Вернутся к фанфику
глава 4
23 сентября 2025, 18:32 В комнате всего одно окно, высоко под потолком. Лютик следит, как тени ползут по стенам вслед за солнцем, и коротает время песнями — чем еще ему заняться? Он поет весь гребанный цикл «Восхода Волка», а Милена подхватывает припевы, будто желая лишний раз напомнить их похитителям, кого именно они оказались столь глупы схватить. В районе полудня снова появляется Александр с подносом: хлеб, масло и оленина, уже нарезанная мелкими кусочками. Лютик и Милена съедают совсем по чуть-чуть, оставляя львиную долю — или, пожалуй, волчью — Эскелю, когда тот выйдет из медитации.
Эскель просыпается примерно через час после полудня — если Лютик правильно определяет время — и выглядит куда лучше, чем до медитации: глаза ясные, складки боли вокруг них сгладились, а из раны больше не сочится кровь. Он осторожно садится и уничтожает остатки обеда буквально в три укуса.
— Итак, — говорит Лютик, дождавшись, пока тот доест. — У нас есть нечто смутно напоминающее план.
— Да? — откликается Эскель.
Милена улыбается и вытаскивает из волос пару шпилек. Видимая часть — изящное серебро, волнообразные линии с маленькими шляпками на концах, за которые удобно держаться, — очень красивые, надо признать. Но дюймом ниже серебро сменяется сталью: тонким тупым лезвием с легким изгибом. Эскель смотрит на шпильки с секунду, прежде чем уголок его губ приподнимается.
— Ламберт, значит, становится все изобретательнее в выборе подарков, — замечает он.
— Верно, — кивает Милена. — Лютик, дай мне лодыжку.
Он закидывает ногу на колено, чтобы ей было удобнее, и наблюдает, как Милена, нахмурившись, склоняется к замку на кандалах, вставляя в него отмычки. Работает она молча и аккуратно, двигая пальцами почти незаметно. Лютик изо всех сил старается не шелохнуться.
И вот — тихий щелчок; кандалы раскрываются. Лютик ловит их и осторожно опускает на пол. Милена улыбается — ярко, победно.
— Теперь твоя очередь, — выдыхает Лютик.
Милена подтягивает к себе ногу и принимается за собственный замок. Из-за неудобного угла ей приходится наклониться сильнее, но, хотя это и занимает чуть больше времени, чем с кандалами Лютика, вскоре снова раздается тот самый тихий щелчок. Лютик успевает подхватить металлическое кольцо прежде, чем оно упадет.
— Совершенство, — восхищенно произносит он. — Скажу Седрику, что ты — лучшая ученица, что у него когда-либо была.
Эскель ухмыляется, протягивая Милене руки. Она справляется с его оковами еще быстрее. Проходит не больше четверти часа — и все трое свободны. Эскель медленно, аккуратно встает на ноги, проверяя, насколько травма ограничивает его движения. Лютик тоже встает и протягивает Милене руку. Та изящно поднимается и возвращает шпильки-отмычки обратно в сложную прическу. А затем просовывает руки в узкие разрезы на юбке — те, о существовании которых Лютик и не подозревал, — и вытаскивает оттуда по кинжалу в каждой. Оружие утонченное, красивое, с сапфирами на рукоятках, но клинки — каленая сталь, зловеще острые.
— Один тебе, другой — Эскелю, — решает Лютик.
Уж он-то не питает иллюзий насчет того, кто в этой комнате представляет наименьшую угрозу. Конечно, с тех пор, как его пырнула Агата, он тренируется с ведьмаками… но Милена уже достигла такого уровня, что Ламберт хвастается ею при каждом удобном случае. А Эскель… Эскель, разумеется, с пугающим мастерством справится с любым оружием, какое только существует.
Кинжал, правда, маловат для его руки: все-таки те подогнаны под Милену, а она — стройная, миниатюрная.
Была, когда только приехала в Каэр Морхен.
Сейчас — все такая же утонченная и элегантная, но держится совершенно иначе. Это уже не выверенная благородная грация — это затаенная, напряженная опасность хищника. Что-то кошачье, дикое. Настолько красива, что легко забыть: когти-то острые.
В Каэр Морхене грозная кошка живет,
В ее каждом движенье — мерцающий лед.
Белое кружево, бархатный свет,
Когти блеснут — и выхода нет…
Дверь не заперта. Эскель прижимается ухом к дереву и замирает на мгновение.
— Один стражник, — шепчет он, указывая направо. — Шагах в десяти, примерно.
Лютик кивает и начинает медленно, по дюйму, приоткрывать дверь — и в этот момент благодарит всех богов разом за то, что она открывается внутрь. Когда щель становится достаточно широкой, он приседает и осторожно выглядывает в коридор, надеясь, что его голову не будет видно при беглом взгляде.
Стражник действительно там, в ливрее де Роггевенов, но смотрит в другую сторону, жуя корку черствого хлеба. На лице — скука. Ну а чего ему волноваться? Весь дом наверняка в курсе, что Сабрина скрывает пленников от Йен, а сами пленники прикованы к стене и никуда деться не могут.
Лютик откидывается назад на пятки и шепчет:
— Смотрит в другую сторону. Отвлечен.
— Отлично, — едва слышно произносит Эскель, прежде чем двинуться за дверь куда быстрее, чем должен бы в своем состоянии. Лютик резко высовывает голову обратно, но успевает уловить лишь тот момент, когда кулак Эскеля четко впечатывается стражнику в висок. Удар усилен тяжелой рукоятью кинжала. Мужчина беззвучно оседает на пол.
Эскель тут же наваливается на стену, стиснув рукой живот. Лютик рефлекторно вскакивает с места.
— Черт бы тебя побрал, — шипит он, подныривая плечом под руку Эскеля, чтобы помочь удержаться на ногах. Милена следует чуть дальше, кинжал наготове, следит за проходом впереди, прикрывая их. — Если снова надорвешь рану, я попрошу Трисс вырубить тебя конской дозой ебаного снотворного. Не сомневайся, так и сделаю.
Эскель издает нечто среднее между смешком и стоном боли.
— Яростный жаворонок, — с нескрываемой нежностью в голосе бормочет он.
— Да, — подтверждает Лютик.
Все трое осторожно выглядывают в арочный проход.
Перед ними — просторная зала с дверями на каждой из трех стен. Одна, кажется, ведет на улицу; вторая — вероятно, в крыло, похожее на то, откуда они только что выбрались; третья, рядом с большим камином, приоткрыта. Из-за нее доносится… не крик, нет, но очевидно громкий и недовольный разговор. Лютик различает голоса Марты, Агаты и Сабрины.
Судя по убранству, все это похоже на какой-то охотничий домик: головы оленей на стенах, медвежья шкура перед очагом, а вся мебель — в причудливом «сельском» стиле, который почему-то все считают уместным в таких местах.
По-хорошему, им следовало бы направиться к входной двери, попытаться выкрасть пару лошадей и к закату убраться как можно дальше от своих похитителей. Но Лютик понятия не имеет, как далеко простираются чары Сабрины, скрывающие их от Йен. А оставлять разъяренную чародейку за спиной — идея из разряда «очень плохих».
Он смотрит на дверь напротив: та плотно закрыта, и петли с их стороны — значит, открывается наружу. Затем — бросает короткий взгляд на Эскеля с Миленой, беззвучно шепчет «оставайтесь на месте» и на цыпочках проходит через комнату, стараясь двигаться как можно тише. Вспоминается Коэн, часами тренировавший Лютика легкости шагов, и Лето, показавший, как правильно переносить вес тела. А еще Цири, как-то уговорившая его на игру под названием «подкрадись к папе». Она, конечно, ни разу не выигрывала — Геральт ведь слышит ее сердцебиение, — но это занятие все равно нравится каждому из участников.
У очага висит набор каминных принадлежностей. Лютик берет три предмета: совок, щипцы и кочергу. Кочергу засовывает за пояс. Совком и щипцами — очень, очень осторожно — подпирает дверь. Если где-то в том коридоре есть стражники, придется потрудиться, чтобы открыть ее. А если же снаружи — есть шанс, что они не сунутся обратно какое-то время.
Он разворачивается, наклоняет голову, глядя на Эскеля и Милену, и указывает на оставшиеся две двери.
Наружу — и будь что будет? Или пойти и сразиться с драконами в их же логове?
Эскель бросает взгляд на Милену. Та долго смотрит на дверь, ведущую из охотничьего домика, затем чуть качает головой, выпрямляется и показывает на ту, из-за которой доносится ссора. Лютик кивает. Эскель пожимает плечами.
Они подходят к двери вместе. Лютик жестом велит им ждать, а сам склоняет голову, вслушиваясь. Эскель, скорее всего, и так слышит каждое слово — даже на расстоянии пяти комнат. А вот Лютик, увы, всего лишь человек.
— …Не смей трогать мою сестру! — резко бросает Марта.
Лютик встречается удивленным взглядом с Миленой.
— Она выбрала этих животных, — отвечает Агата, голос полон злобы и горечи. — Она запятнана — ничем не лучше их. Ты видела, как дерзко вел себя этот шут. Он поумнеет, когда поймет, что из-за него пострадает она.
Лютик глухо выдыхает — почти рычит. Он же предупреждал их не называть ведьмаков животными. Что, думали — шутит? А теперь еще и угрожают Милене, чтобы сломать его? Очаровательно. Прямо по всем стандартам такой подлой клятвопреступницы, как Агата.
— Не обязательно использовать Милену, — торопливо произносит Марта. — Этот содомит определенно неравнодушен к той твари, что прошел за ним сквозь портал. Извращенный идиот — но это можно обернуть в нашу пользу.
А. Марта де Роггевен только что пополнила личный список Лютика: «Люди, которым не позволено покинуть этот дом живыми».
Да, она вроде как пытается защитить сестру — благородно, если не считать, что сама же и поставила ее под удар. Но никто — никто — не смеет угрожать Волкам Лютика в его присутствии и уйти безнаказанным.
— В самом деле, простенькое заклинание решит всю проблему, — вставляет Сабрина, явно пытаясь успокоить собеседниц. — Не нужно причинять вред ни твоей сестре, ни ведьмаку. И к тому же, кто сказал, что эта певчая птичка вообще переживает за них? Он же отвернулся от своей семьи, от всей страны — в нем ни капли верности. Почему он должен быть предан женщине, которую знает меньше года, или ведьмаку, если уж на то пошло?
Грубо. Лютик отвернулся от рода Леттенхоф и Редании лишь после того, как они его предали. Тот, кто посылает юношу на верную насильственную смерть, не заслуживает преданности. А вот его верность Белому Волку и Эскелю — и всей его новой семье, ведьмакам и обитателям Каэр Морхена, включая Милену — крепче стали.
— Что за заклинание? — спрашивает Марта.
— Внушить волю одному человеку — не так уж и сложно. Хватит, чтобы он написал письмо, скажем.
— Но ведь это не будет похоже на него, — указывает Агата. — Его хамские словечки…
Хамские словечки? Серьезно? С таким вкусом ей бы грязь расхваливать, не больше.
— Увы, — соглашается Сабрина.
— Какая разница? — восклицает Марта. — Почерк его. Хотите — пусть капнет кровью и подпишет. Главное — доказать, что он у нас. Этого хватит.
— Разница есть, — сквозь зубы цедит Агата. — Я хочу, чтобы этот монстр в Каэр Морхене знал, как сильно его маленькая трусливая шлюшка дрожит от страха и беспомощности. Он унизил меня. Меня! Принцессу Темерии! Мой род древнее Каэдвена! А это животное велело мне отречься, заставило ползать в грязи, как последнюю крестьянку — ради этой жеманной шалавы с лютней!
Раздается грохот — словно что-то хрупкое со звоном упало на каменный пол. Лютик обменивается взглядом с Миленой.
Жеманная шалава? Да уж.
Эскель издает низкое, гневное рычание.
— Моя принцесса, — вкрадчиво произносит Сабрина, голос сочувственный, но в тоне проскальзывает тревога — может, наконец-то начинает догадываться, насколько Агата опасна даже для союзников. — Наш план гарантированно унизит Владыку. Обещаю. И его подстилку — тоже. Но если нажмем слишком сильно, слишком быстро — потеряем все преимущество. Письма и капли крови этого петушка достаточно, чтобы Волк понял: пусть его воины и сильны, мы забрали то, что ему дороже всего, прямо у него из-под носа. Он в нашей власти. И мы удержим его, моя принцесса. И выжмем из него столько унижений, сколько вы пожелаете.
Ну, лучшей реплики для эффектного появления Лютику, пожалуй, уже не дождаться. Он кивает Милене с Эскелем — те отвечают тем же — и вынимает кочергу из-за пояса, лениво покручивая ее в руке.
Можно было бы попробовать пробраться внутрь незаметно, но Лютик — бард, а это… это момент для драматичного выхода на сцену.
К сожалению, дверь открывается наружу, так что вышибить ногой не получится. Он распахивает ее с преувеличенным жестом — и важно входит, Эскель и Милена по бокам, все трое с хищными, ядовитыми ухмылками. Три женщины оборачиваются к ним — потрясенные, растерянные.
Смотрят они на Эскеля и Лютика, на блестящий кинжал и раскачивающуюся кочергу. На Милену никто внимания не обращает. Именно этого Лютик и добивался. Милена бесшумно скользит к Сабрине, мягко ступая в своих тапочках.
— В вашей власти? — тянет Лютик. — Не совсем так, мои милые, вероломные предательницы.
— Как вы выбрались? — выпаливает Марта.
— Ты, — шипит Агата, взирая на Лютика так, будто он — грязь на ее туфлях.
— Я, — спокойно отвечает тот, улыбаясь во все зубы.
Сабрина поднимает руки и начинает произносить что-то на Старшей Речи — видимо, заклинание — но резко замирает. К ее глотке прижат клинок Милены — острый, тонкий, уже с кромкой крови на лезвии.
Повисает момент тишины — внезапной и хрупкой.
— Ах, — выдыхает Лютик, ухмыляясь еще шире. — Вы что, подумали, будто это я представляю здесь опасность? Ай-ай-ай… ручки на стол, Сабрина, будь лапочкой.
Сабрина сверлит его взглядом, но медленно кладет ладони на стол.
Эскель мрачно усмехается.
— Милена! — возмущенно восклицает Марта. — Что ты… где ты взяла нож?!
Милена улыбается сестре.
— Подарок моего драгоценного Ламберта, — произносит она почти певуче — ядовито-сладко. — Он также научил меня им пользоваться.
— А теперь… — начинает Лютик, собираясь сказать что-то про снятие чар и шанс воззвать к милости Волка — которой, если уж на то пошло, по его мнению, и быть не должно, но им не обязательно этого знать…
…Когда Агата взвизгивает от ярости, выхватывает кинжал из-за пояса и бросается — но вовсе не на Лютика.
На Милену.
Это тот самый кинжал, которым пронзили Эскеля — на лезвии еще виден черный налет от яда: того самого, что едва не добил ведьмака, а смертной женщине и подавно не оставит ни шанса. Лютик кричит; Марта визжит; Сабрина отшатывается, поднимая руки, чтобы сотворить заклятие; Эскель чертыхается и делает шаг вперед — но ему перекрывает путь стол…
Милена скользит вбок, легко, словно в танце, разворачивается на пятке — и вонзает свой кинжал в сердце принцессы.
Мгновение — абсолютная тишина. Затем — глухой удар: тело Агаты падает на пол. Милена спокойно перешагивает через нее и приставляет окровавленный кинжал обратно к горлу Сабрины. Та бледна как полотно, губы все еще шевелятся — недосказанное заклинание замерло на языке.
— Он же сказал, что я опасна, — тихо напоминает Милена. — Молчи.
Сабрина кивает, глаза — огромные, испуганные.
— Милли, — пищит Марта. — Ты убила ее.
— Она угрожала моей жизни и жизни моих лордов, — отвечает Милена, не отводя взгляда от Сабрины. — Снимай маскировку, чародейка.
Лютик уже заранее знает: он напишет об этом такую балладу. А Ламберт… Ламберт наверняка рухнет к ногам Милены. Больше обычного, в смысле.
Сабрина качает головой. Милена делает еще шаг вперед — кинжал в ее руке будто продолжение тела, и, несмотря на разницу в росте, теперь она словно возвышается над чародейкой. Кто бы мог подумать, что такая миниатюрная женщина может выглядеть настолько грозно.
— Снимай, — приказывает Милена. — Или мне придется рассказать Ламберту, что я использовала этот кинжал дважды за день.
— Ламберт будет в восторге, — замечает Лютик.
— Ламберт всегда в восторге от меня, — невозмутимо парирует Милена. — Но если он найдет нас прежде, чем ты снимешь чары, Сабрина Глевиссиг, уверяю: умрешь ты далеко не так быстро, как она.
Эскель хрипло смеется.
— Ламберт взбесится, когда узнает, что тебе пришлось пустить в ход кинжал, — подмечает он, и тут же ловко перехватывает Марту де Роггевен, пытавшуюся незаметно пятиться к двери. — Опусти свою дворянскую задницу на место, — приказывает он. — И, может, начни извиняться перед сестрой. Похоже, она тут единственная, кому вообще не наплевать, доживешь ли ты до заката.
Лютик мерзко улыбается ей.
— Я, если что, намерен повесить тело Агаты на зубцы стены. Твое там смотрелось бы вполне симметрично.
— Я — дочь герцога! — визжит Марта. — Вы… не имеете права…
— Поверь, Владыке плевать, — отзывается Эскель. — Он с дворянами никогда особенно не считался. Большинство — пустое место. За исключением некоторых присутствующих.
Милена смотрит на сестру с неподдельной печалью в глазах. Эскель тоже не сводит с Марты взгляда. Сабрина открывает рот, на пальцах уже вспыхивают искры — заклинание готово сорваться с губ…
Лютик, только и ждавший повода, взмахивает кочергой, вкладывая в удар всю силу рук, натренированных лютней. Сабрина валится на пол, как мешок с картошкой.
В ту же секунду воздух словно очищается — как будто с него стянули невидимое одеяло. Лютик едва осознавал, что оно вообще там было. Наверное, так и должно ощущаться снятие скрывающих чар. Йен как-то упоминала, что потеря сознания может нарушить концентрацию мага, хотя некоторые заклинания держатся даже во сне. В любом случае, безопасная чародейка — та, что без сознания.
Убивать Сабрину Лютик не особо хочет. Ему нужно, чтобы она осталась в живых — хотя бы для того, чтобы ткнуть этим фактом в лицо королю Хенсельту Темерскому и напомнить, что за придворными все-таки стоит присматривать. Сабрина дышит. Кровь из рассеченной головы хлещет прилично, но с головой такое бывает.
Лютик жертвует своим камзолом, чтобы связать чародейку, а Милена достает из рукава платок — на кляп. Марта наблюдает за всем этим с расширенными от ужаса глазами и даже не кричит страже — видимо, шок все еще держит.
Эскель одобрительно кивает.
— Ну-с, — обращается Лютик к Марте. — Где наши вещи?
Дрожащей рукой Марта указывает на деревянный шкафчик у дальней стены. Милена тут же бросается к нему, распахивает дверцы — внутри оказывается лютня Лютика, его кинжал, внушительная груда оружия — судя по всему, все это принадлежит Эскелю — и пара хорошо знакомых кристальных кулонов. Милена вынимает их и подбрасывает Лютику. Он на мгновение смотрит на них, затем криво улыбается Марте де Роггевен — и со всего размаху разбивает кристаллы о стол.
В целости эти амулеты позволяют Йен отследить их, если она станет искать. Разбитые — передают сигнал, который достучится до нее даже если она будет спать без задних ног в стельку пьяная. А она не будет. Не с пропавшими Лютиком, Миленой и Эскелем. Она ищет. И ищет яростно.
Если в течение ближайших десяти минут здесь не окажется нескольких дюжин ведьмаков — Лютик готов съесть собственные сапоги. Без соли.
Эскель подходит к шкафчику и с хищным спокойствием принимается убирать оружие по местам, начиная, разумеется, с мечей, которые он привычно закидывает за плечо. Милена тем временем садится за стол напротив сестры и начинает вытирать клинок — от крови Агаты — еще одним платком. У Лютика мелькает мысль: сколько их у нее вообще?
— Марта, — негромко произносит Милена, не отрывая взгляда от лезвия. — Ты ведь понимаешь, что это смертный приговор. Измена всегда карается смертью. Если нам очень повезет, наши родители и Марика не погибнут за твою глупость.
Марта сглатывает.
— Я… я не совершала измены.
— Ты нарушила договор, — отмечает Лютик. — Его подписал король Визимир. Ты нарушила его клятву — за него. Уверен, он будет не в восторге.
Он скалится — показательная пародия на улыбку.
— Возможно, я бы даже стал просить твоей пощады. Мне дорога Милена, и я не хочу причинять ей боль. Но, Марта, милая, ты подняла руку на Эскеля. А этого я простить не могу.
Эскель оборачивается, застегивая последний ремень на ножнах, а затем пожимает плечами.
— Лучше на меня, чем на Милену, — невозмутимо отвечает он. — Вот, жаворонок. Твоя лютня.
Лютик кладет кочергу на стол — подальше от Марты — и берет в руки лютню. Пальцы нежно скользят по инструменту, проверяя, нет ли повреждений.
— Даже намек на пытки кого-либо из вас — непростителен для меня, — говорит он, не поднимая взгляда, словно обращаясь к струнам и своим рукам. — Милена для меня — как сестра. А ты… Эскель, ты — половина моего сердца.
Эскель обходит стол, склоняет голову и прижимается поцелуем к щеке Лютика — тепло и нежно. Затем встает у двери, меч наготове. Милена издает мягкий, довольный звук. Марта возмущенно ахает. Лютик бросает на нее долгий, ледяной взгляд. Та вжимается в стул, съежившись, будто увядающий цветок под палящим солнцем.
— Ты нас похитила, — тихо продолжает Лютик. — Сама ты не тронула нас и пальцем, но спокойно согласилась, чтобы это сделали другие. Ты чуть не развязала войну. А в войне погибают невинные. Множество. Я не думаю, что смогу просить о твоей пощаде, Марта де Роггевен. Есть что сказать в свою защиту?
— Я хотела увидеть Реданию вновь объединенной, — отвечает Марта. Похоже, она пытается звучать твердо и преданно, но выходит в основном напуганно. — Я верна королю и стране. Как ты можешь это понять?
— Верность королю, который разбрасывается жизнями невинных, — довольно недальновидна, — замечает Лютик. — И ты ведь прекрасно знаешь: каждую часть Редании, которую завоевал Волк, он забрал только потому, что ее лорды творили ужасные вещи, а Визимир закрывал на это глаза. Он взял Ковир, потому что король был достаточно глуп, чтобы напасть на Каингорн. А половина Аэдирна перешла к нему потому, что там пытались вырезать всех нелюдей к северу от Дифны.
Марта мотает головой; Лютик думает, что будь та чуть моложе, точно зажала бы уши и начала бормотать чепуху, делая вид, что ничего не слышит.
— Ты же реданец! — сердито выпаливает она. — Как ты можешь отрицать права знати? Какая разница, что делали с… с крестьянами и животными?!
Милена тяжело вздыхает и убирает кинжал в ножны. Эскель протягивает второй — Лютик подает его Милене, и тот так же исчезает за подолом ее юбок.
— Марта, — устало произносит она. — Если ты только и собираешься, что провоцировать супруга Владыки Севера, может, лучше просто помолчишь? Мне бы очень не хотелось смотреть, как ты умираешь у меня на глазах.
Марта раскрывает рот, хлопая ресницами.
— Ты… ты даже не пытаешься мне помочь! — срывается она.
Милена поднимается, легким жестом поправляя юбки.
— Ты похитила моих лордов, оскорбила их, заключила союз с женщиной, которая пыталась убить их обоих, и нарушила договор, который, между прочим, один из них сам и написал. Ах да, еще ты отравила меня, вырвала из объятий моего супруга и вместе со своими подельниками грозилась пытками, чтобы вынудить моего господина предать его любимого лорда. Ты обесчестила всю нашу семью — честно говоря, наши родители будут еще счастливы, если отделаются только потерей титулов, а не своих жизней. А Марике теперь, в лучшем случае, светит четвертый сын какого-нибудь барона. Или монастырь — чтобы хоть как-то спастись от позора. Так что скажи, Марта, чем, по-твоему, я могу тебе помочь? Ты даже не попыталась извиниться.
Она снова вздыхает — почти с жалостью.
— Хочешь совет? На колени, и умоляй о пощаде. Ведьмаки не убивают людей, если могут этого избежать. Если здесь есть хоть кто-то, кого еще можно убедить — это Эскель.
Марта мечется взглядом от сестры к Лютику — и, похоже, считывает всю правду: в мучительной скорби Милены, в едва сдерживаемой ярости Лютика, сквозящей в каждой черте его лица. Затем, медленно, она поворачивается к Эскелю. Он стоит у двери, бесстрастно наблюдая за обстановкой в коридоре, будто и не слышит всей этой сцены.
Лютик затаивает дыхание. Что Марта выберет? Она горда — настолько, что он почти не может представить, как та станет умолять на коленях. Но она и умна — это очевидно: сама ведь все это затеяла. Да, план был легкомысленным, обреченным в долгосрочной перспективе, но на старте-то сработал. А значит — она должна понимать: другого пути выжить у нее попросту нет.
Черт, даже если они передадут ее королю Визимиру — тот, скорее всего, казнит Марту сам за нарушение договора. Иначе просто не осмелится: слишком уж боится Волка, чтобы позволить знати разрушить тот хрупкий мир, который удерживает его на троне.
Наконец, Марта поднимается со стула, медленно обходит стол, подходит к Эскелю… и опускается перед ним на колени. Склоняет голову, обнажая шею.
— Прошу вас, милорд, — говорит она дрожащим, сдавленным голосом, в котором смешаны страх, горечь и отчаяние. — Не ради себя — ради моих родных. Они ничего не знали. Пусть моя жизнь заплатит сполна, господин. Пусть моя смерть очистит пятно на моем роду. Молю, только пощадите мою семью. Смилуйтесь, не заставляйте их расплачиваться за мои ошибки.
Лютик чувствует, как его брови взлетают на лоб без его ведома. Такого он не ожидал. И все же… логично. Для большинства реданских дворян семья — это все. Род, честь крови — превыше личного.
Эскель бросает на Лютика озадаченный, почти беспомощный взгляд. Он не привык, чтобы женщины становились перед ним на колени и молили о пощаде — подобного в его жизни обычно не происходит. А он ведьмак: их дело — защищать людей. Да, Марта — предательская дура, слишком умная и слишком глупая одновременно, но она не чудовище. Даже не тот тип чудовищных людей, для борьбы с которыми и была создана армия Белого Волка. И вот теперь Милена смотрит на Лютика широко раскрытыми глазами, полными надежды. Она ведь не хочет смерти сестры, конечно же не хочет…
Ну… блять.
Лютик проводит рукой по лицу. Он не питает к Марте де Роггевен никакой симпатии и никогда не простит ей то, что она угрожала Эскелю — что вообще устроила весь этот адский пиздец. Но он не может просто так убить коленопреклоненную женщину, и уж точно не может просить об этом Эскеля. Не его доброго, нежного Эскеля.
Но что, блять, с ней тогда делать?
Передать Визимиру? Она не доживет и до заката. Заключить в Каэр Морхене? Он вообще не уверен, есть ли там хоть какие-то темницы. Да и ведьмаки не содержат заключенных — крепость для этого просто не предназначена. К тому же запах страха Марты разнесется по всем коридорам. Каэр Морхен — убежище для ведьмаков. Лютик не может так с ними поступить.
Отдать ее в прислужницы Мелитэле? Ага, конечно. Они уже видели, как хорошо это сработало с Агатой. Пусть даже отреченная, пусть присягнувшая богине — Марта все равно останется угрозой. А Лютик не станет снова полагаться на план, который однажды уже провалился.
Как минимум, Марте придется отречься от титула — и, скорее всего, после этого ее изгонят из Редании. Это даст герцогу де Роггевен и королю Визимиру хоть какую-то возможность направить свой страх и ярость туда, где это будет более уместным. Отпустить Марту на волю — значит подписать ей иной приговор: одинокая дворянка — легкая добыча для любых хищников, людских и иных. Или же — просто подарить врагам Волка готовое оружие.
Значит, она должна оказаться где-то в землях Владыки, под присмотром того, кто абсолютно предан ему и при этом не возмутится из-за такого долга.
…О.
— Милена, — задумчиво тянет Лютик в конце концов. — Похоже, у тебя скоро появится младшая фрейлина. Лилиана из Дэйвона, если память мне не изменяет. Младшая дочь барона Филиппа. Ей пятнадцать.
— …С нетерпением жду знакомства с ней, — осторожно отзывается Милена, явно не понимая, к чему обсуждать это сейчас.
— В обмен на это… — вздыхает Лютик. — Я почти уверен, что барон Филипп с радостью возьмет на себя обязанность присматривать за бывшей леди де Роггевен, ныне отреченной.
У Милены расширяются глаза, и она всхлипывает. Плечи Эскеля оседают с заметным облегчением. А Марта разражается рыданиями — судя по всему, в равной степени от благодарности и от горя.
В этот момент рядом со столом наконец-то открывается портал.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!