогая Йен! Холодом сердце колдуньи горит, Душа ее — камень, что вечность хранит. Так хочет казаться — без чувств, без тепла, Но истина в том, что любовь в ней жива. Разобравшись с дипломатическими делами, Лютик отправляется искать Милену и находит ее с Цири за вышивкой; надо признать, Цири сильно подтянулась — теперь ее цветы действительно похожи на цветы, а не на разноцветных ежей. Он садится рядом, какое-то время молча наблюдает, как мелькают иглы. Милена неразговорчива — еще больше, чем обычно. — Ты вчера потрясающе справилась, — наконец говорит Лютик. Милена склоняет голову и судорожно сглатывает. — Это было ужасно, — шепчет она. — Убивать ее. Боги. Ламберт будет так разочарован… мне было ненавистно каждое мгновение… О, Лютик не собирается позволять таким словам прижиться. Он мягко касается ее запястья. — Оставь это, и пойдем со мной. — Лютик как раз знает, где сейчас Ламберт: охраняет комнату, где сидят Марта и Сабрина. Добровольно вызвался на дежурство — в основном чтобы иметь возможность по своему вкусу нагонять на них жути. — Цири, ты можешь пойти привести себя в порядок к ужину, если хочешь. — Я пойду с вами, — заявляет она. — Милена — моя фрейлина, и я должна ее защищать. Милена выдавливает из себя дрожащую улыбку. — Спасибо, малышка. Лютик пожимает плечами и ведет их вниз — туда, где Ламберт развлекается тихим рычанием у двери в комнату с Мартой и Сабриной — едва различимым для человеческого уха. Но стоит ему увидеть Милену, как он тут же оживляется — и сразу же настораживается. — Что случилось? Тебе плохо? — Милена боится, что ты будешь ею разочарован, потому что ей было невыносимо убивать, — бесцеремонно выдает Лютик. Милена вздрагивает, пальцы сжимаются в юбках. Ламберт тут же бросается к ней и падает на колени, берет ее руки в свои, осторожно вытаскивает их из складок ткани и прижимается губами к каждому пальцу и каждой ладони, когда она медленно разжимает кулаки. — Я обблевался, когда в первый раз убил сраного оленя, — тихо говорит он, глядя на Милену с такой открытой, беззаветной преданностью, что у Лютика щемит в груди. Цири прижимает ладонь к губам, будто хочет выдохнуть «оуу», но благоразумно сдерживается. — Ты… ты ведь вообще не росла с мыслью, что придется когда-либо такое делать, Милена. А справилась идеально — Эскель мне все рассказал. Ты защищалась, держалась до конца, пока не оказалась в безопасности. Пиздец, Милена, я так тобой горжусь, что готов петь — а этого, поверь, никто не хочет. Убивать — ужасно, и я в ярости от того, что тебе пришлось это пережить. Но я… блять, ну конечно это было невыносимо. Конечно. Я очень надеюсь, что тебе больше никогда не придется убивать. Ни единой, сука, живой души. Но я горжусь тобой. Ты сама можешь гордиться собой. Ты… ты такая невероятная. Милена плачет. Но с улыбкой — и с тихим всхлипом, в котором смешались облегчение и боль, бросается Ламберту на шею. Ламберт подхватывает ее на руки, кивает Кольгриму — второму ведьмаку на дежурстве — и уносит Милену прочь, прижимая к себе и бормоча что-то нежное — или, зная Ламберта, матерное — ей в волосы. — Он такой ласковый с ней, — замечает Цири, когда они отходят достаточно далеко, что даже ведьмачий слух не сможет уловить ее слова. — Есть такое, — соглашается Лютик, мягко взъерошивая ей волосы. — Ну, по меркам Ламберта. Пойдем — ужин ждет. — Как думаешь, я тоже буду так переживать, когда впервые кого-нибудь убью? — спрашивает Цири. — По-настоящему убью, я имею в виду. Не кролика или утку. Ее довольно регулярно водят на охоту разные ведьмаки, и она это обожает. — Мне не нравится убивать кроликов… но мы же их потом съедаем. Папа говорит, что убивать можно только тех, кто представляет опасность для тебя или других людей. Или если тебе нужна еда, одежда и все такое. — Как обычно, твой папа абсолютно прав, — улыбается Лютик, пока они направляются к большому залу. — А Агата точно представляла угрозу — и для Милены, и для других. Так что… можно сказать, это было справедливое убийство. Но знаешь, есть большая разница между тем, чтобы убить кролика на обед, и убить человека. Существо, которое может думать, говорить, чувствовать… Он тяжело вздыхает. — Я сам никогда никого не убивал. Думаю, если бы довелось — переживал бы это не легче, чем Милена. Это не то, к чему стоит относиться легкомысленно. Так что да, мой дорогой детеныш, думаю, ты действительно расстроишься, когда впервые убьешь человека. Если честно — ты должна расстраиваться каждый раз, когда придется это делать. Даже если перед тобой монстр в человеческом обличье — он все еще человек. И забывать об этом нельзя. Именно поэтому твой папа старается сначала разбираться с королями и полководцами: он не хочет убивать всех подряд, если этого можно избежать. Цири серьезно кивает. — Когда вырасту, я тоже буду так делать, — обещает она. — Никогда не забуду, что они люди. Как делает мой папа. — Ты будешь великолепна, когда вырастешь. Прямо как твой папа, — честно отвечает Лютик.×××
Лютик, по правде говоря, даже рад, что после ужина начинается потасовка: адреналин последних дней все еще кипит, и ведьмакам явно нужно разрядиться. Петь сегодня он совсем не горит желанием. Лютик также благодарен за то, что Эскель не полез драться, хоть и выглядит так, будто очень хочет. Трисс устроила бы ему такую взбучку, если бы он посмел ввязаться в драку после того, как она только-только его подлатала. Йен склоняется к Лютику, когда драка уже в самом разгаре, и говорит: — Я уложу маленькую угрозу спать. Забирай своих Волков, цветочек, пусть выпустят свой пар. Лютик ухмыляется ей в ответ, встает, подтягивает за собой Геральта и предлагает руку Эскелю. — Спасибо, думаю, именно так и поступлю. Йен смеется. Эскель медлит. Лютик бросает на него внимательный взгляд. Геральт обнимает Лютика за талию, укладывая подбородок ему на плечо. — Ты правда сегодня не в настроении, — тихо спрашивает Лютик — так, чтобы слышали только они втроем. — Или у тебя приступ необоснованной вины? Эскель на миг замирает, а потом криво усмехается. — Необоснованная вина, — признается он. Но все же поднимается, берет Лютика за руку и склоняется, чтобы поцеловать сначала его, а следом Геральта — мягким, почти целомудренным прикосновением губ. — Пойдем, — уговаривает Лютик, а затем ведет их прочь из зала. Геральт прижимается носом к изгибу его шеи, едва за ними захлопывается дверь покоев. — Есть ли у тебя планы на ночь, жаворонок? Лютик задумчиво мычит, запрокидывает голову ему на плечо, обнажая шею сразу двум Волкам, и едва сдерживает дрожь, когда оба без промедления принимаются осыпать его уязвимую кожу нежными укусами и поцелуями. — Есть, как ни странно, — отвечает он, и ведьмаки тут же издают вопросительные звуки. Лютик смеется. — Итак. Мы с Эскелем все еще как будто не до конца верим, что оба целы и невредимы. Эскель издает короткий, виновато-позабавленный смешок. — И Трисс нас убьет, если позволим Эскелю перенапрячься, и он испортит ее аккуратную работу по заживлению. Геральт издает короткий, виновато-позабавленный смешок. Они вжимают Лютика в мягкий пресс из тепла и мускулов — Геральт за спиной, Эскель спереди. Их руки скользят по его бокам, переплетаясь между собой. Сильные. Ласковые. Осторожные. — Так что я подумал… — выдыхает Лютик. — Что Эскель должен просто лечь и смотреть — как ты трахаешь меня, мой волк. А потом, Эскель, ты можешь трахнуть меня сам… в зад или рот — что тебе по душе, сердце мое. Медленно и нежно, чтобы ничего не потянуть. — Ты настоящее бедствие, кошачья мята, — рычит Эскель — низко, с явным голодом в голосе. — Я знаю, — довольно улыбается Лютик. — Жалобы? — Ни одной, — бормочет Геральт, прежде чем впиться зубами в изгиб его плеча — достаточно сильно, чтобы оставить синяк. Лютик взвизгивает и содрогается между своими возлюбленными. — Раздевайся, жаворонок. — Тогда подвинься, — усмехается тот. Геральт отступает на шаг назад, ровно настолько, чтобы дать Лютику пространство стянуть с себя одежду. Его ведьмаки раздеваются не менее стремительно — вся их одежда летит в неопрятную кучу у камина, — но первым справляется именно Лютик. Он ловко выскальзывает из объятий своих любовников, ныряет на кровать и устраивается по центру, прежде чем перевернуться на спину и одарить их ослепительной улыбкой. Его встречают два взгляда, полные восхищенного голода — янтарные и золотые глаза, потемневшие от желания. Два самых красивых мужчины на всем Континенте, обнаженные до последней нити и откровенно наслаждающиеся тем, что видят. — Ну же, мои любимые, — манит их Лютик, и те бросаются на него, словно настоящие Волки. В следующую секунду он оказывается прижат к матрасу двумя горячими телами, утопая в жадных, сумбурных поцелуях — полных смеха, зубов и пересекающихся языков. Вскоре Эскель откидывается на подушки у изголовья, позволяя Геральту целиком завладеть вниманием Лютика. Губы ведьмака находят его рот, ненасытные, требовательные, и Лютик тонет в этих ласках, теряя дар речи — остаются только тихие, приглушенные стоны удовольствия. — Красиво, — бормочет Эскель. — Гляди-ка, Волк. Ты и наш жаворонок вместе… красота, да и только. О, боги. Один лишь голос Эскеля — низкий, чуть хрипловатый — делает все происходящее еще ярче, глубже… полнее. Геральт, судя по низкому рычанию и тому, как его член прижимается к бедру Лютика, полностью с этим согласен. — На колени, жаворонок, — грохочет Геральт, перекатываясь в сторону. Лютик тут же издает разочарованный всхлип, но все же поднимается на колени, лицом к Эскелю. Проходит всего мгновение — и Геральт возвращается, устраиваясь позади, обнимая Лютика за талию сильной рукой. Эскель облизывает губы, слегка подается вперед — его возбуждение не остается без внимания. — Прелесть, — томно произносит он. — Вы оба — такие прекрасные. Споешь нам, жаворонок? — А тебе бы понравилось? — спрашивает Лютик… вернее, срывается на рваный полувздох, потому что в этот самый момент Геральт вгрызается зубами в его плечо и скользит смазанным пальцем по входу. — Еще бы, — отвечает Эскель. — Расскажи мне, что он с тобой делает. Спой нам о своем удовольствии. — Бля, вы уверены, что я здесь бард? — пыхтит Лютик. — Ах, блять, Геральт, я вообще говорил тебе, как сильно обожаю твои руки? У тебя просто охуительные руки, боги, твои пальцы… да, бля, вот так, вот здесь… У ведьмаков ко всему остальному и меткость отменная? Хоть ночью, хоть утром — попробуй узнать, Ведьмаку ведь несложно в постели блистать… Эскель громко хохочет; Геральт усмехается, уткнувшись лицом в волосы Лютика, и добавляет еще один палец — если Лютик правильно считает, это уже третий. Пальцы скручиваются внутри него с каким-то ведьмачьим упрямством, и песня обрывается на срывающемся, хриплом стоне. — Блять, Геральт, пожалуйста… — Пожалуйста? — шепчет Геральт ему на ухо. — Пожалуйста что, жаворонок? Сделать так еще раз? Именно это он и делает, и Лютик выгибается всем телом, вцепившись в руку Геральта вокруг его талии, захлебываясь от удовольствия. — Пожалуйста, трахни меня, — скулит он. — Хватит дразнить. — Что думаешь, Эскель? — спрашивает Геральт. — Стоит исполнить его просьбу? — Хм… — тянет Эскель, и Лютик тут же включает весь свой арсенал: распахнутые глаза, приоткрытые губы, умоляющий взгляд. Эскель усмехается — с явной нежностью. — Кошачья мята. Опьяняющий и вызывающий гребанное привыкание. Давай, Волк. Покажи, как ты его трахаешь. — Как прикажешь, — рычит Геральт — низко, хищно. Вынимает пальцы — медленно, мучительно — и ждет. Ждет, мерзавец. А Лютик стонет, дрожит и сам подается назад, изнывая, — с запрокинутой головой прижавшись к Геральту всем телом, глаза прикрыты. Он чувствует, как каждая клеточка его кожи изголодалась по прикосновениям. — Ты прав, он и правда издевается, — замечает Эскель с интонацией, балансирующей между весельем и ненасытным голодом. — Но я понимаю, почему. Ты так прекрасен, жаворонок. Весь на взводе, еще и поешь для нас. — Вы оба просто ужасны… о, блядь, — вскрикивает Лютик, когда Геральт пользуется мгновением его отвлеченности и проталкивает головку своего члена в его зад. — Ох… ох, блять, беру свои слова назад, вы оба просто чудесны. Чудесные, ужасные ублюдки с совершенно великолепными членами… блядь, пожалуйста, пожалуйста, мой волк… Геральт тихо рычит у самого уха Лютика. — Жаворонок. Поешь так сладко. — Ну, должен признаться, это не та песня, которую я хотел бы исполнять для широкой публики, — выдыхает Лютик, и тут же хватает ртом воздух, когда Геральт входит в него — так глубоко, что у него темнеет в глазах. Из его горла вырывается какой-то сдавленный, хриплый звук — Геральт рычит в ответ, и Эскель тоже — и, мать его, как же это хорошо. А потом — широкая, мозолистая ладонь обхватывает его член, и Лютик буквально взвывает от наслаждения. К его груди прижимается теплое, тяжелое тело — Лютик силой разлепляет веки, чтобы увидеть, как Эскель целует Геральта через его плечо — и это, пожалуй, самое прекрасное зрелище на всем ебаном Континенте. Он мог бы смотреть на них вечно — как они целуются, такие невероятно красивые. Белизна волос Геральта рядом с темными локонами Эскеля; их глаза — янтарные и золотые — закрыты, лица расслаблены от удовольствия, а стоны срываются с губ и тонут друг в друге. Волк и его тень в ночи не одни, Сердце к сердцу — слились их огни. Золото пульса, дыхание мглы — Как звезды, что в небе горят до зари. — Наш жаворонок снова сочиняет, — шепчет Эскель у самых губ Геральта. — Видимо, мы недостаточно его отвлекаем. — Хм, — отзывается Геральт, медленно распахивая золотистые глаза. Оба Волка опускают на Лютика задумчивые взгляды. Правда, впечатление хищного спокойствия слегка портит то, как член Геральта подергивается внутри него. Лютик вздрагивает, выгибаясь назад, навстречу Геральту — потом вперед, в руку Эскеля. Ведьмаки наблюдают за ним с жадностью, и Лютик повторяет движение — еще раз, еще, трахает сам себя, понемногу, насколько позволяет его положение между ними, пока из горла не начинают срываться все более отчаянные звуки. Наслаждение и сам факт того, что на него смотрят, толкают его все ближе к краю. Боги, он чувствует себя добычей, зажатой между двумя хищниками, — и ему до дрожи хочется, чтобы они, черт подери, наконец сожрали его. — Пожалуйста, — молит он, сам толком не зная, о чем именно просит. — Пожалуйста… мои волки, мои любимые... — Тише, мы с тобой, — шепчет Эскель и тянется к нему в поцелуе — теплом, нежном, успокаивающем. Геральт издает низкий, довольный звук и разводит колени Лютика чуть шире. Эскель прерывает поцелуй, когда чувствует, что Лютику не хватает воздуха, и откидывается назад к подушкам, отпуская его член. — Иди сюда, кошачья мята. Лютик падает на локти, облизывая губы при виде того, как член Эскеля блестит от возбуждения. — Хм, — одобрительно отзывается Геральт и медленно отстраняется. Лютик всхлипывает, раскрывает рот и изо всех сил старается взять прекрасный член Эскеля — целиком не выходит, конечно, потому что, мать его, что у ведьмаков за проклятье такое — все как один с божественными размерами. Эскель запускает обе руки в его волосы, а Геральт сжимает бедра Лютика, упираясь в них, и тогда они начинают двигаться — в идеальной, размеренной, безжалостной синхронности. Наполняя его с обоих концов, медленно и мягко, но неумолимо, оба рычат низко и опасно. Лютик отдается полностью, стонет с полной глоткой, тщетно пытаясь оттолкнуться назад, к Геральту — но тот держит так, будто руки его выкованы из стали. Все мысли Лютика попросту сметаются волнами наслаждения. Первым кончает Эскель — с хриплым вздохом, дрожащими пальцами скользя по волосам Лютика, пока тот изо всех сил старается проглотить каждую каплю. А после сползает по постели и накрывает его рот голодным поцелуем. Геральт рычит — громко, по-звериному, — и его толчки теряют прежний ритм. Лютик скулит в губы Эскеля, и, будь у него ясный рассудок — он бы молил и вымаливал. Геральт замирает с последним толчком, входя до предела, и вонзается зубами в плечо Лютика — жестко, яростно — в тот самый момент, когда сам достигает оргазма. И — тянется вниз, обхватывая член Лютика скользкой ладонью. Лютик срывается в беззвучный, прерывистый крик, проваливаясь следом за ним в ослепительное, захлестывающее удовольствие. Он приходит в себя, зажатый между двумя разгоряченными телами. Одна широкая ладонь ласково поглаживает его по волосам, другая — нежно скользит по руке, успокаивая. — Жаворонок, — мурлычет Геральт. — Так сладко пел. — Кошачья мята, — вторит Эскель. — Такой нежный, только наш. — Мм, — отвечает Лютик, устраиваясь поудобнее между ними. — Мои милые волки… поцелуйте меня. Трехсторонний поцелуй — всегда немного неуклюжее, суматошное дело, но Лютику все равно нравится.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!