Till There Was You

Шесть лет назад он закончил программу домашнего обучения и тренировок. Отец сказал, что теперь ему стоит немного узнать настоящую жизнь. Иллуми не требовалось полноценное университетское образование, у него уже была начата карьера наёмного убийцы, ему не хотелось оставлять Киллуа и было немного тревожно уезжать в абсолютную неизвестность, но он понимал, что это действительно полезный и нужный опыт. Ему можно было зачислиться в любой университет на выбор — зачисление произвели бы автоматически, без экзаменов, но он должен был действительно учиться там, а не притворяться. Диплом стал бы одним из прикрытий на будущее. На учёбу отводилось два года — если он сможет в течение них показывать приемлемые результаты, ему предоставят документы об образовании за все четыре, он приедет домой и сразу начнёт работать, если нет — он вернётся с пустыми руками и перед работой примет соответствующее наказание. Но отец подчеркнул, что как бы не шла учёба, первостепенной задачей было постараться узнать людей и почувствовать, как устроена жизнь. Иллуми выбрал факультет современного искусства. Он не сильно задумывался над этим, просто, ознакомившись с программами разных учебных заведений, решил, что это доставит меньше всего проблем. Воспоминания о первых месяцах после переезда сливались в один бешеный клубок чего-то неясного: обоснование на новом месте, попытки приспособится к совершенно иному ритму жизни, постоянное напряжение. Он умел общаться с людьми — этому была посвящена отдельная часть тренировок, но он совершенно не привык делать это так много и так часто. Слушать профессоров на лекциях, решать вопросы с жильём, здороваться с одногруппниками, даже если он не общался с ними вовсе. Это было ужасно утомительным поначалу. Потом он стал привыкать и даже получать удовольствие от новых ощущений, от задач, совсем не похожих на то, что он делал раньше. Он просыпался и начинал собираться в университет вместо обработки полученных на тренировках ран. Он проводил утро наедине с собой без присутствия дворецких, прислуги, постоянно возникающей на пути матери. Впрочем, и без возможности наблюдать, как Киллуа играет перед началом своих занятий. Он постоянно был на глазах у других людей, но здесь никто не стал бы критиковать его за то, что он как-то не так двинулся или посмотрел. Не держать в голове такие вещи оказалось самым непривычным и самым приятным в жизни за пределами дома. По утрам он выходил на улицу и сливался с толпой. Отец сказал, что машина ему будет ни к чему, так что до университета он добирался либо на метро, либо на электричке, но на чём бы не ехал, сначала проходил не менее восьми кварталов пешком, чтобы не упустить возможности дополнительного наблюдения за утренним городом. Его охватывало чувство принадлежности к чему-то новому. Принадлежности к толпе кажется уже с утра утомлённых незнакомых людей вместо принадлежности к отрезанной от мира семье, принадлежности к студентам вместо принадлежности к убийцам. Ему нравилось это чувство. Ему нравилась возможность спускать деньги на что-то, не относившееся к работе. Он заходил во все окрестные кофейни по дороге на занятия и обратно, иногда проходился по магазинам. К счастью, денег ему дали в количестве, которого хватило бы не на два, а на все четыре года нескромной жизни. Он старался выполнить задание по узнаванию жизни наилучшим образом, поэтому время от времени выбирался на вечеринки, весь вечер уклоняясь от разговоров, в которые его пытались затянуть, пробовал алкоголь в разных количествах и сочетаниях, начал курить время от времени. Тогда же он начал отпускать волосы. Ему было пора постричься как раз в августе после зачисления, но ему было не до того на протяжение осени, а потом он понял, что не хочет этого. Дома парикмахер приходил в определённые даты и стриг всех детей так, как указывала Кёко. После 16 лет Иллуми мог сам сказать ему, чего хочет, но он не задумывался над этим. Просто по инерции повторял «как обычно, не слишком коротко» и никогда не чувствовал удовлетворения результатом. Здесь он осознал, что ему нравится, когда волосы становятся длиннее, и решил продолжить их отращивать, пока не надоест, только иногда подравнивая концы. Что-то похожее было и с одеждой. Ему неожиданно понравилось подбирать вещи, отличавшиеся от того, к чему он привык дома. Он чувствовал, что иногда перегибает и надевает в университет то, что не подобает туда надевать, но это никак не сказывалось на нём, кроме некоторых слишком пристальных взглядов и замечаний от самых консервативно настроенных преподавателей. Он как будто впервые получил контроль над собой. Раньше другие контролировали его, он контролировал других, но сам находился вне собственного поля зрения. Теперь что-то встало на свои места. Он знал, что из-за семьи отличался от тех, кто его окружал, этого было не изменить ничем и никогда, он чувствовал, что нормальная жизнь его как будто немного отвергает, но всё же проблеск себя в других обстоятельствах давал ему какое-то успокоение. Так первые месяцы он и познавал жизнь — среди не самых интересных знакомств, удивительных открытий, лёгкого переутомления, сильного недосыпа, чувства отчуждённости и лёгкой тоски по дому, среди познания своих желаний, среди напряжения пополам с небывалым расслаблением, а также среди постоянного стремления к чему-то иному. А потом появился Хисока, и неожиданно всё наполнилось светом. Он учился на курс старше, на одном из смежных направлений (и кажется там был немного старше остальных). Иллуми изредка видел его в коридорах. Они переглядывались пару раз. Как-то в перерыв Хисока чуть не заговорил с ним — он пошёл в его сторону, но Иллуми вовремя двинулся навстречу и миновал его, не обращая внимания на то, что тот явно собирался что-то сказать. Иллуми было не до знакомств. Даже на своём потоке за пределами учёбы он не общался ни с кем, и уж конечно не думал ни о чём вроде дружбы. Но что-то во внешности Хисоки, в его манерах, в том, как он перехватывал взгляд, когда Иллуми случайно смотрел на него — что-то в этом его привлекало. Не настолько, чтобы решить познакомиться, но достаточно, чтобы после нескольких случайных пересечений запомнить его лучше, чем лица собственных однокурсников. Одним весенним днём произошла накладка в расписании и их группам назначили общее занятие. Они сидели в одном ряду, отделённые друг от друга парой человек. Они были единственными здесь, кто был одет так, как будто собирался в клуб сразу после пар, единственными, кто держался сам по себе, они одинаково хладнокровно игнорировали все попытки преподавателя устроить интерактив с аудиторией и, как завершающий штрих, были примерно одного роста, немного возвышаясь над остальными. Они как будто были созданы, чтобы либо сблизиться, либо стать соперниками. Только Иллуми не видел ни малейших поводов соперничать с кем-либо вне работы, а Хисока, кажется, держался в университете только на честном (или не самом честном) слове и не был заинтересован в наживании врагов. Волосы Хисоки были покрашены в ярко-розовый, в ухе блестела серёжка. У Иллуми к тому времени волосы отрасли уже по плечи. По отвороту его пиджака спускался ряд декоративных серебряных булавок. Хисока смотрел на Иллуми. Он дожидался ответного взгляда и улыбался ему. Иллуми не улыбался. Но к концу пары уже он стал тем, кто начинал смотреть первым, даже не осознав этого. После лекции он притормозил у выхода из аудитории. Он подумал, что, может быть, Хисока заговорит с ним. В этот раз — пусть. А если нет — ничего. Он просто не станет в будущем смотреть подобным образом ни на него, ни на кого-либо ещё. Хисока прошёл мимо. Иллуми успел почувствовать смесь разочарования и облегчения, но тут, как будто вспомнив о чём-то, тот развернулся на каблуках и вернулся к нему. — Привет, у тебя… У тебя остался конспект?.. — спросил он, улыбнувшись, как будто рассказал шутку. Иллуми ожидал большего от человека, который не стесняется открыто пялиться на незнакомцев. — Да. Ты что-то не записал? — У меня ручка закончилась на середине пары. Одолжишь свой? — в последствии оказалось, что у него действительно закончилась ручка. Только не на середине пары, а несколько недель назад. — Да, хорошо, — Иллуми потянулся за тетрадью. — Но лучше не сейчас. У нас обоих ещё занятия, неудобно будет с чужими вещами, — аргумент звучал совершенно неубедительно, но, кажется, Хисока ничуть не волновался по этому поводу. — Я бы забрал его позже. Когда тебе будет удобно встретиться? — Я свободен в любое время, — на самом деле он не был свободен в любое время. Но ему не хотелось прямо сейчас рассчитывать удобные часы. — Тогда как насчёт бара в пятницу вечером? Иллуми невольно приподнял брови. Он решил, что поспешил с выводами насчёт недостатка уверенности. — Там будет удобно обменяться конспектами? — Да, там точно как в библиотеке. Знаешь бар «Чёрный кит»? — Нет, я там не был. — Значит, есть повод сходить! — Почему ты решил меня позвать? Теперь настала очередь Хисоки приподнять брови. — Потому что мне захотелось. У меня есть чувство, что мы поладим, а у меня очень сильная интуиция. Так что, пойдёшь? — Там продадут алкоголь? — Да, там никто не смотрит на возраст. — Хорошо, — произнёс Иллуми задумчиво, — «Чёрный кит». В пятницу. — Да! Встретимся в 9? — Хорошо. — Ты Иллуми, правильно? — Да. А ты? — Хисока. — Хисока… Дашь свой номер? — У меня временно нет телефона, но, если надо, ты можешь позвонить в общежитие, спросить меня… — Окей. — Мне пора идти, увидимся! Обязательно приходи! — Увидимся… Иллуми сам не понял, почему решил завязать это общение. У него не было строгих запретов на такие вещи. Он вполне мог найти новых знакомых и провести с ними время в баре — это как раз и было тем, что от него требовалось. Теперь у него появилась возможность одновременно исполнить свою обязанность и утолить любопытство относительно Хисоки. Вряд ли новое знакомство могло зайти дальше пары посиделок. Даже дальше одной встречи оно бы скорее всего не протянуло. Вечером в назначенный день Иллуми пришёл в указанное место. Оно оказалось довольно оживлённым. В массивную дверь бара то и дело кто-то входил и выходил, изнутри слышались громкие голоса. Он заметил Хисоку неподалёку от входа: он стоял, задумавшись о чём-то, и следил за проходящими людьми. Отблески вывески скользили по его лицу красным и синим светом. Увидев Иллуми, он оживился, как будто отогнав лишние мысли, выплюнул жвачку, которую жевал всё это время, и повёл его внутрь. Кажется, Хисока хорошо знал барменов. И, кажется, местные постояльцы хорошо знали Хисоку — он перекинулся приветствиями с несколькими людьми, как только они зашли. Впрочем, в университете он тоже как будто бы знал всех и каждого, одновременно ни с кем не общаясь близко. Они взяли сразу по два коктейля и протиснулись к освободившемуся столику. — Попробуешь? — предложил Хисока, когда они сели, указывая на свой бокал. Он взял что-то ярко-оранжевое и что-то приятно-голубое. Скользнув взглядом по напиткам, Иллуми заметил его руки и подумал, что ему нравятся ногти — более длинные, чем можно было ожидать. — Нет, спасибо, — отказался он, приковавшись взглядом к своему мартини, явно не собираясь выдвигать встречное предложение. — Ты же не относишься к учёбе серьёзно? — спросил Хисока, пристально смотря на него, как будто собирался допрашивать. — Почему ты так думаешь? — Мне так кажется. Ты не особо внимательно слушал лекцию, на которой мы сидели. — Ты её вообще не слушал. — Да, я и не скрываю. Я запоминаю и делаю достаточно, чтобы не вылететь, мне нужна общага. Не думаю, что свяжу жизнь с галереями или кинокритикой. Разве что контакты там могут пригодиться. А ты? Почему ты сюда поступил? — Нужно было уехать из дома на время… — Семейные сложности? — Нет. — А что? — Ничего. — Значит, ты не отсюда? — Нет. — А откуда? — Издалека. — Снимаешь квартиру? — Да. — С кем? — Ни с кем. — Один? — Да. — Везёт… — видимо заметив, что под потоком его вопросов их общение, не успев завязаться, начинает покрываться льдом, Хисока перевёл тему, — Как тебе лекции? Мне кажется они такой бред несут… Что у вас сегодня было? Из интересного? — История кино с Нетеро. Он говорил про шестидесятые. Очень увлечённо. — Это точно, увлечённо… У него начинают так гореть глаза, что невольно прикидываешь, сколько ему было лет в те годы и чем он мог таким заниматься. Как думаешь, у него правда деменция? — Что? — Ты не знаешь слухов? — Нет, я почти ни с кем не общаюсь. — Неужели ни с кем? — Только на парах, но я ни с кем ничего не обсуждаю. — О, тогда мне есть, что тебе рассказать! Месяц назад Нетеро слишком сильно отклонился от темы лекции и начал говорить так, как будто откатился в прошлое лет на сорок. Сказал, что надвигается ядерная война, что коммунисты не дремлют, что их шпионы есть на всех потоках. Убеждал студентов никому не доверять и настраивал сокурсников друг против друга! Об этом все говорили. Иллуми слегка улыбнулся. Хисоку это подстегнуло продолжить делиться сплетнями. — А у доктора Крюгер был роман со студентом! Говорят, она любит ставить зачёты симпатичным парням за… скажем так, особое отношение… — Да? — Да. Я думал об этом. Она не в моём вкусе, но я, кажется, в её. — И что ты решил? — Пока ничего. А ты не хотел бы попробовать? Она для своих лет хорошо сохранилась. — У меня и так всё в порядке с её предметом. — Тогда не напрягайся… Думаешь, как Винг заполучил своё место? — Он же профессор… — Да. Но начинал как её студент. Её любимый студент. — Ужас. — Ага. У мистера Хилла, говорят, СПИД. Но в это я не верю. Слишком много людей хотели бы, чтобы он у него был. Они и говорят об этом, хотя совершенно ничего в этом не понимают. Со словами стоит быть осторожнее. — Ты осторожен? — Я всегда осторожен. На мгновение в лице Хисоки что-то дрогнуло, но он тут же отпил коктейль и снова улыбнулся. — А насчёт Люцифера знаешь? — А с ним-то что не так? — Хролло Люцифер был аспирантом, вёл небольшой курс о театральных постановках, и Иллуми он казался одним из самых адекватных людей во всём университете. — Он состоит в секте. И заманивает туда студентов. Может быть они даже совершают жертвоприношения. Помнишь, в январе пропала девушка? Она гуляла с ним последние недели перед исчезновением. Его тогда несколько раз вызывали на допросы. Некоторые считают, что он сатанист, но, думаю, там что-то другое. У меня была идея выяснить. Но нет времени на это. — И как ты собирался выяснить? — Дать себя заманить, конечно. — Хорошо, что у тебя не было времени. — Ты не веришь в мои силы? Но ты прав. Ведь иначе мы бы здесь сейчас не сидели, — и он подмигнул с выражением какого-то абсолютного бесстыдства. Иллуми начал свой второй коктейль, значительно более крепкий. — Я тоже знаю некоторые слухи, — заговорил он, чтобы избежать неловкой паузы, — Ты знаешь про Меруэма? — Нет, про него я ничего не слышал, — Хисока облокотился на стол и наклонился ближе в нетерпеливом ожидании. Его длинные серёжки продолжали покачиваться, пока он неподвижно смотрел Иллуми в глаза. — Он хотел сместить руководство университета. Подал на них заявление. Но те, кому он его подал, лично знали тех, на кого он его подавал. В результате он забрал своё заявление, потому что ему пригрозили встречным. — И что это было за встречное заявление? — Насилие в отношении студентов. Кому-то заплатили, чтобы он сказал, что Меруэм сломал ему руку. Хотя на самом деле он, конечно, её не ломал. — Откуда ты знаешь всё это?! — воскликнул Хисока, снова откидываясь назад. — Мой отец знает кое-что и иногда рассказывает мне. Или мой брат подслушивает то, что он знает, и рассказывается мне, — Иллуми на секунду замер, как будто решая, не сказал ли лишнего. Глаза Хисоки расширились. — Вы все из ФБР что ли? — спросил он. — Нет, это просто… стечение обстоятельств. — Может, Нетеро имел в виду тебя, когда предупреждал о шпионах? Скажи честно, ты коммунист? — Правда, ничего такого. Просто знакомства родителей… Почему ты считаешь, что на лекциях несут бред? — теперь уже Иллуми поспешил перевести тему. — Просто они все слишком помешаны на прошлом… Курс истории кино, истории литературы — это и так отдельные курсы. Почему почти никто из них, кроме разве что Хролло, да будет спасена его душа, не говорит о чём-нибудь новом, не приводит это в пример? — Не менять же им программу каждый год. — Я и не прошу их менять программу. Но иногда они могли бы выражать собственное мнение и не основывать его на методичках 40-летней давности. Это их постоянное «раньше было лучше» уже достало. Что тебе кстати нравится из нового? — Из чего, например? — Из кино? — Я мало что видел кроме программы. — Правда? — Да, не было времени. И вообще кинотеатры это не моё. — А я постоянно хожу на что-нибудь… — И что тебе нравится? — Всё, что не скучно. Люблю, когда крови много. Разлетающиеся конечности, всё такое… Пойдём как-нибудь вместе? Можно завтра… А ещё лучше утренние сеансы на следующей неделе. Я обычно хожу на них — в будни по утрам кинотеатры пустые и недорого. — Вместо пар? — Это практика. Пошли. Ты ничего не потеряешь, спишешь чей-нибудь конспект потом. Я же вижу, что тебе на самом деле плевать на эти лекции. — Ладно, пойдём, — Иллуми почувствовал, что расслабляется. Второй коктейль на пустой желудок брал своё, алкогольный туман слегка застилал голову, приводя окружающий мир в лёгкое движение. Золотистые серёжки Хисоки приятно блестели. На них хотелось смотреть. Смотреть дольше. Он ни разу не бывал на утренних сеансах — он вообще был в кино всего дважды, и оба раза водил туда Киллуа. Один раз фильм был детский, второй раз, незадолго до отъезда, он по настоянию отца показывал ему ужасы с самым высоким возрастным рейтингом и следил за реакциями, так что самого фильма и не заметил. Таким способом родители попытались скорректировать тренировку, начиная её с чего-то более лёгкого. Иллуми они когда-то первым делом показали настоящее убийство, и тогда всё прошло не лучшим образом. Настолько не лучшим, что в воспитании Миллуки они и вовсе решили попробовать взять совсем другой курс. Ему хотелось прогулять пары. Не потому, что он не сделал бы этого сам. Просто он так привык уметь всё успевать, что мысль не успеть что-то намеренно даже не приходила в голову. А ещё почему-то ему не хотелось отказывать Хисоке. Наверно, и в бар он согласился пойти из-за этого. В его новом знакомо было что-то, как крючок цепляющее глубоко внутри и понижающее желание оказывать сопротивление — будешь отбиваться, только поранишься. Это ощущалось как беззвучное обещание, что пока ты следуешь за ним и соглашаешься на его предложения, тебя ждёт что-то необычное, что-то чудесное почти. Иллуми мог позволить себе вестись на это, потому что был уверен в своей способности сорваться с крючка в любой момент. Он не столько вёлся, сколько исследовал, но это не мешало получать удовольствие от нового опыта в полной мере. Иллуми почувствовал, что улыбается. Такое во время общения с ним случалось редко. Хисока улыбался тоже. — Значит, ты один живёшь? — спросил он. — Да. — Позовёшь в гости? — Не сегодня. — Боишься, что я тебя ограблю? — Нет, просто… — Я не обижаюсь. Иллуми заметил, что глаза у Хисоски блестели не хуже серёжек, и смотреть в них было не менее увлекательно. — Ты знаешь ещё какие-нибудь хорошие бары? — спросил он. — Конечно! Думаешь, нам пора в следующий? Ты хочешь что-то конкретное? — Что-нибудь с живой музыкой… Или там, где можно танцевать? — Ты собираешься танцевать? — Вряд ли, но может… — Тогда я знаю, куда мы пойдем дальше! Но с покупкой там будут проблемы и алкоголь там так себе. — Тогда ещё по одному и пойдём? — Да! И они пошли в другой бар, где была живая музыка, а потом в ещё один, а потом на рассвете забрели на закрытый городской пляж, где допивали купленный в последнем заведении через посредников алкоголь. Следующие месяцы они иногда прогуливали пары на утренних сеансах — Хисока продолжал звать его куда-то всё чаще, Иллуми соглашался всё проще. Кинотеатры действительно были почти пустые, и они могли в слух обсуждать происходящее на экране. Больше всего им нравилось ходить на откровенный трэш, полный отвратительных сцен и литров искусственной крови. Такое не часто удавалось найти утром, так что спустя недолгое время они дошли до того, что вместо занятий сразу направлялись к Иллуми домой, закупившись DVD-дисками и алкоголем. Обычно Иллуми отпускал комментарии по поводу нереалистичности сцен убийств и предлагал конструктивные идеи по их улучшению. Хисока же, хотя крайне внимательно выслушивал эти предложения и даже пытался изображать смерти жертв согласно его корректировкам, приходил в тем больший восторг, чем более ненатуралистично были показаны расправы и чем больше крови проливалось на экране. Если же им случалось смотреть что-то поспокойнее, они менялись местами — Иллуми не замечал никаких проблем в самых банальных клише и получал искреннее удовольствие от самых простых сюжетов, пока Хисока ругал их на чём свет стоит в течение всего просмотра. На артхаусе они оба молчали. Даже с таким режимом, на треть состоявшем из прогулов, у них почти не возникало проблем с учёбой. Иллуми умел идеально закрывать работы по пропущенным темам (хотя ради этого он иногда не спал по несколько дней, самостоятельно изучая необходимые материалы), а Хисока знал слабые места преподавателей и умел так заговорить им зубы, что в конечном итоге ему прощалось всё. Конечно, это работало далеко не с каждым, но получалось с достаточным количеством, чтобы в целом его результаты оставались на нужном уровне. Они сплетничали обо всех, кого знали. Хисока рассказал Иллуми, что Понзу — девочка с его потока — забеременела, но её парень уговорил её сделать аборт. Иллуми рассказал Хисоке, что профессор Нов оказался замешан в отношениях со студенткой, которая чуть не сделала их отношения публичными. А ещё как-то раз его прямо с рабочего места увезли в больницу в состоянии острого психоза. Вместе они выяснили, что группа студентов из семинара Меруэма образовала кружок каннибализма: они пытались подкупить первокурсников, чтобы те позволили им отрезать и приготовить кусочки своей плоти. Первокурсники испугались, об этом узнало руководство, и несостоявшихся каннибалов исключили. Самым странным здесь было то, что это оказалось не первым подобным случаем среди слушателей его курса. Вскользь упоминая свои источники информации, Хисока говорил, что одно узнал за ужином с другом Люцифера, другое — на прогулке с кем-нибудь из своих одногруппников, третье — в гостях у каких-то совсем отдалённо связанных с университетом людей. Это вызывало у Иллуми уколы грусти и раздражения где-то глубоко внутри. Они целовались несколько раз. Всякий раз были настолько пьяны, что каждый не был уверен, насколько осознанным было это действие с противоположной стороны и помнил ли впоследствии другой о случившемся. Это были первые поцелуи, во время которых Иллуми действительно почувствовал что-то. Те, кого он целовал раньше — в чисто образовательных целях — не уступали Хисоке в мастерстве, и всё же с ними он испытывал не больше чувств, чем испытал бы, целуя стену. Летом они оба остались в городе. Иллуми уезжал только на пару недель — проведать младших. Дома всё было достаточно спокойно: Киллуа очень вырос за прошедший год, Каллуто начал увлекаться оригами. Родители сказали, что возможно ему придётся заранее — уже осенью — завершить обучение и вернуться, потому что для него появилась работа. Хотя они бы купили диплом, требовалось доказать, что он заслужен, сдав все возможные тесты, которые будут назначены как преждевременная сессия лично для него с отдельными гонорарами преподавателям за выделенное на это время, так что лето предстояло провести за учёбой. Иллуми подозревал, что обычно купленное образование подразумевает совсем другую систему сдачи экзаменов, но даже тут они нашли способ устроить ему пытку. Хисока ничего не говорил о своём доме и не собирался туда. Он нашёл оплачиваемую стажировку в новостной службе. Его работа заключалась в сборе материалов с мест происшествий, желательно до приезда полиции. Ему это нравилось. При встречах он в подробностях описывал, какие увидел повреждения на трупах, что привело к инцидентам, как на его глазах разворачивались погони и аресты. Хотя Иллуми был не в праве осуждать его, иногда излишний восторг Хисоки по поводу разорванных тел даже ему казался несколько ненормальным. Иллуми не мог сказать ему, что за свою жизнь тоже уже успел повидать настоящие трупы и убийства, но по тому, как он слушал и задавал уточняющие вопросы, Хисока мог сделать какие-то выводы — он всегда хорошо (иногда слишком хорошо) умел делать выводы о людях. В свободное от работы и учёбы время они были практически неразлучны. Днём они могли сидеть в общежитии Хисоки, ночью — оставаться у Иллуми, готовя самодельные коктейли и смотря ночные телеэфиры. Иногда Хисока оставался на несколько дней подряд, Иллуми ничего не говорил, как будто ему было всё равно — останься он навсегда или исчезни, а Хисока в конце концов всегда уходил. Ночуя у Иллуми, они засыпали вместе, но, пока были в достаточно трезвом состоянии, лишний раз не касались друг друга. Они оба не любили прикосновений. От случайных физических контактов в университете — будь то приветственные объятия или толкания в очереди, или приободряющие похлопывания по плечу — Иллуми открыто отстранялся. Хисока тоже старательно их избегал, но при этом так улыбался и так естественно отодвигался, а если это всё же случалось, то так умело прятал неприязнь, что скорее всего окружающие не замечали этого. Иллуми, конечно, замечал. Они оба воспринимали друг друга как исключение в этом вопросе, но никогда об этом не говорили и не знали этого. Хисока плохо засыпал в тишине. Когда они ложились спать, Иллуми часто начинал ему что-то рассказывать, обычно это было либо повторение материалов, которые он выучил за день, либо истории о Миллуки и Киллуа — те, которыми можно было делиться без опасений. Под его голос Хисока проваливался в сон, в последствии утверждая, что ему регулярно снилась вся семья из рассказов. Иллуми потом долго прислушивался к его тихому дыханию рядом с собой. Это приносило ему странное умиротворение. Иногда он приподнимался на локте и в темноте наблюдал за его сном, пока собственные глаза не начинали закрываться. Так Хисока узнал кое-что о членах семьи Иллуми и о форматах воспитания в ней. Иллуми же за утренними разговорами узнал, что Хисока до наступившего три года назад восемнадцатилетия формально находился на попечении дальних родственников, но на деле за ним никто не смотрел уже много лет, и то, что сейчас он был жив и учился в университете, было наполовину чудом, а наполовину результатом его таланта к подделке документов. Хисока продолжал звать Иллуми то в кино, то в бары, Иллуми брал его с собой на стрельбу, куда регулярно ходил практиковаться. Кроме того, у них появились новые совместные развлечения — срывать сигнализации в магазинах и убегать, пока их не поймали, гулять по частным территориям, когда там никого нет, пробираться в платные спортивные клубы и уходить, не заплатив. Хисока предлагал всё это, чтобы повеселиться, а Иллуми был только рад оттачивать навыки, которые могли бы когда-нибудь ему пригодиться. Так прошли ещё несколько месяцев. А потом они разошлись. Было непонятно, как это случилось. У Иллуми появилось больше дел, у Хисоки — больше знакомых, начиналась учёба. Иллуми один раз отказался пойти на встречу, потому что не успевал уложиться в собственный график. Потом Хисока отклонил его предложение. Потом Иллуми не позвал его ещё раз, потому что в тоне Хисоки во время последних двух разговоров что-то показалось ему непривычно враждебным, и он решил подождать, пока тот позвонит сам. А потом вдруг оказалось, что они не общались уже несколько недель, а ему предстояло возвращаться домой меньше, чем через месяц. Он позвонил в общежитие (мобильный был недоступен, видимо Хисока опять его разбил), но ему сказали, что тот уехал и никто не знал, когда он вернётся. Иллуми понимал, что никаким образом не смог бы сохранить их общение по возвращении домой. Время от времени он напоминал себе, что не должен привязываться, что всё это временно. И всё-таки ему стало невероятно грустно, когда он понял, что кажется они больше не встретятся. Он покинул университет раньше, чем собирался. За пару недель сдал все назначенные ему тесты, получил полупроплаченные документы и поехал домой. Всё внутри болело от обиды и недосказанности, но поделать с этим было ничего нельзя. Он чуть не задумался о том, чтобы бросить семейное дело и действительно начать жить нормально. Хорошо, что ему вовремя показали, почему этого делать не следует, напомнив, что здесь он никому не будет нужен. Он мог приложить усилия и найти Хисоку. Но в этом не было смысла. Найти, только чтобы объяснить, что они больше не могут общаться и возможно увидеть, что Хисоку это ничуть не расстраивает, найти, чтобы попрощаться — это было бы только хуже. Каким-то невероятным образом он снова оказался рядом в этом проклятом месте. Впрочем, если подумать, он всегда интересовался чем-то мрачным, тянулся к чему-то разрушительному. Может в том, что Иллуми нашёл его здесь, и была какая-то логика. И всё же это был один шанс на тысячу. Теперь волосы Хисоки были голубыми — оттенок успел выгореть на солнце и начать смываться, так что едва заметно отдавал зелёным. Раньше он был склонен к какой-то гимнастической гибкости с тонко очерченной мускулатурой. Теперь мышцы стали больше и рельефнее. Это было бы заметно даже будь он в одежде, но сейчас на нём были только штаны. Грудь покрывали такие же царапины, как те, что кровоточили на Иллуми, но в гораздо большем количестве, так что на них было больно даже смотреть, а на запястьях остался след кандалов, растеревших их до мяса. Хисока улыбался, хотя выглядел уставшим и помотанным, под глазами залегли тёмные круги. Иллуми казалось, что это всё нереально. Слишком давно они не виделись, слишком много раз в его голове мелькала мысль, что он хотел бы встретиться снова. Какое-то время они просто смотрели друг на друга, стараясь поверить в происходящее. Воспоминание об их неясном расставании не давало обрадоваться встрече в полную силу. Долгое время мысль о Хисоке ощущалась как ржавый гвоздь, проткнувший подошву. Сейчас это уходило далеко даже не на второй, а на пятый план. И всё-таки прежняя обида была готова выскочить диким зверем, если что-то в их общении пойдёт не так. Иллуми развязал верёвки на ногах и поднялся со стула, Хисока шагнул к нему и обнял. Он приобнял его в ответ. Обычно они делали это только когда пили. И ещё в тот раз, когда Иллуми вернулся в город после своего отъезда к семье. Тогда при встрече Хисока не задумываясь заключил его в объятия, и Иллуми запомнил это. Он впервые почувствовал, что по нему кто-то скучал. Кто-то, кто был ему важен. Это было новое чувство, и оно не повторялось с тех пор. До этого самого момента. — Так как ты здесь оказался? — спросил Хисока, отпуская его. Он старался не обнимать слишком крепко, чтобы не давить на порезы, и всё равно испачкался в свежую кровь. — Просто вступил в секту. Вместе с женой, — ответил Иллуми, осторожно застёгивая рубашку. В ответ он услышал смех. — Если бы я и поверил в первую половину этой фразы, то во ворую уже точно нет! — Что это должно значить? — Ничего. Просто мне всегда казалось, что жёны немного не твоя категория… Тебе нужно что-то другое в этой жизни. — Думай что хочешь, но это правда. А ты как сюда попал? — О, ты всё так же любишь уходить от ответов! А я всё так же готов тебе это прощать. Но в этот раз тебе придётся ответить первым, я могу тебе всё рассказать, только убедившись, что ты не сектант. Иначе никак. Что ты на самом деле тут делаешь? — Я приехал за братом. Он сбежал и должен быть где-то здесь, на дальней территории, вместе с ещё одним ребёнком. — Но тут нет детей, — нахмурился Хисока. — Откуда ты знаешь? — Я осматривал здесь всё. Если ты говоришь об ангарах за полем, они пустые. Они хранят там товар, но сейчас не сезон. — Этого не может быть. Как давно ты осматривал их? — Недели две назад. — Возможно, тогда действительно ещё никого не было… Киллуа с другом попали сюда недавно. Сейчас они должны быть там… Так почему ты тут, зачем ты осматривал всё? — Я работаю внештатным журналистом, езжу туда, куда нормальные люди не сунутся. Буду писать статью о методах насилия в культах, так что испытываю на себе все грани. Тут, конечно, не идеальный пример, но у меня есть план, куда отправиться дальше, для сравнения. — Сколько ты уже здесь? — Почти месяц. В этом сарае время коротать приятнее, чем на собраниях, поэтому стараюсь оставаться тут. У меня уже набралось достаточно материалов, на днях планировал бежать. Если честно, я мало что ненавидел так сильно как здешние порядки. — Сегодня мы тоже сбежим. Ты с нами? — Неужели про жену правда? Ты не стал бы жениться на ком-то и брать её в такое место, я всё ещё не верю в это. — Ребёнок, с которым сюда попал мой брат — её племянник, мы работаем вместе. — А, вот оно что! Но правда, ты почти заставил меня ревновать. Я всё ещё не могу поверить, что ты правда здесь… У тебя так красиво кровь по лицу размазалась… Иллуми подумалось, что Хисока говорит лишнее от переутомления. Он действительно выглядел очень уставшим, несмотря на то, что почти весь их разговор с его лица не сходила улыбка. — Ты ведь мог сбежать раньше? Почему ждал так долго? — Сам не знаю… Я привык висеть здесь… Общаться с надзирателем… Они не пытают постоянно, у меня тут и постель есть в дальнем загоне, условия в целом неплохие… — Тебе нужно залечить раны как можно скорее… Ты же не принимал этот их порошок? — Иногда, только чтобы расслабиться… У меня нет зависимости, не подумай. И вообще я чувствую себя прекрасно. Это всё только выглядит плохо, но на деле даже не болит почти. Давай лучше обсудим план побега и освобождения этих ваших детей. — Мито, девушка, с которой я приехал, выкрала ружьё. Теперь нам нужно только дойти до ангара, и если ты поможешь, будет неплохо. Нам может потребоваться оборона всем, чем придётся. Поэтому я и решил сюда проникнуть, — Иллуми кивнул на стену с оружием. Хисока ухмыльнулся. — В этом я вам с радостью помогу, — он снял со стены вилы и начал к ним приноравливаться. Иллуми смотрел на него и чувствовал, что что бы он не испытывал к Хисоке раньше, оно начинало возрождаться с новой силой.