Misery

— Они не понимали тебя. — Нет. — Ни один человек там не смог по-настоящему полюбить тебя, потому что там люди не умеют этого. Они не знают, что это такое. Признай, что там тебя никто по-настоящему не любил. — Там меня никто по-настоящему не любил. — Молодец. Очень хорошо. Там тебя никто не любил, но мы умеем любить. Мы видим, насколько прекрасна твоя душа. Мы тебя любим. По-настоящему. Ты чувствуешь это? — Да. — Тебе больше не будет плохо. С нами твоя душа всегда будет оценена по достоинству. Ты понимаешь? — Да. — Ты согласен? — Да. — Скажи это громче. Скажи «меня никто не любил раньше». — Меня никто не любил раньше. — Ещё громче. Скажи «я согласен принимать вашу любовь». — Я согласен принимать вашу любовь. — И ещё раз. — Я согласен… принимать вашу любовь. — Прекрасно. Ты любишь нас в ответ? — Люблю. — Что? — Люблю. — Громче. — Люблю. — Замечательно. Иллуми почувствовал, что его руки развязывают. — Это — ложь, которая тебя окружала. Теперь ты свободен от неё. Потом ему развязали глаза. — Ты можешь снова узреть свет истиной любви. Люди, стоявшие вокруг, улыбались и аплодировали ему. Он знал, что должен улыбнуться им в ответ, но только выдавил из себя «я благодарен, что вы меня приняли» и занял место среди них, рядом со своей женой, пока следующему участнику надевали повязку. Ещё одно собрание подходило к концу. Он был всё ближе к тому, чтобы вытащить Киллуа отсюда. Киллуа пропал. Он должен был гостить у друга, кажется, они собирались рыбачить и устраивать походы. Каким образом некий друг вообще появился в его жизни, оставалось загадкой. Однако отсутствие затянулось, он перестал выходить на связь, и кто-то должен был съездить за ним, чтобы вернуть домой. Иллуми отправился за братом. Только в этом году он наконец убедил себя, что не обязан контролировать каждый его шаг. Он уже несколько лет не жил с семьёй, но постоянно навещал и умел находить пути для слежки. Киллуа то и дело давал понять, что не собирается выстраивать отношения с внешним миром с той осторожностью, которой требовали профессиональные занятия их семьи. Иллуми собирался пресечь это поведение, но не смог отнестись к задаче с достаточной долей отстранённости. Что-то сместилось в его взглядах несколько лет назад, заставило его иначе посмотреть на правила, которым его учили следовать, и теперь заставляло ослабить хватку. Почти год он убеждал себя, что у него есть своя жизнь и проблемы с воспитанием младшего брата — это проблема родителей, а единственное, что требуется от него — это следить, чтобы они не возвращались к старым методам наказаний. Это было непросто, он отпускал поводок понемногу, и вот, когда, кажется, наконец сумел провести достаточно чёткую черту между собой и остальными, ему сообщили, что Киллуа совсем вышел из-под контроля и бросает семью. Иллуми был уверен, что мать излишне драматизирует, и всё же в нём возникло раздражение, в первую очередь на самого себя и свои решения. Не ожидая сложностей за исключением препираний и, в крайнем случае, небольшой истерики (впрочем, до этого его брат почти никогда не опускался), Иллуми поехал туда, где должны были находиться дети. Там он обнаружил только опекуншу того самого друга, и истерика была именно у неё. Он кое-как утешил девушку, если холодно озвученное предложение попить воды и прекратить рыдать можно было назвать утешением, и спросил, что произошло. Оказалось, дети пропали. Точнее, сбежали, оставив записку. В ней говорилось про людей, предлагавших жителям соседних домов вступить в семью, и про желание собрать о них сведения. Иллуми сразу понял, о чём речь. Общая информация о сектах входила в программу их семейного обучения, так что Киллуа был достаточно осведомлён об этих организациях. Одна из достаточно крупных общин располагалась относительно недалеко и вполне могла пытаться завербовать здесь новых членов. Но идея проникновения в культ вызывала серьёзные опасения касательно здравомыслия тех, кому она пришла в голову — вне зависимости от их возраста, умений и намерений. Иллуми сказал Мито, что найдёт детей и вывезет их оттуда, но она настояла на том, что тоже должна ехать. Сколько бы Иллуми не объяснял как это опасно, она была непреклонна и предупредила, что поедет одна, если он не возьмёт её с собой. В конце концов он решил, что это можно использовать. К парам было больше доверия, работать вдвоём можно было эффективнее. Из подробной информации, которую ему передал Миллуки, можно было заключить, что секта была полностью сконцентрирована на изготовлении наркотиков и использовала последователей как рабочую силу. Это была скорее маскировка под культ, чем хоть сколько-то религиозная организация. Они производили дорогой и хороший товар на продажу, а для своих работников закупали дешёвую синтетику, позволявшую эффективнее их контролировать. Секту прикрывала полиция, и община старалась не выходить за определённые границы дозволенного, на которое можно было закрыть глаза. Детей они либо оставили для работы — это был самый простой и лучший вариант — либо искали для них покупателей на стороне, что должно было занять время. В том, что их поймают во время «сбора сведений» он не сомневался. Им никак не могло хватить опыта и навыков для незаметного проникновения на территорию. По расчётам Иллуми кратчайший срок, за который он мог вытащить их, не подставив Киллуа под дополнительные угрозы, составлял неделю. Неделя началась. Попасть в секту было не сложно. Они с Мито доехали до нужного места на попутках, сделали вид, что заблудились, скоро их обнаружили, а дальше требовалось только демонстрировать наивность. Здесь все были под защитой правоохранительных органов, поэтому не ждали подвохов и принимали новых людей довольно охотно. Культ не был связан с традиционными религиями. Члены секты признавали лидера единственным голосом своего личного Бога. Лидер (по совместительству родственник одного из главных наркоторговцев страны) давал им учение, которое позволяло с любовью контролировать каждый шаг каждого последователя. Иллуми слишком хорошо знал, что значит жить в излишнем контроле, прикрываемом словами о любви, так что ему было бы смешно думать, куда он едет, если бы не повод этой поездки. День состоял из раннего подъёма, общей медитации и восхваления лидера, потом — работы, затем еды, ещё работы и ещё одной — длительной — серии восхвалений и поклонений. Вечером был общий ужин, к которому давали «порошки благодати». Если работал хорошо. А если работал плохо, тебе было плохо ночью. Тех, кто работал слишком плохо или неподобающе себя вёл, ждали наказания. Иллуми удавалось не глотать порошки и симулировать тот отрешённый вид, который принимали все вокруг него. У него не возникало проблем с работой. Но что он действительно ненавидел — так это групповые собрания и поклонения. Каждый раз они старались пробраться ему в голову. И им удавалось. Они использовали самые примитивные и поверхностные методы, которые никак не должны были работать, но почему-то им удавалось. Его настигали плохие воспоминания, ненужные мысли. Как-то раз у них почти получилось довести его до слёз. Хотя другие плакали постоянно, Иллуми не думал, что станет одним из них. Его психика не была расшатана веществами, его нервы должны были выдержать что угодно. Но оказалось, они не выдерживали, а ведь прошло всего несколько дней. Требовалось терпеть. Он должен был изучить обстановку, выяснить, где держат детей, и составить самый безопасный план их общего побега. Они жили в небольших деревянных ангарах. Рядом стоял особняк, в котором жил лидер с жёнами и несколько его ближайших подчинённых. Немного в отдалении находилось помещение для наказаний — бывшая конюшня — Иллуми пока не знал, что именно там происходило. Дальше располагалась территория плантации, поле, а за ним — ещё несколько больших ангаров, в которых хранили товар. Скорее всего, требовалось пробраться именно туда. Вокруг всех построек — поля, дальше — лес с одной стороны и трасса — с другой. Но до них не дойти пешком. Охрана периодически мелькала то тут, то там среди работников. Иллуми легко отличал их по взглядам и позам, он следил за ними сам и объяснил Мито, как это делать. Она справлялась более чем хорошо для неподготовленного человека, хотя до слёз её доводили чаще и несколько раз ей не удалось избежать приёма порошка. Мито работала в доме лидера, Иллуми — на плантации. Вечером они тихо делились сведениями, которые удалось собрать за день. В доставшейся им маленькой комнате, если слово комната сюда подходило, был только матрас на полу. Здесь они могли смело говорить шёпотом, который не мог проникнуть дальше их ушей. На пятый день Иллуми решил, что достаточно разобрался в устройстве построек и конвоев. Он был уверен, что дети находятся в дальних ангарах. Можно было переходить к действиям. — Завтра ты украдёшь из дома ружьё, — сказал он, когда они легли и начали свой обмен данными. О ружье, висевшем на стене второго этажа особняка, Мито рассказала Иллуми в первый же день работы. После он выкрал патроны из кабинета лидера. Он сделал это быстро, бесшумно и не заметно, и всё же это был риск, который он мог себе позволить только потому, что предметы были достаточно маленькими. Поймай его охрана, они не поняли бы, в чём дело и за чем именно он залез в дом. С ружьём было сложнее. — Как можно незаметно вынести ружьё? Я не смогу… — Я отвлеку их. Ты должна будешь пронести его совсем немного. В назначенное время ты вынесешь его и кинешь в кусты за домом. Тебе надо будет пробежать всего несколько десятков метров. Будет темнеть. Они все отвлекутся. Когда ты будешь возвращаться обратно, ничего страшного, если тебя увидят. — У тебя не получится отвлечь сразу всех… — Получится. — И что случится, когда они обнаружат, что ружьё пропало? Они же заподозрят меня… То есть всех, кто был в доме… — Это не важно. На тебе будет не больше подозрений, чем на других. Они не успеют ничего предпринять. А даже если успеют, я буду в помещении для наказаний, там тебя никто не тронет. Может они и обнаружить не успеют. — Тебя накажут? Как ты собираешься их отвлечь? — Не важно. — А если тебя не выпустят оттуда?.. — Этого и не надо, я сбегу. У меня высокая устойчивость к боли. — Я давно хотела об этом поговорить… Я замечала за Киллуа некоторые вещи… И за тобой тоже… Не знаю, чем занимается ваша семья, но ваши взгляды на жизнь, они как будто искажены… — У тебя взгляды правильные, а у нас нет? — Нет, я имею в виду, что… — Я знаю о жизни больше, чем тебе кажется. Завтра сложный день. Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Иллуми действительно удавалось уснуть. Мито спала от силы по три часа за ночь. Ей хотелось сбежать как можно скорее, и даже глаза закрывать было страшно. Но мысль о том, что Гон может быть где-то здесь позволяла продолжать терпеть, потому что без него она уходить не собиралась. Однажды посреди ночи она услышала детские крики. Она не могла спутать детей с кошками или птицами. И это было совсем не похоже на шёпот, иногда звучавший в её голове. Но она слышала их всего раз. Всё остальное время только кузнечики стрекотали в полях. Поначалу она боялась Иллуми. Она бы не решилась куда-то с ним ехать, если бы не безопасность детей. Она видела, что он действительно настроен во что бы то не стало вернуть Киллуа, но про Гона он ни слова не говорил. Теперь, проведя с ним неделю, она перестала бояться. Она чувствовала, что, пока они на одной стороне, с ним она в безопасности. Он относился к ней как к ресурсу, но свои ресурсы он явно умел ценить больше, чем самые важные люди в её жизни умели ценить своих близких. Здесь, после сеансов, где говорилось о любви, которая теперь никогда никого не покинет, Мито снова начали преследовать мысли о том, как покидают её. Все и всегда. Она не знала, было ли это вопросом удачи или дело было в ней. Но каждый раз она с трудом восстанавливалась, чтобы начать жить дальше, и находила сотни причин, по которым это было правильно. Сотни причин, чтобы объяснить самой себе необходимость давать другим свободу. И всё равно глубоко в душе ей хотелось быть эгоистичнее и иметь силы оставить рядом с собой тех, кто уходил. Но с ней оставались только опустошение, беспомощность и прожигающее насквозь желание быть способной повлиять на чужое решение. С каждым днём речи на собраниях звучали всё заманчивее. В них хотелось верить. Хотелось остаться с теми, кто никогда и ни за что не покинет тебя. Потому что никогда и ни за что не отпустит тебя. Её отрезвляли только воспоминания о Гоне и вечерние разговоры с Иллуми. Киллуа рассказывал, что брат нашёл его и вернул домой после первого побега оттуда. Тогда она подумала, что сделала бы то же самое на его месте. И всё же, когда сбежал Гон, она не смогла этого сделать. Вместо этого она успокаивала себя мыслями о том, что не в праве держать его в клетке. Но именно этого она хотела. Не давала себе волю, но хотела. Впрочем, раз сейчас они с Иллуми оба были здесь, у них обоих что-то не получилось сделать правильно. У неё немного кружилась голова. Это чувство не проходило всё время пребывания в этом месте. Иллуми предупреждал, что скорее всего даже не глотая порошок за ужином, она получала лёгкие дозы чего-то. Оно было и в еде, и в воде, этого было не избежать. Иногда ей казалось, что она слышит шёпот, что это с ней говорят ящерицы и змеи, ползающие в траве. Скорее всего это было не столько последствием приёма веществ, сколько последствием отсутствия сна. Когда-то, когда Гону было четыре, он сильно заболел. Мито не отходила от него день и ночь и почти совсем не спала несколько суток подряд. Тогда у неё появились похожие ощущения — что-то мерещилось боковым зрением, слышались голоса во дворе, стуки в дверь, которые не были реальны. Как-то раз ей показалось, что змея заползла прямо на неё, она медленно ползёт вниз, вот-вот соскользнёт на ногу. Она подскочила, чуть не разбудив Иллуми (а может он и проснулся, только не подал виду), но конечно никакой змеи в их комнате не было. Она понимала, что, если расскажет об этом, Иллуми решит, что она сошла с ума и найдёт способ отослать её обратно. Или исключит её из своего плана и оставит здесь одну без помощи. Она не знала, как он поступит с ресурсом, который себя исчерпал. Она и сама считала, что теряет рассудок. Но у неё получалось осознавать, что можно считать реальным, а что нет. Детские крики в ту ночь не были галлюцинацией. На рассвете ей удалось уснуть. Когда она проснулась пару часов спустя, Иллуми сидел спиной к ней и переплетал волосы. Все дни, что они были здесь, он крепко заплетал их по утрам. Сейчас его пальцы были ровно на середине. Он обернулся, почувствовав взгляд. Его глаза оставались немного заспанными, но в остальном он уже принял своё обычное спокойствие. В минуты раннего утра, если постараться, в нём можно было заметить что-то более человечное, чем обычно. — Ты помнишь, что должна сделать сегодня? — спросил он. Вопросы по типу «ты помнишь, зачем мы здесь?» или «ты знаешь, что от тебя требуется?» он задавал постоянно, иногда они действительно помогали ей немного заземлиться. — Конечно. Ружьё. — Ни в коем случае не отступай. Ты обязана сделать это. Иначе всё будет зря, они поймут, зачем мы здесь, и они навредят им. Помни об этом. — Я помню. — Всё провалится, если у тебя не получится. — Да, я знаю. Он посмотрел на неё, словно решая, стоит ли надавить сильнее. — Хорошо, — сказал он, снова отворачиваясь. Иллуми давно выбрал человека, которого собирался использовать для отвлечения внимания. Это был один из смотрителей. У него были странные привычки. Когда люди в слезах счастья выходили с групповых поклонений, он впивался им в лицо своим взглядом и начинал улыбаться, как сумасшедший. Тут улыбались многие, но у этого человека улыбка была другой. Это не была радость божественному снисхождению или всепоглощающей любви. Иллуми видел в ней радость унижения, и когда почувствовал на себе впервые, чуть не сорвался. Теперь, даже если у Мито не получится вынести из дома ружьё, он по крайней мере отыграется на нём. К тому же его накажут, а в помещении для наказаний должно быть какое-нибудь ещё оружие. В запасной план входило использование любых подручных средств. Про помещение для наказаний было известно мало — о нём не любили говорить. По словам других сектантов, иногда там держали людей неделями, используя постройку и как пыточную, и как изолятор одновременно. С момента приезда сюда, Иллуми видел двух людей, вышедших оттуда. На них не было заметных повреждений, за исключением следов от верёвок и наручников. Но под одеждой точно скрывалось больше. Видимо, те, кто там заправлял, старались не пачкать доброжелательный фасад своими кровавыми метками. Вышедшие становились более послушными, за исключением тех, кто совсем не мог себя контролировать. Большинство изо всех сил старалось не попасть туда повторно. Но в любом случае это место не отличалось фанатизмом и управлялось с довольно холодным расчётом, ставящем в приоритет сохранение рабочей силы, так что чего-то особенного от местных пыток ждать не приходилось. Вечерело. Воздух пах травой и пылью. Иллуми глубоко вдохнул и сосредоточился. Медленно пошёл в сторону жертвы. Это напоминало его обычную работу. Требовалось покалечить кого-то, только в этот раз привлечь как можно больше внимания. Однако почему-то сейчас он ощущал себя не так, как всегда. Он чувствовал лёгкую меланхолию, которая уплотнялась и плавно затапливала всё вокруг. Мысли о нормальной жизни, от которой он был отделён непроходимой пропастью, снова навещали его. Он попробовал эту жизнь на вкус только однажды, и до сих пор ему казалось, что это было лучшим, что с ним случалось. Та настоящая жизнь сама по себе была прекрасна, но её послевкусие ужасно горчило. Оно напоминало, что там никто не остался бы с ним навсегда. Та жизнь научила его тому, что казавшиеся близкими отношения могут рухнуть в любой момент как фанерные декорации. Что чувства, которые вспыхивают ярко, не горят вечно. Что он не был рождён для этого, и потому был обречён остаться один, даже если ему хотелось поверить в обратное. Всё-таки не стоило давать Киллуа слишком много свободы… Он вдруг почувствовал себя очень одиноко. В этом тихом уголке среди нездоровых людей ему было одиноко. Во внешнем мире ему было одиноко. И в заботе о брате. И в выполнении работы. И во всём своём существовании. Он подошёл ближе к смотрителю. Тот вопросительно взглянул на него, сохраняя привычное фальшиво-доброжелательное выражение лица. Дальше требовалось всего лишь несколько движений. Раз — Иллуми вынул из-за пазухи маленькую бутылку виски, которую выкрал с кухни несколько дней назад, когда ходил за патронами. Два — он плеснул алкоголь на его джинсы. Человек вскрикнул «Ты что делаешь?!», на его лице проступили тревога и злость, он начал отступать, ещё не поняв, что происходит. Три — Иллуми сделал шаг ближе, захватил его одной рукой, второй поднёс к джинсам зажигалку и подержал её, пока ткань не занялась. Четыре — он отступил, бесстрастно наблюдая за языками пламени, пока человек начал кататься по земле в попытках затушить одежду. На крики сбежались другие люди. И, наконец, пять — для создания ещё большего хаоса он бросился на первого же, кто попытался помочь пострадавшему. Теперь можно было расслабиться. Кто-то пытался разнять драку, кто-то — помочь затушить одежду, кто-то стоял и кричал, взывая к лидеру и созывая тех, кто ещё не прибежал сам. Когда их наконец разняли, а человека с ожогами унесли в особняк, на Иллуми накинулись с вопросами. Его зачем-то держали сразу три человека, хотя он не сопротивлялся. — Я увидел в нём демонов. Я должен был их изгнать, — ответил он. Кровь шла из носа, но он не был сломан. Даже волосы не расплелись. Пока это было лучшим моментом за все проведённые здесь дни. Вокруг уже собралась целая толпа. — Вы не понимаете собственного Бога! — добавил он, чтобы наверняка получить наказание, а не отдых в больничном отделении. Его повели в сторону помещения для наказаний. Он почти не сопротивлялся. В последний момент перед тем, как его увели, он увидел, что Мито вошла в толпу. Она едва заметно ему кивнула. Бывшая конюшня была довольно большой. Его завели и посадили на стул, связав руки за спиной. Ноги связали тоже. Он успел увидеть потемневшие деревянные стены, сквозь широкие щели которых пробивались закатные лучи, на стенах — то, что ему требовалось. Здесь были вилы, коса и главное — целый набор ножей и тесаков. Они красовались в самом центре. Лучше и не придумаешь. Помимо него сейчас здесь находился только один провинившийся. Он был подвешен за руку к потолку в соседнем загоне. Иллуми увидел его только со спины краем глаза, пока его вели на отведённое место — вся спина того человека была покрыта следами от ударов. Потом ему завязали глаза. Заведовавший наказаниями отпустил тех, кто привёл Иллуми сюда, и принялся за работу. Иллуми решил про себя называть его тюремщиком. Он почувствовал, как расстёгивают рубашку. Потом — прикосновение холодного кончика ножа у плеча. — Ты сильно провинился. Причинил другим боль. Ты сожалеешь о содеянном? — спросил тюремщик. — Нет. Нож проткнул кожу и сдвинулся немного по диагонали. Из-за завязанных за спиной рук он не мог согнуться, но мышцы пресса непроизвольно сжались от движения лезвия. — Ты сожалеешь? — Мне нужно подумать, не знаю. Нож прошёл ещё дальше, остановившись только под рёбрами на противоположной стороне. Порез был неглубокий, но очень неприятный. Кажется, кто-то подошёл к конюшне и окликнул исполнителя наказаний. — Я ненадолго отойду. Пока подумай. Мы готовы простить тебя, если ты раскаешься и примешь наказание. Мы будем любить тебя всё так же. Ты снова увидишь свет истиной любви. Но только если признаешь совершённые ошибки. Иллуми едва заметно улыбнулся. Всё что теперь требовалось — освободиться от верёвок и, когда он будет уверен, что никакой охраны, кроме самого тюремщика, в сарае нет — атаковать его. Тогда в его распоряжении окажутся ножи, а за домом уже лежит ружьё — их побег точно пройдёт удачно. Когда исполнитель наказаний отошёл к двери и в отдалении зазвучали неразборчивые голоса, Иллуми услышал, как по соседству лязгнули цепи, и кто-то тихим шёпотом воскликнул: «Господи, что ты тут делаешь?!». Фраза явно была обращена к нему, но в этом месте почти никто не сохранял ясного сознания, так что думать о ней не имело смысла. Она могла быть результатом чьих-то галлюцинаций, хорошо, если не его собственных. Интонация показалась ему отдалённо знакомой. Потом послышался ещё один перезвон железа и шаги вернувшегося тюремщика. — Ну что, ты готов принимать наказания с открытым сердцем или твоя душа сопротивляется раскаянию? Иллуми промолчал. Он попытался пожать плечом в ответ. За спиной он был на полпути к тому, чтобы освободить руки от верёвок и возможность дополнительного движения без подозрений пришлась кстати. — Это означает, что ты не раскаиваешься? — Я увидел демона и должен был его уничтожить. Если тот, кто был захвачен, остался жив, вы должны благодарить меня… Ему дали пощёчину, так что в ушах зазвенело. Потом кончик ножа впился в уже проделанный порез, провернулся внутри него и начал вести ещё одно ответвление. — Только наш лидер имеет силы видеть демонов. Только он имеет право вершить над ними суд… Руки были почти свободны. Теперь требовалось только правильно рассчитать движение, чтобы суметь выхватить нож, а потом полоснуть им по горлу раньше, чем этот человек успеет закричать. Повязка на глазах очень мешала. Но он был уверен, что эффект неожиданности компенсирует секундное отсутствие зрения. Он приготовился. Отрешился от боли. Нож продолжал мучительно медленный путь по его груди. Неожиданно прозвучал ещё один громкий лязг цепей. Давление лезвия ослабло. Потом нож и вовсе куда-то отлетел, послышался шум, несколько ударов, вскрик и звук упавшего тела. Иллуми уже освободил руки, но пока не подавал виду, чтобы понять, что именно произошло. Кто-то стоял рядом и — он был уверен — смотрел на него. Иллуми не шевелился, но был готов действовать, как только начнётся нападение. Возможно, разумнее было бы начать действовать первым, но слишком многое оставалось неизвестно. Может, они были на одной стороне. А может, этот кто-то видел перед собой галлюцинацию. Когда он уже собрался что-нибудь предпринять, человек приблизился и начал развязывать ему глаза. Повязка упала. Исполнитель наказаний лежал на полу без сознания. Иллуми посмотрел на того, кто стоял рядом. Их взгляды встретились и замерли, не размыкаясь, пока прошлое совершало слишком резкую стыковку с настоящим. — Хисока? Откуда ты здесь? — Поверить не могу… У меня тот же вопрос! Я думал, мне мерещится… Но это правда ты… Как ты здесь оказался, какие демоны? Иллу, это последнее место, где я ожидал тебя встретить! Он наконец достал руки из-за спины. Кажется, всё шло лучше, чем можно было представить.