Вернутся к фанфику

Глава 15. Кошачий поцелуй.

17 августа 2026, 22:22
Как и было запланировано, вся честная компания вернулась в Москву из свадебного путешествия в первых числах октября. И пока они все же не выбрали новое жилье — по прошествию времени, на самом деле… что Лали, что Серафим начали изрядно скучать по Глебу. Вернее… лучший друг Лали этого прямо не говорил, но она чувствовала — все кошачья эмпатия, да. И сама уже-не-Лапина понимала с каждым днем все больше… насколько по-свински они повели себя с ее кузеном. Они же буквально оставались друг у друга последними живыми членами семьи, а в итоге… бедный Глеб остался один, хотя, по сути, не был виноват ни в чем, кроме вспышки гнева… и то когда его бросили, блять. Лали было… стыдно. А еще Сима-младший и Герман по нему скучали. Когда семья Деймур и Серафим вернулись домой, там оказалось так… пусто. Глеб забрал свои вещи и, кажется, не появлялся в их квартире, как минимум, пару недель, и… Несчастные лилегуаренок и грифончик постоянно залазили в шкаф, чтобы использовать остатки вещей Глеба как лежаночки… Но на звонки и сообщения он не отвечал. Даже Крупповы не знали, где он может быть, и спустя пару дней… Лали уже начинала паниковать и хотела воспользоваться поисковым Даром Бастет… Но не знала, как поговорить об этом с Серафимом, который был… разбит. Лали знала, да, что и он скучает, и ещё… Тесса в итоге отказалась покидать Египет, объяснив это тем, что… для нее это всё же слишком радикальные перемены. И вот… сегодня Лали собиралась поднять вопрос Глеба, но сначала по утру отправилась в ближайший салон красоты, чтобы… кардинально поменять свой имидж. Давид остался с их сыном дома, даже не ожидая, что спустя несколько часов его любимая жена вернется… воинственно настроенной блондинкой. И когда она пришла домой, то застала любимого супруга и лучшего друга вместе с детьми, по-прежнему держащими животный облик, в гостиной. И теперь… — Так, — подбочилась Лали. — Во-первых — быстро похвалили мои волосы! И во-вторых… я хочу с вами обоими серьезно поговорить. У Давида предательски отваливается челюсть. Глаза округляются, и он просто… смотрит. Он всегда бесконечно сильно восхищался своей женой, хотя периодами на него до сих пор накатывали приступы дереализации, что типа… охуеть, это моя жена?.. Но сейчас он аж севшим голосом сипит: — Как… как красиво! В смысле, всегда красиво! Всегда просто нереально красиво, но прям… черт, мне придется переделывать мои алтари на блондинку?.. Ты просто… Он так и не заканчивает мысль, подрываясь, чтобы ее поцеловать. Вслед за отцом топает лапками Серафим-младший, мяуча, чтобы его срочно подняли на ручки. Герман, сидящий на подлокотнике дивана, чуть настороженно наклоняет голову, явно Лали не признав… и просто в целом зеркаля меланхоличное настроение своего папки. — Тебе пиздец как красиво, Лаль, — слабо улыбается ей Серафим. И у самого в груди ноет, когда он смотрит, как Давид обнимает Лали, как любуется ей, как с другой стороны Серафим-младший играется лапкой с прядкой ее волос… — И я тоже… я тоже хотел вам кое-что сказать… — Что-то мне подсказывает, что мы хотим поговорить об одном и том же, — вздыхает Лали, пока по-кошачьи потирается щечкой о щетину мужа, при этом качая на руках своего уже весьма тяжеленького котенка. — Я хотела сказать о Глебе. Я же чувствую, что ты тоже по нему скучаешь. И дети тоже. И короче… не знаю, как вы, но лично я собираюсь применить свой поисковый дар, найти его и позволить покрыть нас хуями, потому что мы нихуя не кошечки и ворон, блять, мы — чертовы свиньи. Не в обиду Олеже, конечно. Так что… да. Я хочу вернуть своего брата. И мы все трое перед ним извинимся. Забились? — Не, подожди, — возражает Серафим. И это как бы… ну, неприятная хуйня, когда ты осознаешь, какой ты долбоеб, но… — Это не вы свиньи. В смысле, это объективно я повел себя как конченный абсолютно. Типа… я буквально вас настроил… против него, блять, поддаваясь своему секундному ошизению, что меня, бедолажечку, никто не любит. И это я… Он не договаривает. Поскакал, блять, в новые отношения, герой-любовник, сука. Но ведь сразу… корежить начало. Корежить так, что дурно становилось, потому что… Не хотел он никакой сказки. Он хотел, блять, чтобы… было ебнуто. Было, может, грязно, неправильно, но… это был его, блять, ягуар! Глеб, блять, который ради него всем рисковал, который, блять, чуть не умер, который… Сейчас был совсем один. У него аж губа, блять, дрожит предательски, но… — Если Глеб захочет перекусить мне хребет, — ровно продолжает Серафим, хотя у самого, блять, такой ком в горле, — то… я считаю… я заслужил… Я просто… просто… Герман встревоженно уркает, бодая дурного папашу головой в плечо, но Серафима как будто еще хлеще прорывает. Забирается с ногами на диван, скрючиваясь весь, и, сука, просто… да больше всего на свете мечтая, блять, чтобы… обняли, блять, наорали, отпиздили, обкусали всего, чтобы, нахуй, от боли аж одуреть, но… да даже если Глеб ему башку отгрызет, то это и в половину не будет… так больно, как ему, сука, было!.. — Да люблю я его, блять, люблю, и, сука, я самый конченный долбоеб на планете, который, сука, да ну ни на секунду его не заслуживал, блять, — на едином духу выпаливает Серафим… всхлипывая. — Блять, нет, в пизду, я сам полечу, а там хоть придушит пусть, блять, но это хотя бы… Как будто умереть от руки человека, которого ты любишь, не так уж, сука, и плохо. — Си-и-им! — жалобно пищит Лали, передавая сыночка в руки отца, и тут же летит к другу на диван, чтобы обнять его и растереть плечи. — Мы все виноваты. Одинаково. Я его сестра, и я должна была защищать его так же, как он всегда защищал меня. И Давид… Мой любимый, ты все ещё самый лучший царь зверей, но тогда все же перегнул. И короче… все хорошо будет, я уверена. Давайте просто… И тут у нее, как по щучьему велению, блять, реально… жужжит телефон в кармане розового твидового жакетика. Она тут же выуживает оттуда свой айфончик, чтобы… да снова запищать: — Все! Вот, видите?! Я ему писала ещё тогда, когда в салоне была. Он читал и не отвечал, а теперь вот… Лали специально разворачивает телефон экраном к Серафиму, чтобы он мог прочитать переписку… Лали: «ну блин, брат!» Лали: «прекрати меня игнорить» Лали: «я официально самая ужасная сестра на свете». Лали: «давай встретимся и поговорим». Лали: «дети скучают». Лали: «Серафим убитый». Лали: «Пожалуйста». И наконец… в самом низу… Глеб: «я заеду сегодня за остатками вещей». — Ну блин, видишь, он, конечно, обиделся, это логично, но он хотя бы написал аж шесть слов! — приободряет Лали. — Сим, я его знаю. Если бы он реально нас… и тебя ненавидел, он бы на шмотки забил хуй. Так что… И пока на диване разводится повышенная сырость… Серафим-младший оборачивается на отца. Он очень внимательно смотрит на него несколько секунд, а потом просто… Со всей своей котеночьей силы дать ему уже большой лапой по щеке. — Эй! — чуть рычит на него Давид, но вот слышно, что именно по-отцовски. — Я просто защищал свою семью! Но вот это гаденькое осознание того, что Глеб… тоже все еще остается его семьей, отдается горечью в сердце. Перед глазами пролетают все моменты их пиздатой командной работы, и даже Давид, каким бы гордым царем зверей он не был, предательски опускает взгляд. Дерьмово. Прям… дерьмово. — А мне… мне не ответил так… — глупенько хлопает глазами Серафим. Буквы разбегаются перед ними, и приходится очень сильно проморгаться, чтобы хоть что-то… осознать вообще. — Но я… я и не ждал… на самом деле… И… Сука, да не заслужил, блять. Губы сводит как судорогой, и он опять буквально падает, утыкаясь Лали в плечо с каким-то надрывным воем, как вдруг… Раздается звонок. Такой… протяжный, блять. И забавно, что дети с места срываются самыми первыми. Серафим-младший издает смешной торжествующий рык, Герман взлетает, чтобы упереться лапками на ручку, пытаясь открыть дверь, не сообразив, блять, про замки… Серафим аж не дышит. — Ну, — хлопает пышными ресничками Лали. — Он же написал, что приедет сегодня. Сегодня — понятие растяжимое… могло было быть вечером, а могло и прям сейчас… Трель повторяется снова. В квартире Лапиных-Голубиных ещё звонок был такой… тропический прям. Словно залив стоп пение райской птички. — Что ж… Сидите, я сама, — выдыхает Лали, поднимаясь с места. — Меня он хотя бы точно не перекусит. А вот вас двоих… И на этой интригующей ноте она действительно пошла в прихожую, где ее собственный сын красиво стоял и рычал, а Герман продолжал клевать входную дверь… и Лали, аккуратно отогнав детей подальше, теперь отперла замки сама. — Ты мог и не звонить в дверь, — с мягкой улыбкой напоминает ему кузина. — Это все ещё и твой дом тоже. — Разве? — холодно иронизирует Глеб, задрав подбородок. — Да, родной, — щурится Лали. — И вообще-то всегда будет. Тот в ответ все так же каменно кивает и наконец проходит в прихожую, где… вдруг улыбается малышне, присаживаясь на корточки. Герман и Сима-младший с клекотом и котеночьим ревом тут же облепляют его с двух сторон, а он сам… позволяет себе хрипло посмеяться, запуская пальцы своим в мягкую шерстку. — Ну че вы, мелочь? Сырость не разводить, отставить, епт. — Ты где был-то хоть? — уточняет Лали, не сдаваясь. — В отеле, — спокойно отвечает брат. — И мне было пиздато даже. И слышно же, блять, что… пиздит же. Голос стал звучать куда прокуреннее, прям вот такой… осипше-хриплый. Перед глазами залегли тени, и он даже словно слегка отек, как если бы все это время пил только алкогольные мохито с кошачьей мятой. — Не было, — возражает Лали. — Кому угодно пизди, но не мне… и не нам. Не своей семье. — А я-то думал, что вы меня из семьи исключили, — хмыкает Глеб, криво усмехнувшись и выпрямляясь. — Прости, — искренне просит сестра. — Нет, правда… Прости, родной. Мы все… весьма погорячились. Мы с Давидом вообще не имели право лезть в вашу личную жизнь, так что… мне очень жаль. И я очень по тебе скучаю. Правда. Не веришь мне, спроси детей — ни всю твою толстовку черную обшерстили. Мы… все скучаем. И мы идиоты. Можешь на нас нарычать. Глеб все ещё смотрит на нее недоверчиво. И так проходит несколько… весьма долгих мгновений. Он щурится, видно, что думает о чем-то своем… даже словно услышать можно, как в его голове на мечах пиздятся желание вернуться домой и горькая обида. — Ладно, — выдыхает он по итогу. — Ты, возможно, прощена. Процентов на пять. И… Договорить ему, конечно, не дают — Лали с писком бросается ему на шею так, что аж от пола оттолкнулась, и ему по инерции пришлось сестру слегка закружить. И все равно сам Глеб ворчит: — Да все, все, прекращай… мы ещё не настолько близки. А она смеется все равно заливисто, заставляя и брата мягко улыбнуться, пока никто не видит. Он… он же, блять, никто без своей семьи. Проблема с тем, что он оценивал себя по функционалу, никуда не делась, и… кажется, даже усугубилась. Потому что теперь Глеб знал и то, что… Серафима, получается, то, что он делал, как выражал себя и свою любовь, не устроило. — Ты вернешься домо-о-ой? — жалобно тянет Лали, состроив самые невинные глазки сразу, как оказалась снова на ногах. — А стоит?.. И вот тут, блять, виновник всего мракобесия и выползает из комнаты. Инстинктивно жмурится, потому что реально, блять, думал, что вот сейчас ему башку идиотскую и отгрызут наконец, но… ничего не происходит. Кроме того, что выдержать его взгляд у Серафима по-идиотски не получается. Так и зависает, блять, неловко обхватив себя за плечи, потому что… руки эти идиотские аж корежило от желания… обнять. Захлопотать, блять, что нехуй столько курить, пить, черт знает, блять, в кровать уложить, но… Да не имел он никакого права… Глеба касаться вообще. Весь этот, блять, отвратительный перфоманс прокручивается в голове, и Серафиму думается, что вот такое уебище, как он, это еще поискать надо было. Но… взгляд он все-таки поднимает, хотя, блять, опять ревет, как тварь последняя. Сука, да какого хуя?.. — Стоит!.. — вскидывается Серафим, страшно стараясь… сказать. Потому что внутри настолько все клокотало, что он просто… на карканье срывался. — Стоит, блять, ты что… ты что такое говоришь… Это же… без тебя все не так, без тебя… сука, да мне кажется, что тут все… мертвое сразу… Потому что без тебя… без тебя… вообще ничего… смысл не имеет… Он же тоже, блять, слонялся по квартире, как идиот. Спал в гостиной, потому что… в комнату не мог. А потом просто… разрыдался, как тварь, когда уснул однажды с его толстовкой. Потом содрал, все думая, блять, что он… он… — Я съебусь!.. Я съебусь, я обещаю… я просто… я… сука, головка от хуя… — Даже… смех истеричный вырывается. — Прости, прости меня, пожалуйста, прости, я… я конченый, блять, я уебище, я мразь такая, я… Я, сука, я тебя… никогда не заслуживал… и я это только… показал, блять… П-потому что ты… ты, блять, всегда был… самым прекрасным… что было и, сука, есть… в моей жизни… И я, блять… долбоебище, нахуй… я просто… да я себе язык, блять, вырвал, если бы мог, потому что… Да говно это все ебанное, и это… Сука… я реально… ты, т-т-ты… ты самый лучший, самый прекрасный, самый… И я… я, блять… Я… я тоже… я тоже… умер… Потому что я не знаю… как… как без тебя… жить, блять… Потому что я… я тебя… очень… очень сильно… сука… л-л-люблю… Ну и хули ты тут затираешь, блять? — Прости… прости меня… пожалуйста… Прости… — все бессвязно повторяет Серафим. И тут же, блять, как придурок классический, скачет… хуй знает, вещи собирать или чего, но он хотя бы… Хотя бы сказал… — Да остановись ты бля, — ловит его за плечи Глеб. — Не мельтеши, и так похмелье… И даже… горько усмехается. Пил он действительно, блять, за последний месяц много. Это было… тяжело. Когда он экстренно сорвался из Каира в Москву, то сразу заселился в отель — не провел дома ни ночи, заходя исключительно за своими вещами. Он не появлялся в Тагаирме, не сообщал той же Ане, что вернулся… потому что это было, блять, унизительно. От него отказалась собственная семья, потому что… он учился любить так, как мог?.. Сначала Глеб злился. Злился очень сильно и смог выпускать пар лишь тогда, когда сбегал в подмосковные леса, чтобы носиться ягуаром через чащу. Или… в пара барных драк ещё поучаствовал. Даже жалел, что синяки сразу заживали. Он больше не знал, кто он, блять, такой. Раньше… он всегда защищал сестру. У нее появился свой лев. И едва, блять, у самого Глеба появился свой ворон… он от него упорхнул, чуть ли не швырнув кольцом в лицо. Ощущалось это именно так. Потом Глеб стал винить себя. Все пытался понять, где он настолько сильно проебался, чтобы произошло… вот такое. И стал уверен, что… наверное, просто любви не заслуживает нихуя. И сейчас… чувства были смешанными. Обида все ещё душила, но он все равно не отстранялся, пока продолжал держать дрожащего Серафима за плечи. Хотелось ведь тоже… успокоить, к груди прижать, в кудряшки пальцами зарыться, чтоб не устраивал тут Ниагару… но он не понимал. Он даже… боялся. Искренне боялся того, что… если сейчас простит, потом все снова пойдет по пизде просто потому, что… Глеб какой-то не такой. Как там говорят? Предал меня однажды — твоя вина, предал дважды — моя вина?.. И все равно… может, это было жалко, может, это было унизительно, но… — Не надо никуда съезжать, — выдыхает Голубин по итогу. — Здесь и твой дом тоже. Но я… блять, я не буду пиздеть, что мне… тяжело. Тяжело заново довериться. Но… блять, я… Он шумно выдыхает, проведя ладонью по своим светлым волосам. Жмурится на мгновение, чтобы потом… — Иди сюда, все, не реви… — и все равно ведь… к себе притянул, обнял… — Но будем считать это испытательным сроком… для всех. — Да какой тебе… какой тебе испытательный срок!.. — дурниной голосит Серафим, и в итоге… аж, блять, по груди его пиздит. Разумеется, это не то что бы было сильно ощутимо, как бы он не старался, и сам же Коракс в итоге и матерится от того, как заныли кости в руках, но все равно психует: — Никаких… никаких испытательных… сроков! Я же… я же тебя… ты же самый лучший, я… Сука, да я… да я в рот ебал… Не хочу никаких… сказок… хочу ебнуто, хочу… с тобой, блять… И в итоге просто… дальнейший поток речи разобрать было сложно, потому что это превратилось в неразборчивое карканье. Серафим просто в Глеба вцепляется и руками, и ногами, продолжая лепетать все, что в голову придется, но в итоге аж… пальцами в одежду вцепляется, как будто если отпустит — Глеб испарится, словно его тут и не было. Это просто… как иллюзия, блять. Но он вот тут, и… — Я тебя… Я… я самым лучшим… буду… я… Я знаю, я не заслужил… мне верить… но я все сделаю!.. Я так… я так тебя… люблю-ю-ю-ю… Распидорасило, блять. Распидорасило… прямо вот до истерического коматоза, прямо вот… Затихнуть все никак не получалось, и он просто каркает, как дурак, клюя везде, куда дотягивался. А в это же время… из гостиной высовывается Давид. И сейчас Деймур просто… — Давай ты просто меня отпиздишь и будешь унижать ближайшие лет десять? — предлагает он… честно говоря, стараясь еще и этим… обстановку разрядить. А Глеб… ему просто без агрессии кивает, пока старается всеми ягуарьими силами Серафима удержать. Он на него взгромоздился, как настоящая птичка, блять. — Все-все, прекращаем рыдать, — продолжает успокаивать Голубин, перехватывая его поудобнее. — Я все понял, понял… Но пока не уверен, что… так легко может сказать это ответное «я тебя тоже люблю». Но не потому, что не любит, а… как раз наоборот. Любит так сильно, что не видел даже смысла жить весь последний месяц. Носился все котиком по лесам, блять, да, и… думал — а если бы его какая-то тачка сбила, например?.. Потом бы просто… нашли еще одно тело удивительного белого ягуара, как когда-то было с его отцом. Он не хотел… человеком вообще быть. Даже в своей возможной смерти. Но проблемы с доверием, хоть кончина и отменилась, отныне… имелись. Причем ко всем — и к Серафиму, и к Лали, и к Давиду. — Тогда испытательный срок я назначаю всем вам, — горько усмехается он, по сути, даже ещё и… не веря в то, что своего ворона снова в руках держит. — И все… реально, в остальном — забыли. Я не… не хочу об этом периоде даже вспоминать, — и он не был бы собой, если бы не добавил с новой усмешкой: — Вы лишили меня пиздатого сафари. А это… Глеб ведь ещё и не знал, что в сафари в Кении с ними участвовала… девчонка левая, Тесса эта… — Там, кстати, вроде как Великое Вече собирают, — переводит тему он. — Я так понял, что в Осетии развелись бешеные Гару, и как бы… у нас снова много беглецов. А ведь это еще… предыдущая волна беглецов не улеглась. За прошедшее время Давид… нихуевую такую работу проводил с Володей. Он почти перестал кидаться на всех, если рядом с ним кто-нибудь повышал голос, делал какое-нибудь резкое движение или что-то подобное, но… не доверял. Все равно не мог полноценно довериться, постоянно, даже чисто неосознанно, ища какого-нибудь подвоха. Деймуру вдруг подумалось, что им с Глебом сейчас будет, о чем поговорить. Дети, тем временем, даже не осознавая в полной мере, какие драмы происходят в жизни их семьи, просто радуются, что они снова вместе. Пока никто не видит, с разных сторон на ногу Глеба велась активная охота, и если Серафим-младший уже был прямо хищником, то Герман из-за крыльев крался очень неуклюже, постоянно заваливаясь из стороны в сторону. И в итоге… На штанине дяди виснет Серафим-младший. Герман, впрочем, феерично пролетает мимо, чудом не вписавшись в стену. — Он же тяжеленный, сейчас без штанов оставит!.. — вздыхает Давид, порываясь сына утащить, за что тут же снова получает лапой, только уже хоть и с мягенькими, но все равно остренькими коготочками… Кажется, пора выходить встречать гостей? *** И наконец Великое Вече собирается вновь. Лали держала на руках Симу-младшего, позволяя ему играться со своими свежеокрашенными платиновыми локонами, пока их обоих обнимал Давид, а Герман теперь чуть неуклюже сидел на плече Глеба, все еще чуть недоверчиво держащего Серафима за руку… И ведь никто из присутствующих и не догадывался, через какую драму прошла эта безумная семейка. И вот в середину зала выходит Сега, за которым следом появились… новенькие Бастет, получается? Невысокая темноволосая женщина, рядом с ней — ещё одна с челкой, с ними — совсем нескладный подросток… ещё одна парочка и ещё солнечная блондинка. По всем прям видно, что из Осетии… — Итак… — начинает Сега церемонно, но потом вздыхает, устало проводя ладонью по лицу. — Как говорится, ни дня без пиздеца. Пацан этот выглядел особенно напуганным. Он все жался то к женщинам, то к парочке, явно не находя себе места, и все метался из стороны в сторону. Для него явно такое большое сборище фера было чем-то слишком необычным, даже пугающим. А пока он оглядывается на чужих оборотней… Они смотрят на них. — Это… львица… — не без удивления замечает Давид, кивая Лали на блондинку. Это было так странно — он долгое время был уверен, что остался последним Симбой, а сейчас… сразу плюс два. Из Чехии и из Осетии, блять. — Смотри, смотри… — совсем тихо шепчет Серафим Глебу, кивая в сторону. Ведь… казалось бы, они тут уже все друг друга знали, но… Сейчас в рядах Бастет затесалось одно относительно новое лицо. Константин был Ханом, как и покойный Нюберг, и очень долго игнорировал все общие движухи, держась особняком и периодически приезжал в Москву из Калуги. Ну, типичный тигр, в общем, то тут, то там. Но сегодня, именно днем, Хан почему-то решил появиться, и он уже очень заинтересованно смотрел на одну из женщин. — Эти Бастет просят нас о помощи и о безопасном месте, — продолжает Круппов. — Однако, думаю, они лучше расскажут обо всем сами. Первой из их небольшой компании выходит низкая коротковолосая женщина — Нино. Из всех них она была единственной Чатро и, пожалуй, негласным лидером всей этой своеобразной семейки, потому что именно ей чаще всего приходилось первой разговаривать с чужими, принимать решения и вытаскивать остальных из очередной передряги. Она достаточно громко и прямо обращается к собравшимся: — Нашего Бон Бхата убили бешеные Гару. Как и многих других Фера в целом. Нам не оставалось ничего другого, кроме как бежать. Сказано это было уверенно, почти жёстко, однако на лице Нино всё равно оставалась заметная тень печали. Смерть Аслана стала сильным потрясением для Владикавказа да и для всей Осетии в целом. Фера на Кавказе и без того оставалось немного, а потому большинство из них давно стекалось в столицы республик, где было проще держаться вместе и защищаться от Гару. Аслан, Бон Бхат из рода Ханов, был одним из тех, кто до последнего защищал местных Фера и фактически держал вокруг себя остатки их общины. Но даже он не пережил нападение. После этого им уже просто некуда было возвращаться. Нино и Дзерасса были Багирами — леопардами, вместе с которой они уже много лет растили Дениса. Сам Денис был биологическим сыном Руслана, тоже Багиры. Блондинка Зарина была молодой Симбой, оставшейся сиротой после нападения Гару ещё совсем маленькой и с тех пор прибившейся к местному Тагаирму. А единственная Свара в их компании — Катя, гепард и избранница Руслана. Получалась довольно своеобразная семейка, собранная не столько по крови, сколько по необходимости держаться друг за друга. И теперь вся эта компания стояла посреди чужого Тагаирма, пытаясь объяснить московским Бастет, почему несколько совершенно незнакомых Фера вдруг заявились к ним и просят убежища. Нино на секунду замолкает, позволяя присутствующим переварить услышанное, а затем Дзерасса выходит немного вперёд. Она говорит уже спокойнее, но в её голосе чувствуется та же усталость человека, которому пришлось слишком быстро привыкнуть к мысли, что теперь у него нет привычного дома. — Мы выбрали Москву, потому что здесь жили или, возможно, до сих пор живут мои родственники. Поэтому долго выбирать место для спасения нам не пришлось. Она чуть заметно оглядывается на Нино, словно проверяя, всё ли сказала правильно, а потом снова смотрит на собравшихся Бастет. — Мы просто надеялись, что здесь нас хотя бы выслушают. — Конечно, выслушают, — выступает вперед Глеб, как старший представитель Лапиных-Голубиных после смерти его отца. — Бастет не должны отворачиваться от своих. Если требуется голосование, то я выступаю за помощь. И уже совершенно не смущался того, что у него на плече, неуклюже свисая, сидит настоящий грифон. Глаза новоприбывших заметно округляются, когда они видят это чудо, но Глеб только усмехается: — Это ребенок, не удивляйтесь так. Мой сын. Ну и Серафима, да. И оборачивается на Кайнова, чтобы с легкой ехидцой ему подмигнуть. — Мы с мужем тоже за, — заявляет и Лали, нянча на руках своего лилегуаренка, который внешне выглядел просто как очень светлого окраса львенок… но при этом слишком крупный, блять. Его вес уже уже достиг десяти килограммов… — Добро пожаловать в Москву. Но… погодите, а что вы знаете о своей родне? Потому что… да, в блондинке она тоже сразу признала Симбу, но остальные, кроме Свары, были… явно Багирами. И ведь… Лали — последняя Багира Москвы, при этом — ещё и метис с Баламом. Каков шанс, что… кто-то из этих осетинов окажется… родней ее отца?.. После слов блондина вся компания с нескрываемым интересом косится на сидящего у него на плече гибрида и на несколько секунд буквально замирает. Нино смотрит на это маленькое существо почти с ужасом, совершенно не понимая, как вообще в природе могло появиться нечто настолько странное, и её кошачья часть явно подсказывает единственное объяснение — зачатие этого ребёнка должно было быть какой-то совершенно ебанутой историей, о которой лучше не спрашивать вслух. Зато у стоявшего рядом Руслана глаза буквально загораются. Он вообще с детства был человеком, которого интересовало всё, что хоть немного выбивалось из привычных представлений о мире, а после обучения в человеческом университете и вовсе приобрёл совершенно нездоровую любовь к научным теориям, исследованиям и любым существам, способным поставить под сомнение то, что он считал установленным фактом. Поэтому сейчас Руслан смотрит на грифона так, будто перед ним не ребёнок, а живая научная сенсация, которую ему каким-то чудом разрешили потрогать. — Это… — только и выдыхает он, явно пытаясь подобрать достаточно приличное слово для своего восторга. Нино косится на него и едва заметно качает головой, потому что прекрасно знает это выражение лица. Всё. Понеслось. Тем временем котенок на руках у блондинки привлекает внимание уже своим размером. На первый взгляд он действительно выглядит просто как очень светлый львёнок, только какой-то подозрительно крупный, а при более внимательном рассмотрении в его морде и телосложении начинают проступать черты, которые не совсем укладываются в привычный образ Симбы. Денис бы на месте Руслана наверняка уже придумал для него какое-нибудь совершенно дебильное название. Дзерасса же тем временем отвечает на вопрос новой знакомой, чуть прищурившись, словно сама до конца не уверена, насколько правильно понимает собственную семейную историю. — Мой получается дядя… но фактически мой ровесник, — поясняет она. — Переехал в Москву со своим отцом. Я об этом сама совсем недавно узнала, из дневников своей бабушки. Мы с ним вообще никогда не общались, но знаю, что его звали Виктор. Калагкова на секунду переводит взгляд на молоденькую Фера, стоящую неподалёку. Что-то в ней действительно было знакомое. Не настолько, чтобы сразу ткнуть пальцем и сказать: «Багира», — но какие-то характерные черты леопарда чувствовались совершенно отчётливо. Вот только вместе с ними ощущалось ещё кое-что, что Дзерасса никак не могла связать со своей собственной роднёй. Слишком мягкие некоторые черты, другая энергетика, другая реакция звериной части… И Баламская кровь. Дзерасса нахмурилась. Странно. Очень странно. — Виктор?.. — аж лишается дара речи Лали, хлопая своими огромными карими глазками. — Виктор… Лапин?.. Этого же… не может быть?.. Или… да нет, все логично — где-то же у Лали могли иметься родственники, но чтобы… в Осетии?.. и, блять… такое совпадение, чтобы именно оттуда к ним приехали новые Бастет? Новые… Багиры?.. — Моего отца звали Виктором, — поясняет Лали, переглянувшись с мужем. — И он был Багирой. Он… Они с моей мамой, Баламом, погибли. Я… я вроде как первый гибрид между пантерами среди Фера, и… Я знала, что отец приезжий, но они скрывали, что он Багира, чтобы избежать осуждения семьи моей мамы. Я только летом узнала всю правду. То есть… Они с этой осетинкой… могут быть прям… кузинами?.. Глеб тоже оборачивается на свою сестру. Ему эта новенькая родственницей бы не приходилась, учитывая, что с Лали у них родство шло по линии ее матери, но… это же… в любом случае — пополнение семьи?.. Они оба слишком долго считали, что остались друг у друга… последними. — Добро пожаловать в семью, получается? — улыбается Давид, сверкнув клыками. Это ведь… просто что-то невероятное. Родственники буквально с другого конца света, обнаруженные таким невероятным образом… И пускай пока подробности взаимосвязей прибывших гостей оставались интригой, даже Сега усмехается, говоря: — Очевидно, что вопрос решен. Добро пожаловать в Москву. Дзерасса удивлённо пялится то на новоиспеченную сестру, то на Бон Бхата, пытаясь уложить в голове услышанное, и совершенно не может поверить, что после всех этих лет поисков и семейных тайн она действительно умудрилась найти родственницу настолько просто — буквально приехав в другой город за спасением и случайно обнаружив её в Тагаирме. От неожиданности Калагкова даже неловко усмехается, потому что подходящих слов всё равно не находится. — Спасибо большое за ваше гостеприимство, — наконец отвечает за них Нино, а сама в поддерживающем жесте мягко приобнимает любимую за талию, стараясь особенно не распускать руки при таком количестве незнакомых Бастет. Всё-таки одно дело — дома, где можно хоть в кошачьем облике друг на друга повиснуть, и совсем другое — стоять посреди чужого Тагаирма перед несколькими десятками Фера. Но сама Нино тоже совершенно не ожидала, что их переезд окажется настолько простым. Они готовились к долгим объяснениям, возможному недоверию, голосованию, необходимости доказывать, что они действительно те, за кого себя выдают, а вместо этого за каких-то несколько минут получили и крышу над головой, и потенциальную родню, и совершенно неожиданное ощущение, что, возможно, Москва действительно может стать для них новым домом. Особенно если Дзера действительно нашла здесь свою семью. — Всё хорошо, родная? — тихонько спрашивает Гасанова, заметив, насколько любимая всё ещё ошарашена происходящим, и мягко проводит ладонью по её пояснице. — Да-да, всё хорошо, — отвечает Дзера, хотя по выражению её лица видно, что до полного осознания новости ей ещё далеко. Она снова смотрит на кузину, словно пытаясь найти в её лице знакомые черты, а потом переводит взгляд на остальных Фера, которые теперь уже совершенно перестали выглядеть чужими. Всё это было настолько неожиданно, что внутри постепенно появлялось какое-то странное, почти забытое чувство — будто после нескольких недель страха и бегства им наконец дали возможность хотя бы ненадолго перестать думать о том, куда идти дальше. Местные Бастет, судя по всему, действительно были расположены к ним достаточно положительно. Дзерасса немного выпрямляется и уже увереннее обращается к серьёзно выглядящему Бон Бхату: — На нас же найдётся место? На неопределённое время. Ей всё ещё неловко просить о таком, особенно после того, как они буквально свалились на голову совершенно незнакомой общине, но другого выхода у них сейчас всё равно не было. Хотелось хотя бы понимать, что сегодня ночью им не придётся снова собираться в дорогу. — Я думаю, это не проблема, — вмешивается Давид, — ночь можно провести у нас, — как минимум, непосредственно новоиспеченные члены семьи, — а потом мы снимем вам квартиру. У меня… нет проблем с активным завоеванием новых территорий, да. Чего только стоили те бедолаги, которые съехали из квартиры рядом с ними, решив, что постоянное рычание, мычание, карканье и прочее — это все-таки для них слишком. Можно будет организовать жилье как прямо рядом с ними, как и в любом другом районе — как пожелают гости. Конечно, это все равно будет что-то максимально богатое, но это уже мелочи. — Если желаете больше уединения — двери «Кислотного дома» всегда открыты, — подхватывает Сега. — У нас хватит места для всех. И тогда… пришибленный от такого количества самых разных видов подросток тянет, очевидно, своих матерей за рукава. И как бы он не старался шептать, его все равно все прекрасно слышат: — Мам… мам, давайте, а?.. — Денис, тише, — шепчет ему Нино, несколько смущённая поведением сына. Она прекрасно понимала, что тот уже вымотался, напуган и сейчас мечтает только о том, чтобы наконец оказаться где-нибудь, где не нужно стоять посреди толпы незнакомых Фера и обсуждать их дальнейшую судьбу, но всё-таки о правилах приличия забывать не стоило. — Мы в Тагаирме остановимся, — уже громче, чтобы услышал и Бон Бхат, и остальные, объявляет Руслан, приобнимая за плечи Катю, пока Зарина жмётся к своей подруге. — Я, Катя и Зарина. — Да-да, мы, пожалуй, среди местных хотим обжиться, — деловито поддерживает Симба Зарина, которая от количества блёсток на своей одежде в приглушённом свете клубных прожекторов казалась буквально сияющей. Для неё самой было довольно непривычно, что место сбора Фера вообще может находиться внутри ночного клуба. Во Владикавказе Тагаирм располагался в здании краеведческого музея, и Лолаева привыкла совершенно к другому ощущению от подобных мест — к высоким залам, старым экспонатам, тишине между Великими Вече и какой-то почти исторической атмосфере. А здесь казалось до сих пор ощущалась музыка, которая играла в моменты, когда бар не закрывалось на Великое Вече. От этого весь Тагаирм ощущался скорее огромной кошачьей берлогой, куда можно прийти вечером, завалиться на диван или за барную стойку и просидеть до утра, чем официальным местом сбора общины. И, если честно, Зарине такой вариант даже нравился гораздо больше. Дзера тем временем переводит взгляд с Руслана и Кати обратно на на Нино и Дениса, мысленно перебирая варианты. Конечно, предложение Симбы было очень щедрым, да и перспектива отдельной квартиры звучала заманчиво, но после всего пережитого ей почему-то хотелось хотя бы немного побыть рядом с людьми, которые теперь внезапно оказались её родственниками. Тем более что она до сих пор даже имени этой молодой Багиры толком не узнала. Калагкова чуть поворачивается к Нино, словно без слов спрашивая её согласие, а потом снова смотрит на кузину. — Мы бы не отказались от вашего предложения, — наконец обращается она к очевидной родственнице, после чего чуть мягче добавляет: — Особенно если ты не против. Ей всё ещё было немного непривычно произносить это «ты», учитывая, что ещё несколько минут назад они вообще не знали друг о друге, но теперь ситуация уже была настолько абсурдной, что формальности казались какой-то совершенно ненужной мелочью. — Нет, я не против, — улыбается ей Лали. — Меня зовут Евлалия… Деймур, — очень уж ей нравилось отныне представляться фамилией мужа. Теперь… и ее тоже. Навеки. — Но вы можете звать меня просто Лали. Это — мой чудесный муж Давид, а это — мой кузен по отцовской линии Глеб и его парень Серафим. А вот этот малыш — наш с Давидом сынишка Сима-младший. Вы можете расположиться на ночь в нашей гостиной, а потом мы вместе подберем вам новое жилье. Как вам план? И все же… все складывалось как нельзя лучше — они наконец вернули в семью Глеба и заодно… кажется, приобрели ещё родственников, да? Поэтому Лали буквально светилась, прижимаясь к Давиду, пока… даже Глеб казался таким же, как обычно раньше — расслабленным, дерзко закинувшим руку Серафиму на плечи… — Тогда договорились, получается, — усмехается он. И так Лали, Давид, Глеб и Серафим и забрали с собой Нино, Дзерассу и Дэнчика, который явно был весьма смущен… но аж расцвел, когда попал в их квартиру. Не сказать, что они хоть когда-то бедствовали. В сущности, официально у Дэнчика были две мамы, одна из которых немного папа, папа, мачеха, духовная тетя, потому что он от Зары был без ума. У них раньше была уютная квартирка, в которой у него была своя комната, и это было пиздато, но сейчас… у него искренне отвалилась челюсть. Это ж… да как музей, блять. Чисто дорого-богато-охуенно. Он все стоит, крутит головой туда-сюда, и аж выдает такое совсем поплывшее «мявк», недоверчиво спрашивая: — И вы прям… здесь живете?! Это же охуеть… Проходящий мимо него Серафим-младший невозмутимо ударил по нему тяжелым хвостом, еще и лапками загреб, мол, ну да, мы такие. А нескладный Герман уже поскакал за их мячиками, явно признав в Дэнчике собрата по разуму. И неважно, что ему три с половиной месяца, Серафиму-младшему — полтора, а Дэнчику — семнадцать лет… Нино же, глядя на то, как её сын вот-вот, кажется, окончательно перевоплотится из семнадцатилетнего парня в её любимого нескладного котёнка и побежит вслед за этими несколькомесячными детёнышами, с трудом удерживает лицо. Нет, она, конечно, до сих пор считала Денчика своим малышом, и возраст для неё в этом отношении вообще ничего не менял, но всё-таки в семнадцать лет, при полном скоплении народа, наверное, уже стоило хотя бы делать вид, что ты взрослый и самостоятельный человек. Хотя, судя по тому, как сын сейчас пялился на Серафима-младшего и Германа, с этой задачей он явно справлялся не очень хорошо. Но, отвлекаясь наконец от своего великовозрастного ребёнка, Гасанова с огромным удивлением начинает рассматривать интерьеры новообретённых родственников и довольно быстро понимает, что квартира у Лапиных-Голубиных — это вообще отдельный уровень «богато-богато». Всё вокруг выглядело так, будто кто-то решил превратить обычное жильё в частный музей, а потом ещё сверху добавил денег, пространства и совершенно невозможного количества красивых вещей. Нино медленно оглядывается по сторонам, явно впечатлённая, и после короткой паузы с совершенно серьёзным видом замечает: — Вот уж повезло выйти на таких родственничков. Дзерасса тут же закатывает глаза, прекрасно понимая, что именно сейчас творится у любимой в голове. — Какая же ты меркантильная, Нинош, — усмехается Калагкова. — А что? Я честный человек, — невозмутимо отзывается Гасанова, чуть пожимая плечами. Калагкова же вообще почти не смотрит на окружающее богатство. Её гораздо сильнее привлекают дети Лали и Глеба, которые возятся где-то неподалёку, и Дзера невольно смягчается, наблюдая за ними. Такие маленькие, хорошенькие, ещё совсем нескладные в своих движениях, они вызывают совершенно естественное умиление, и на несколько секунд перед глазами всплывает Денис — такой же маленький, тёплый, с огромными глазами и совершенно невозможной привычкой лезть туда, куда его никто не просил. Эх. Когда-то и её Дениска был таким же миленьким. А потом каким-то образом вырос в этого нескладного оболтуса, который сейчас с совершенно серьёзным лицом рассматривает малыша грифона и, судя по выражению морды, уже готов присоединиться к его играм. Дзерасса тихо усмехается. — Так, малышня! — верещит Денис. — Ща-ща-ща! Он, на самом деле, был весьма… озадачен своей звериной природой. Ему очень нравилось быть котом. Еще с раннего детства Дэнчик сообразил, что котенком ты всесилен, тогда как человеческим детенышем — ты… ну, орешь. И срешь под себя. Это же скучно! Так что большую часть своего детства он провел именно котенком. Но потом… Случилось страшное. Денис… осознал себя самцом. Самцом, окруженным самками. И если одна из них хотя бы была его кровной мамой, и это Дэнчика тормозило, но… как ему сложно, когда это… случалось у мамы Дзеры! А когда у Кати? Первая унюханная им течка Зары и вовсе свела его с ума, и если бы его просто не закрыл у себя папа, он бы так и ходил со сперматоксикозом у ее дверей. Поэтому с возрастом… своего зверя Денис начал предательски стесняться. И сейчас ускакал в другую комнату, чтобы сбросить вещи, и… Уже буквально через минуту в детскую кутерьму влетает… пантеренок. Дэнчик еще не растерял подростковые черты, и хотя было видно, что он не ребенок, он все еще был угловатым и нескладным. И… сейчас он аж запищал удивленно, когда на него налетел Серафим-младший, пришибая к себе… Они же почти в одной весовой категории — один десять килограмм, а Дэнчик всего двадцать. Сверху, бешено хлопая крыльями, наваливается Герман, каркая и одновременно стрекоча по-гепардьему, и они катятся по полу единым клубком… И неважно, что в Германе веса-то, дай Гея, килограмма три — в игры он влетал со всем возможным энтузиазмом. И читерил ведь. У Дэнчика глаза по пять рублей были, когда он увидел, что грифон-то от них взлетел. Но такая при этом восхитительная детская суета царила в комнате… — Так, ну… — смеется Лали. — Сделаю вид, что я совсем не смущена тем фактом, что парень, что младше меня всего на два года, сейчас играет с моим маленьким котеночком… но хорошо, что детям весело. Это был… действительно нишевый опыт. Ну, то есть… когда тебе девятнадцать, но ты вышла замуж и родила, ощущая себя уже настоящей взрослой женщиной, женой и матерью, и тут встречаешь… семнадцатилетку, который барахтается с твоим, по сути, совсем ещё младенцем. Но зато эти игрища позволили взрослым собраться на просторной кухне. Глеб тут же открыл их здоровенный холодильник, чтобы выудить всю красоту… но обнаружил там куда меньше продуктов, чем было обычно при нем. Чертовы хомиды, которым не надо так много еды, как чатро… — Что, опять поставки из Японии задерживают? — страдальчески вздыхает он. — Ну там немного готового осталось, если ты о мраморной говядине… — хихикает Лали. — Вы издеваетесь? Мне это на один укус, — напоминает брат. И все же вскоре они накрывают на стол — конечно, с помощью Давида и Серафима. И вот через десять минут на столе уже красуются тарелки с запеченной картошкой — между прочим, французским сортом Ла Боннотт — и стейками из мраморной говядины. Плюс — приготовленные с утра салаты, включающие в себя, по большей части, морепродукты вроде дорогущих рифовых кальмаров, очищенных мидий, осьминогов… И в честь такого дела как… двукратное семейное воссоединение сегодня!.. Глеб открывает то самое игристое вино Château Avenue Foch две тысячи семнадцатого года, которое выкупил на французском аукционе в свое время его отец за два с половиной миллиона… и разливает его по аж блестящим от чистоты бокалам. — Что ж, — поднимает он бокал с привычной сияющей улыбкой. — Выпьем за чудесный день… и возвращения и приобретения! А у Гасановой от одного вида всего этого богатства аж немного голова кругом идёт, потому что такого количества дорогой еды она, кажется, вообще никогда в жизни не видела. Точнее, еду такого качества — тем более в таком количестве — Нино раньше разве что на фотографиях и представляла, а тут перед ней на столе лежали и мраморная говядина, и какие-то ебаные французские картофелины, и целые тарелки морепродуктов, причём явно таких, которые стоили больше, чем она привыкла тратить на продукты за несколько недель. Желудок, кажется, тоже решил, что пора прекращать воспитанно молчать. Нино чувствует, как внутри буквально просыпается голод, и уже через несколько секунд её взгляд начинает совершенно неприлично бегать по столу, выбирая, за что хвататься первым. Но ради приличия она всё-таки поднимает бокал, дожидаясь остальных. — За встречу! — вторит Дзерасса, улыбаясь новообретённым родственникам. — Очень неожиданное знакомство, но при этом очень приятное! Пока Калагкова продолжает что-то говорить Лали и Глебу, Нино ещё некоторое время честно пытается изображать приличную женщину, которая умеет поддерживать семейные тосты и вести светскую беседу, но организм Чатро довольно быстро решает, что все эти социальные условности могут пойти нахуй. Гасанова принимается за еду. Сначала аккуратно берёт кусочек рыбы, потом тянется за мидиями, следом исчезает пара креветок, а потом она уже совершенно без стеснения начинает пробовать всё, до чего дотягивается. Морепродукты, салаты, картошка, мясо — всё отправляется в рот с таким аппетитом, будто последние несколько дней Нино питалась исключительно воздухом и теперь наконец получила доступ к нормальной еде. И чем больше она ест, тем сильнее поражается сама себе. Она ведь действительно была голодная. Не просто слегка проголодалась после дороги, а, судя по скорости, с которой исчезало содержимое тарелки, её организм всё это время терпел и ждал момента, когда перед ним окажется настоящий кошачий пир. Дзерасса наконец замечает происходящее и не выдерживает, тихо усмехнувшись, наблюдая за любимой. — Нинош, ты хоть жуй, — мягко подкалывает она, прекрасно понимая, что сейчас её уже никто не остановит. Нино только довольно мычит что-то нечленораздельное, даже не поднимая головы от тарелки, и продолжает уплетать всё подряд. Калагкова смотрит на неё с лёгким умилением, потому что зрелище действительно забавное: миниатюрная Нино каким-то образом умудряется поглощать такое количество еды, будто внутри у неё имеется отдельный запасной желудок, а вся эта гора морепродуктов вообще не собирается заканчиваться. — Я даже не понимаю, куда это в тебе помещается, — наконец смеётся Дзера, глядя на почти опустевшие тарелки. Нино наконец поднимает голову, облизывает с пальцев остатки соуса и совершенно невозмутимо пожимает плечами. И тут же слышится мягкий смешок — это Глеб уже качал головой, по сути… признавая свою, блять. — Что, тоже рожденная чатро, да? — смеется он, потребляющий все яства, на самом деле, с такой же скоростью, что и Гасанова. — Приятно знать, что я теперь не один такой, блять. Хотя… Глеб был искренне рад, что тот же Давид, будучи львом, родился именно хомидом — иначе бы ебучего берберийца с его габаритами было бы вообще не прокормить. И вот так они еще долгое время переговариваются, рассказывая о себе, поедают все эти нескончаемые блюда… по итогу потом еще и перемещаются в их гигантскую гостиную, где помогают всем расположиться — диванов и раскладных кресел там, к счастью, хватило бы и еще на одну семью. И даже там диалог не прерывается — особенно интересно было Лали общаться с Дзерой. Своей, блять, потерянной двоюродной сестрой, как в старом индийском кино. Оставалось только пуститься в пляс и запеть на хинди — родном языке всех Багир. И вот так… завершается насыщенный, на удивление, исключительно положительными эмоциями день. *** Утро для Лали и Давида оказалось… потрясающе идеальным, вот, блять, как на заказ. Пусть они уже и переделали спальню дяди Гены под детскую для Серафима-младшего, пока малыш все ещё периодами спал с родителями, котеночком свернувшись у них в ногах, и сегодня была именно такая ночь — а ведь, как бы они свое восьмое чудо света ни любили и обожали, маме и папе все же хотелось… проводить время и наедине… Поэтому так удачно для них вышло то, что в их доме появились новые лица — Нино и Дзера ушли исследовать Москву ещё с утра, а Глеб и Серафим отправились на свое место на крыше их дома, за что Лали не могла их осудить, ведь им явно надо было… поговорить. Зато дома остался Дэнчик. Дэнчик, который так удачно за один вечер сдружился с малышней. Настолько, что Лали без зазрения совести могла оставить их втроем в гостиной смотреть мультики и гонять кошачьи мячики с торчащими из них перышками. И вот теперь… она, выбрав для Симы-младшего, Германа и Дэнчика серию фильмов про далматинцев и Круэллу и накормив всех детей вкусным завтраком, наконец вернулась в спальню к мужу. Давид как раз работал за столом да своим ноутбуком, создавая очередные гениальные биты, когда жена настигла его со спины. Наклонилась к нему так, чтобы ее подбородок оказался на его плече, а руками оплела торс… — Знаешь… — зашептала Лали Давиду на ухо, обдавая кожу горячим дыханием. — Я заняла их там на ближайшие часа четыре, я думаю… — теперь не удержалась и лизнула его шершавую из-за щетины щеку. — И у тебя появился отличный шанс показать мне наглядно, как тебе нравится мой новый образ… нравится же?.. На самом деле… еще утром Давид, как истинный котик, засмотрелся на то, как солнечные лучи переливались на ее золотых волосах. Хотелось начать зайчиков лапой ловить, но в итоге он просто… целовал ее, как сумасшедший, ловя опять эти приступы дереализации. Это ведь… Его жена. Мама их прекрасного сына. И она… его, полностью, неважно, какого цвета ее волосы или где они вообще находятся. И это так дурманило голову, что Давид просто… Такая хрень это все, когда говорят, что со временем любовь перестает быть яркой и страстной, превращаясь в тихую гавань. Они просто не сталкивались с любовью царя зверей. И сейчас Давид смеется, когда разворачивается к ней, чтобы… просто ее на руки подхватить. И потом на плечо перекинуть, очень удачно шлепнув по ягодицам, чтобы преодолеть расстояние до кровати, и… На кровать и кинуть, но скорее, как сокровище, уложить. Но они же животные, блять, так что надо соответствовать. И вот теперь слишком довольный лев нависает над своей самой невероятной женщиной, лукаво интересуясь: — А как… я могу это показать?.. И сам же и смеется, когда впивается в ее губы особенно жадным поцелуем… очень надеясь, что дети будут полностью увлечены… просмотром… А Лали ведь ещё специально включила им колонки с функцией прям домашнего кинотеатра… чтоб погромче было, да. Хотя… если уж Давид зарычит — а она заставит его рычать — это услышит даже президент в Кремле. Да-да, радиус в восемь километров… А пока только сама его супруга сладенько пищит, сама как котеночек, прямо сквозь полный страсти поцелуй. Сердечко вмиг начинает частить, а ведь… Да, у нее все еще близилась течка. Пока ещё оставалось время, но… особый аромат Давид в воздухе ощутить… уже мог… — Погоди… погоди… — шепчет Лали, положив ладонь мужу на грудь, чтобы слегка отстранить. — Помнишь нашу первую брачную ночь? Ну вот со льдом фишку?.. Я тут что-то думала, думала… очень много думала… мне так понравилось экспериментировать… И сама приподнимается на локтях, чтобы дотянуться и прикусить мочку его уха… а затем ещё более жарко прошептать: — Ты был первым, с кем я поцеловалась. И ты же был первым, с кем я… вообще женщиной стала. И будешь последним, но… у тебя нет желания, скажем… забрать обе мои девственности?.. В моменте Давид… немного подвисает. Потому что он не понял. Нет, они… успели оценить, насколько… узко в ней стало после родов, да, потому что регенерация сработала блестяще. И Давид, так сказать, не единожды… заново прорабатывал себе дорогу… к воротам Рая. И да, он бы с удовольствием сделал это еще и еще, а потом снова, потому что он бы никогда в целой жизни и еще десяти после не мог бы насытиться своей женой, никогда на свете, но… Сначала Давид не понял, да. Он смотрит в эти совершенно бесстыдные глаза, чувствуя себя очень глупеньким котеночком, но потом… Догадка мелькает в голове. У Давида аж дыхание перехватывает. — Ты… ты серьезно?.. — переспрашивает он, а потом просто… Блять, он к ней буквально присосался. Так рьяно в губы впился, что они зубами стукнулись, но Давид даже опомниться ей не дал, когда прихватил кончик ее языка. Слишком горячая ладонь пробирается за кружевной край леопардовой комбинации, сминая грудь, и… Разве что из штанов вот еще не выпрыгнул, да. Ну, пока что. А Лали на это только смеется сквозь поцелуй. Она не знала, откуда у мужчин такая тяга к женским задницам, но… ее действительно насмешила глупенькая реакция мужа. А ведь… предложила она со знанием дела, так сказать. Лали задумывалась о подобном… уже какое-то время, но им никак не удавалось остаться наедине надолго. Она даже с чатом GPT общалась, узнавая, что испытывают женщины от анального секса! И успела выяснить, что многие даже прям… кончают. Особенно, если одновременно с этим стимулировать клитор. И нет, дело было не в каком-то… разнообразии. Лали не мог наскучить секс с Давидом — на самом деле, она знала точно, что они оба останутся на приколе с этой темой даже в семьдесят… и во все двести лет. Того и больше. Но просто… Ей захотелось испытать саму себя. Захотелось прям… прочувствовать свой организм на полную катушку… и, разумеется, именно с Давидом. И вместе с этим… ей хотелось сделать всеми способами хорошо и ему, а в интернетах писали, что, ну… анус сжимается обычно совершенно по-особенному, и… Да. Лали на этой идее немного помешалась. И это, ради Геи, — та самая нежная девочка, которая раньше писек боялась, как алого цветка из «Маугли»?.. Ей просто… надо было встретить Давида, да. — Да, — мычит она сквозь его неистовые поцелуи. — Я… предельно… серьезно… я очень хочу… попробовать… И сама уже цепляет края его домашней футболки, чтобы потянуть ее вверх и стащить через его голову. Сама ноги разводит, чтобы Давиду было удобнее между ними устроиться… и ровно в тот момент, когда она это делает, ее лоно ещё и… издает традиционный громкий «хлюп»… А это муж даже ещё ничего такого не сделал!.. Но планы у него, конечно, были глобальные, блять. Потому что запас вот таких леопардовых шелковых комбинаций он Лали обеспечил на пару лет вперед. Ведь даже сейчас… Если бы они жили, например, вдвоем, Давид бы вряд ли разрешил ей одеваться. Он же дурел не только от каких-то интимных взаимодействий. Он дурел от самой возможности… касаться ее кожа к коже. И сейчас, когда он тянет тоненькую лямочку с плеча, чтобы открыть доступ к груди… ткань он рвет. Причем рвет сильно, вот до груди сразу, что называется, сил не рассчитав. Может, даже и не собираясь их рассчитывать, потому что с Лали он… перманентно терял контроль. Но отдельно Давид дурел от того, что его прекрасная жена… всегда готова. Его губы припадают к ее соску, всасывая его, блять, все еще лучше любого сатисфайера, а рука в это время оказывается между ее ног. Трусики, разумеется, тоже пали смертью храбрых, но все ради того, чтобы коснуться двумя пальцами влажного лона, раздвинуть половые губы и сразу накрыть клитор. Он же, блять… все прекрасно знает. Про темп. Про то, что нужно немного сместиться влево, и это, в совокупности с тем, как он посасывает уже второй сосок, создает восхитительное… давление, но… — А это… — вкрадчиво интересуется Давид, обжигая горячим дыханием мокрый от слюны сосок. — То есть… мне все-таки придеься… впустить в нашу кровать… вибратор?.. Во-первых, он не упустит возможности… усилить стимуляцию. А во-вторых… для Давида это тоже будет… первый опыт, и он обязательно пошутит про то, что Лали тоже сейчас… забирает его девственность, но… вроде, если… разрабатывать каждый раз, это будет не совсем приятно?.. Но фишка в том, что Лали бы и каждый раз заново терпела — и похуй на ускоренную регенерацию. Ей же, блять… просто важно все делить с мужем. Любые моменты. А вот сейчас… она не находит в себе сил сразу ответить на вопрос или даже вновь засмеяться — ей слишком, блять, хорошо от того, что он вытворяет с ее телом. Соски настолько напряглись, что стали прям твердыми, и даже ореолы набухли. Пальцы Давида скользили по настолько мокрым складкам, что чертово хлюпанье звучало каждый раз, когда он описывал новый круг вокруг пульсирующего клитора. А Лали просто старалась… не стонать слишком громко. Чтобы не перекричать чертов домашний кинотеатр — а ведь Давид знал, что она… ну, ещё как могла… И вся вот в талии прогибалась, бедрами навстречу его руке подмахивала… — А зачем… вибратор?.. — глупенько переспрашивает Лали, буквально задыхаясь не то что через слово — через слог, блять. — Нет, это… может, было бы интересно… Невольно ей вспоминается… многое из их истории любви. И тот легендарный поход в «Шпили-Вили», блять, когда она впервые травмировала Давида своей шуткой про сатисфаер. И то, что было… после. Да, когда они занимались без остановок практически целые сутки после того, как она ещё и убил Олю ради нее… вспоминается и самый первый раз, когда он… готовил ее к себе. Когда они спасли Серафима из «Пентекса», и… она ещё зализывала ему рану от серебряной пули. Это все было… словно вечность назад, а пылкости и тотального вожделения друг к другу они до сих пор не потеряли — даже после свадьбы и рождения сына. И теперь Лали, которую, помимо невероятного физического удовольствия, наполняла теперь ещё и щемящая нежность к этому мужчине, пытается и сама потянуться к его домашним штанам, но… в таком положении не дотягивается. И уже вот это вызывает капризный тон: — Котеноче-е-ек… дай мне… ну да-а-ай… Потребовала «письку ебат», блять. С одной стороны, а кто он такой, чтобы противостоять желаниям любимой женщины? Ведь, как уже всем известно, большой и страшный царь зверей — настоящая машина для убийств для чужих и… самый каблучный каблук для своей жены. Но… Давид ловит один из ее пальчиков, несильно его прикусывая. И урчит — вот как она любила, а при условии, что он сейчас всем телом прижимался к Лали… вибрация отдается во всех самых чувствительных местах. — Неа, — усмехается Давид с самым невинным видом. Более того, теперь он даже убирает пальцы от ее пульсирующего клитора, слишком чутко считывая даже каждую пульсацию, буквально… чувствуя, блять, когда она будет близка к пику. Но пока он слишком мало постарался, получается?.. А потому… Аттракцион Давид ей устроил нихуевый, потому что теперь Лали переворачивает на живот, ставя ее… раком. Остатки комбинации летят в сторону, следом за ними отправляется белье, а Давид ноги ее чуть шире разводит, чтобы… устроиться между ними. Горячий язык проходится по клитору, по сочащемуся смазкой входу… и поднимается выше. К неизведанным, блять, вратам, ага. И пока он всей поверхностью языка ведет по анусу, два пальца без каких-либо препятствий толкаются в истекающую соками киску… И тут Лали не выдерживает окончательно. Возможно, она сейчас травмирует психику и собственному ребенку, и сыну Глеба с Серафимом, и несчастному Дэнчику, потому что… стонет она очень громко. Лали дуреет даже просто от самого осознания, что с ней творит ее муж. Что прям сейчас его язык… буквально вылизывает ее… ну… блять… анус, да?.. Нет, они, конечно, те еще животные, но… это, сука, вышка!.. И ведь в то же время, пока кончик языка мягко давит на тугое колечко, его пальцы массируют переднюю стенку… Лали взвыть готова от наслаждения громче, чем воют гребанные Гару. И ведь… снова сама начинает… взад-вперед раскачиваться, чтобы буквально насадиться на его пальцы ещё сильнее, чтобы они, блять, буквально утонули в ее влаге… и с каждым толчком навстречу пышная грудь… плавно качается тоже… Сука, настоящая любовь — это когда он готов вылизать тебя даже… там. — Дав… Давид… кот… котенок… я… — аж задыхается Лали, и не понимая того, что… почти вскрикивает. — Я… пиз… дец… Скромная кошечка, блять, которая реально боится обращаться при ком-то, кроме супруга, чтобы ее, не дай Гея, никто не увидел раздетой… теперь совершенно бесстыдно буквально кричала, как мартовская кошка. Хотя… почему как?.. И вся эта феерия ещё сопровождается… в унисон со срывающимися стонами всякими… другими звуками… влажными… хлюпающими… В такт тому, как горячий язык… буквально… входит в нее. Тугое колечко мышц под напором ласк Давида расслабляется до предела, пока пальцы входят вся глубже. Он бы, блять, если бы мог, он бы еще и большим пальцем клитор накрыл, просто… неудобно чутка было… Он ее, блять, буквально вылизывал. Изнутри. Теперь уж точно… во всех смыслах. И Давид был не уверен, что в его жизни… было что-то более пошлое и, одновременно с этим, более прекрасное и доверительное, и… Он же… стонет… ей в анус, блять. Сам себя даже не коснулся, а просто… с ума сходил от самой мысли, что ей с ним… все еще… настолько, блять, хорошо. Но Давид был бы знатным пиздуном, если бы сейчас не признал, что буквально… трется, блять, обо все, что можно, потому что… надо, блять. И вслед за ласками языка… он даже не замедляется. Его пальцы полностью были пропитаны ее смазкой, и Давид просто… меняет сферы работы. И теперь, от слюны и смазки, он очень легко входит в ее попку одним пальцем, к которому, впрочем, быстро добавляется второй, пока губы жадно обхватывают клитор. И да… он реально чувствовал, насколько она… близка. Знал сам, что тоже скоро может кончить, одурев от… блядушничества момента. Но разве это значило, что Давид… остановится?.. Очевидно, что нет, ведь… Лали была максимально в ауте, блять. К тому моменту, как Давид вернулся к ее клитору, тот, блять… окончательно набух и пульсировал так, что отдавалось даже внизу живота. И когда он обхватил его губами, буквально пылесосно всосав… Да. Лали закричала ещё громче. Хорошо, что она додумалась запереть дверь, а дети ещё не были в курсе наличия у них Даров Геи… А его пальцы, растягивающие ее… добавляли восхитительные, ранее неизведанные ощущения… такого теплого, приятного давления. У нее серьезно дрожат бёдра. Лали была, блять, на самом пике. Причем… кажется, это и был уже оргазм, но он оказался настолько протяжным, что… она просто балансировала на грани уже с минуту как минимум — даже не была в курсе, что бывает… вот так долго. А ещё… вместе с тем не поняла, что кончила… весьма влажно. Даже… мокро… Потому что в моменте, когда мышцы начали активно сокращаться — анус сжался вокруг пальцев Давида, лоно вытолкнуло особое количество густой смазки, а клитор мощно запульсировал… Лали мужа немного… или много… окатила горячей струей… Как-то раз Лали показывала ему картинки со львом, у которого от воды закудрявилась грива. «Это ты», — безапелляционно заявила она, как делала каждый раз, когда видела что-то львиное. И вот сейчас… да, это был он. Мощный… поток окатил Давида так, что ему намочило волосы. Челка у лба тут же легла очаровательнейшей волной, а ведь именно в этот момент… Давид низко зарычал, на мгновение просто утыкаясь в ее пульсирующее лоно, потому что… О да. Великий лев… только что кончил себе в штаны, даже себя не коснувшись. Он смеется, блять, как опьяневший, хотя и так всегда был рядом с любимой женой пьяный, когда выпрямляется, ходящими ходуном руками подтягивает ее к себе ближе, чтобы… Штаны — нахуй. Все еще намертво стоящий член из трусов буквально выпрыгивает, и… Давид намеренно не дает ни себе, ни Лали толком отойти. Он надавливает головкой на тугое колечко мышц, усмехаясь, когда понимает, что… его очень радушно впускают. И вот, сантиметр за сантиметром, член исчезает в Лали, пока… Давид яйцами не упирается прямо в ее ягодицы. И вот так лев и замирает, блять, когда разворачивает ее голову к себе, чтобы сладко поцеловать, и… не видя в ее совсем поплывших глазах ни намека на боль, начать… двигаться… И так то самое сладкое давление, которое Лали ощутила от его пальцев несколько минут назад, теперь… превысило все возможные ожидания, блять. Ощущения… совсем не были похожи на вагинальный оргазм — все было совершенно иначе, но… настолько же приятно, что голова начинала кружиться, а громкие стоны окончательно переплыли в… совсем жалкий скулеж. И тогда Лали пробует… немного изменить угол. Пробовать прижаться спиной к груди Давида она пока боится, но все же немного выпрямляется, чтобы… открыть ему доступ к чему угодно, с чем ему захочется… повзаимодействовать. Хочешь — трогай грудь, хочешь — снова клитор, который уже начал набухать по новой… — Я так… так сильно… тебя… люблю… — кое-как поскуливает Лали, еле умудряясь вставлять слова между отрывистыми вздохами и тоненькими стонами. — Такого… числа даже ещё… не придумали… вот настолько бесконечно сильно… И сама же… продолжает прям вот… насаживаться, да… Ее звонкий голосочек так восхитительно смешивается с его рычащими стонами. Наверное, они сейчас нанесли нихуевую такую психологическую травму их гостю, ведь Серафим-младший и Герман уже успели привыкнуть к таким перфомансам, но… сейчас так поебать на все, блять… Ведь Давид и не собирается выбирать. Одна рука обхватывает ее поперек груди, вторая ложится на плоский живот, чтобы вот так дотянуться до ее пульсирующего клитора. В таком положении Давид почти вжимается в ее спину своей грудью, входя… глубже даже, блять. И оказывается, что вместе-то… им нихуя не страшно, ага… И он буквально рычит ей на ушко, то целуя плечо, то просто его кусая, в такт тому, как ласкает клитор и неторопливо входит в анус. Это получается, блять, весьма неторопливо, особенно на контрасте… с обычной долбежкой Давида, но он… переживает, блять!.. Но при этом пальцы ласкают ее клитор в привычном, идеальном, блять, темпе, когда Давид буквально рычит: — А я тебя… люблю… еще во столько же раз… сильнее… И это… очередная финалочка, блять. Потому что Давид одновременно сделал… вообще все для того, чтобы вызвать у своей жены… новый фонтан. Ее напряженные соски вжаты в его руку. Она еле дышит, блять, потому что трепещет от того, как он играется с ее клитором, как мягко, глубоко и медленно… в зад ее имеет, блять… и этот рык… рык, блять!.. укусы… укусыукусыукусы… Лали-то была уверена, что он только что выжал из нее все соки, да… но как же она ошибалась. Осознала это лишь тогда, когда чуть не задохнулась, кончив снова — причем еще мощнее, блять — и когда по внутренним сторонам бедер аж… потекло горячее… сраный сквирт, прости Гея… А анус сжал член Давида так, что Лали… аж почувствовала, блять, как он дернулся внутри нее, выдавая горячие густые струи спермы. И тогда она совсем обессилено обмякла в его руках, дыша тяжело-тяжело, буквально опадая спиной на его грудь, чтобы… выгнуться вот ещё и оставить поцелуй на его линии челюсти… — И как тебе?.. — совершенно задушенно и даже хрипловато хихикает Лали. — Я затейница, правда?.. А он даже ответить не может. Все целует ее, целует везде, куда только дотягивается, чтобы в итоге… буквально прорычать таким совершенно блядски довольным тоном: — А у нас еще… остались какие-нибудь… девственности?.. Хотя он не сомневался, что его невероятная затейница никогда не перестанет его удивлять… *** Самым своим героическим поступком за последнее время Серафим посчитал то, что ночью, несмотря на то, что уснуть не получилось, он очень старательно изображал спящего и даже ухитрился наебать этим Глеба. Просто… лежал, блять, на него смотря, и… не верил. В смысле, лежал, смотрел… и осознать все никак не мог. Лежит. Рядом. Потрепанный, что пиздец, но… Серафим слышал, как гулко стучит его сердце. Слышал, как он глухо ворчит во сне, как подрыкивает даже, и вот так, глаз не открывая, к кровати его придавливает, чтобы бесоебить не ушел. И пока в голове набатом стучало, что не заслужил, блять, ну вообще не заслужил его… Внутри аж все плавилось такой ебнутой любовью, что дурно было. И утром… нет, у него не было великого плана на разговор. Серафим вообще в душе не ебал, что сказать. Но просто… потащил Глеба за собой на крышу. На вот… их место, где произошло слишком много всякого… и что, блять, Серафим в приступе ебнутого ошизения почти что уничтожил. Или… уничтожил. Но ведь… ведь можно… построить заново?.. Еще крепче, чем было, и… Он же заслужит, да? Он же… заслужит Глеба… заново?.. Потому что сейчас все истерики свои, блять, казались… таким говном, на самом деле. Просто… абсурдом, блять, ебанным. Но Серафим… Он же может, блять, быть… сильным. И верить за двоих, даже если Глебу… страшно. Он сможет! — Мы такие… хорошие хозяева, знаешь… — глупенько протягивает Серафим, чисто инстинктивно первым делом забираясь на ограждение. Шагни вперед — пропасть, но когда его это пугало?.. Пугало… другое… — Накормили, напоили и чисто такие «штош, кто куда, а мы по съебам»… — Да они ж тоже съебались, — усмехается Глеб. — И я готов поставить миллион долларов и свою тачку на то, что Лалька с Давидом сейчас запрягут этого Дэнчика сидеть с детьми, в сами… что ж, я думаю мы их даже тут услышим. Осень. Чёртово начало октября, когда уже вся листва пожелтела и начала стремительно опадать, а еще постоянно моросило — сейчас из-за этого крыша была особенно скользкой, но это никогда не могло стать проблемой для Коракса и Бастет с их врожденной грацией, блять. Потому Глеб и Серафим только плед притащили, чтобы было, на чем сидеть, и Голубин в плюс захватил с собой ещё одну из бутылок игристого из коллекции своего покойного отца. Ловко откупорил ее и теперь пил прямо с горла, даже несмотря на то, что винище неприятно пенилось во рту. Он просто… пристрастился к алкоголю, да. За вот… месяц прошедший. И сам сейчас… снова сидя на этой крыше, тоже поверить никак не мог, что это… по-настоящему. Глеб-то был уверен, что действительно лишился всей семьи и… любимого. И если сначала была злость, ярость даже, вскоре сменившаяся самобичеванием, то потом… осталась только смертельная усталость. — Будешь? — предлагает он игристое и своему… Снова парню? Все еще жениху? Или уже нет?.. Он даже не помнил, что случилось с тем кольцом. Осталось оно в Египте… Или с собой забрал? Слишком больно было. — И давай, пиздуй сюда, — в своей манере подзывает Голубин. — Нахохлишься под теплым кошачьим боком. А то простынешь же ещё из-за этой мороси блядской. А в мороси, кстати, было даже что-то прикольное. В смысле, в обычное время из-за нее было неприятно летать, потому что ты потом весь мокрый, как тварь… Но это Хэллоуин. Серафим не выкупал прикола до того, пока не познакомился с Лали и они впервые не вырезали вместе какую-то страшненькую, но при этом очень уютную тыкву. А сейчас… Серафим склоняет голову на бок, наблюдая за этой дурацкой бутылкой. Ну да, как бы, алкоголь, когда ты оборотень — это немного другая штука, но… Он вчера сколько в итоге выпил?.. И, по ощущениям, вместо воды сейчас и хлещет… Ну нет, блять. Вот эти все приколы… с небом там, с полетами, со сказками и идиллиями, они остаются там. Серафим и сам не понял, как лихо повернулся спиной к любимой бездне, чтобы спрыгнуть обратно на крышу… и слишком быстро оказаться рядом с любимым, блять, ягуаром. За бутылкой Серафим тянется, да. Но когда она оказывается у него в руках… он так же невозмутимо шествует обратно к краю крыши, но лишь для того, чтобы… вообще-то, хотел отправить в полет ее. В последний момент передумал, просто ставя ее максимально далеко от Глеба, потому что расценил ее не как какую-то… вредность, а именно штуку, до этого принадлежавшую покойному Геннадию Геннадьевичу. И только потом возвращается, плюхнувшись головой ему на колени и заявляя: — Не простыну. Ты же рядом. Пиздец от тебя жарко, знаешь… Но при этом… изъебывается, чтобы за ноги обнять, всем своим видом показывая, что алкашку свою ебаную кое-кто получит только через вороний труп. Глеб же… протестовать сначала вообще-то хотел и даже вот из чисто ягуарьей вредности уколоть, что у него были причины начать пить, но… то, как Серафим к нему прижимается, весь мокрый от легких осенних осадков, внезапно… усмирило зверя внутри. Просто вот… Тоже же не верил, что это когда-нибудь снова повторится. Что он сможет его обнимать, в своих руках держать… И сейчас он… глупенько совсем, как в один из их первых откровенных разговоров в день смерти отца Глеба, начинает играться по-кошачьи с упругой мокрой кудряшкой. От влажности-то волосы Серафима ещё сильнее завились. — Напоминаю, что моя температура тела всего тридцать девять градусов, — усмехается Голубин снова. — А твоя аж сорок один. Мне совершенно логично можно переживать, что ты со мной замерзнешь. И ведь в моменте… сам не понял даже, что это прозвучало немного… двусмысленно. То есть, вроде Глеб говорил о простых фактах из биологии, а вроде и… сам невольно сделал акцент на том, что Серафиму было… недостаточно любви от него — отсюда и… Холод. — Скажи честно… — вдруг его голос начинает звучать… серьезнее и без привычных усмешек. Даже улыбка с губ сползла, сменившись чуть нахмуренными бровями. — Ты представлял свою жизнь… без меня? Как бы она могла сложиться? Потому что сам Глеб… не просто представлял, блять. Он целый месяц ее проживал. И это была… чистой воды агония. И Серафим… сжимается весь. Он ведь… не просто представлял. Тесса иногда писала. Потом перестала сама. Когда он сам, после долгого игнора, сказал, что может быть ей только другом. И Тесса такая… хорошая. Тесса все поняла, да. Серафим так и не понял, делает ли его еще большим уебищем то, что ее боль не затронула его… никак. А вот то, блять, что он сделал с Глебом, корежило осознанием до сих пор. Это вот… как состояние аффекта, блять. Разорвал отношения с парнем, о котором так долго мечтал, из-за какой-то хуйни, встретил девочку-ворона, полетел, блять, строить все сразу. А когда аффект спал, пришла боль. Не за себя, блять. За него. Нет, эту тайну… эту тайну он хотел бы унести с собой в могилу. Может, так неправильно, да. Но он не хотел… не хотел делать еще больнее, блять, чем уже есть. Пусть это… останется тем, за что сам Серафим себя никогда не простит. Но он не уходит от разговора. Даже не собирается, блять. — Я бы летал, — рассеянно признается он. — Знаешь, летал бы до посинения, чтобы аж… блевать тянуло. Пролетал бы много километров, возможно, в разные города, в разные страны. Может, где-то были бы еще Кораксы, и мы бы летали, как я раньше летал со своими родителями. У меня бы был полет. Небо. Оно, знаешь… мне раньше казалось, что облака — это сахарная вата. А они мокрые и только издалека красивые. Потом бы, наверное, вырос Герман, и мы бы летали с ним. И это был бы… полет. Но знаешь, я… И руками в него невольно крепче впивается, сам того не понимая. — Может, я скучаю по небу. Может, я до сих пор не выкупаю все ваши кошачьи приколы… чужой среди своих, блять. Но я не знаю, зачем мне небо, если меня на земле не ждешь ты. Я не знаю, зачем мне сраные облака, если это значит быть без тебя. Я не знаю, зачем сдалось это блядское небо, безграничное, свободное, но такое… холодное, когда нет тебя. Когда нет… дома. И я, знаешь, я… я когда это понял, я подумал, что сломанный позвоночник — это хуйня по боли. Это было… больнее понять. И я еще думал, что я… что я лучше себе все крылья вырву, но просто… чтобы твой голос, блять, услышать, чтобы ты меня сожрал, нахуй, чтобы… И в итоге и не договаривает. Затихает на секунду, радуясь тому, что сейчас утыкается носом Глебу в коленку, потому что… И так сыро. Не надо больше сырости разводить. — Я даже в комнату нашу не заходил, — вдруг признается Серафим. — Мне потом Герман… толстовку твою притащил. Я так и прорыдал с ней, блять, на диване. Еще и сопливая вся, наверное, но я не стирал… — Ну вот… — чуть хрипло смеется Глеб. — Наверное, и не отстирается теперь. Но на самом деле… отшучивался просто, да. Да, сам поднял… серьезную тему чувств, и сам же… нет, он не гасился. Просто… тяжело ему было и раньше говорить о чувствах и эмоциях, а не функциях, а сейчас, когда недоверие ко всему миру достигло критической отметки, он стал… да, именно язвить и менять темы. Но… понимал же сам все равно, что… хуйня — такое вот поведение. Потому… пришлось глубоко вдохнуть и медленно-медленно выдохнуть. Он зарылся пальцами в кудряшки Серафима дальше, слегка выпуская когти — не так, чтобы сделать больно, а просто вот… почесать. И… помолчав ещё какое-то время, просто глядя на серые пасмурные горизонты… наконец заговорил серьезно: — Ты тоже прости меня, Сим. Может, я и не… совсем такой, каким бы ты хотел меня видеть. Не такой нежный, не всегда тактильный, местами вообще бешеный. Но… я же стараюсь. Я старался меняться каждый день, только бы… стать тебя достойным. Твоей любви. И не понимал… и не понимаю до сих пор, почему ты вообще меня в свое время выбрал. Что ты во мне такое вообще увидел-то, блять. Девчонки в моей школе… ну, я всегда знал, что им от меня надо. Деньги, статус и смазливое ебло. А с тобой все оказалось… сложнее. Но я каждый день стараюсь расти над собой, понимаешь? И если иногда кажусь холодным… то разрешаю тебе просто клевать меня. Вот сильно прям. Но я жрать тебя не стану. Это же… я все испортил, а не ты. Я не мог дать тебе того, в чем ты нуждался. Мысль о том, что он и кольцо проебал, сейчас снова всплывает… как старая рана чешется. — И я все еще хочу свадьбу, — вдруг… необычно мягко улыбается он. — Мне все еще… нравится эта идея. Ну, с рестораном «Седьмое небо». Я старался, когда это все… выдумывал. А ты бы… ты бы хотел?.. — Вот это и увидел, знаешь? — вдруг аж выпаливает Серафим, подрываясь, чтобы оказаться лицом к лицу. И сам же, блять, аж смутился, потому что… близко ведь. Очень. И вот так он слишком ясно видит этот… след, который ни одна регенерация не вылечит, но… зато любовь может. — Вот… это. Он же, блять… он родную сестру на него науськал, блять. Ну, по факту ведь! А он сидит… прощения просит… и про свадьбу говорит. Еще и спрашивает… хотел бы он. Хотел ли бы он, блять… — Знаешь, чего? — вдруг переключается он. — Ты вот говоришь, что ты испортил, все дела, и я сейчас понимаю, что если мы начнем разговаривать, кто что испортил, мы отсюда не слезем в ближайшие часов десять, но… Я хочу другое сказать. Я хочу сказать, что хочу… моего ягуара. Моего не такого нежного, не тактильного, бешеного, дурного ягуара, который опять будет крыть хуями японских бедолаг, но при этом котика внутри. Не спорь, ты котик! И я… это такая все хуйня, знаешь, потому что… я же запал, как скотина, на вот такого бешеного Балама, который мне в нашу первую, ну, нормальную встречу феерично сломал позвоночник. Не на какого-то там идеального, а… на моего. На тебя. И я могу там заставлять тебя тактильничать, переступая через себя, но это ж… это не ты будешь. А оно мне нахуя, если это будешь не ты?.. И типа… бля, да не хочу я никаких ультрасупермегадупер тактильностец. Я хочу, чтобы ты мне своими когтищами километровыми в волосы лез, чтобы рычал, чтобы кусал… тебя, блин, хочу, а не какого-то идеального ягуара с картинки… И вот… заткнуться не может. Как будто за весь месяц наговориться пытался. И в итоге снова аж выпаливает: — Я пиздец себя как голый без колечка чувствую, знаешь… И я… я пиздец хочу… И ресторан хочу, и… Бразилию хочу, и с тобой хочу, и… Только знаешь, ну… даже я не смогу заткнуть твою сестру с тем, что у нее под рукой анаконда больше, чем если всех бразильских вместе взять. Ой, амазонских. Там же водятся анаконды?.. — Водятся, — смеется Глеб. — Мы с отцом… мы с отцом на таких там охотились, а Лалька боялась все время. Вон, блять, теперь нихуя не боится… а ты ложись обратно давай. И сам заваливает свою хрупкую птичку обратно на свои колени. Только на этот раз так, чтобы лицом вверх лежал, и сам Глеб мог на него сверху вниз смотреть. Когти свои он уже не выпускал, а вот именно… самым кончиком указательного пальцы принялся водить по лицу Кайнова, обводя то мелкие тату у глаз, то линию скул, челюсти… — Хорошо, я… будем считать, что тебя услышал, — и снова вот эта усмешка, но на этот раз… маскирующая неистовое облегчение. — Я нужен тебе… самим собой, да? Договорились. Тогда буду не сдерживать собственную вредность… и буду кусаться, да. Вот прям… вот так! И теперь переворачивает их обоих так, чтобы Серафим оказался спиной на пледе, а сам Глеб мог над ним нависнуть и… совсем не прикладывая реальных ягуарьих сил, сомкнуть зубы на плече Коракса. — А в Бразилии, кстати, какая только хуйня не водится. Мы раньше каждый год гоняли. Там типа реальные речные розовые дельфины есть — это была единственная причина, почему Лалька согласилась вообще на Амазонку поехать. Ещё есть пираньи. И самый смак — река с кипятком, варящая заживо всех, кто попадает в воду. И всякие необузданные племена в джунглях, которые до сих пор живут по древним традициям. Короче… поверь, это будет весело. — А ты зна-а-ал, что дельфины — это ебыри-террористы? — вдруг со священным ужасом вопрошает Серафим… а у самого от улыбки уже щеки сводит. От места укуса на плече по всему телу проходится даже не волна, а прям такое… целое теплое цунами, блять, и он продолжает щебетать: — Короче, мне попалось, что дельфины такие озабоченные, что если самок своих они уже заебали, они короче пытаются оттарабанить и буи всякие, и какие-нить дырки на дне, и людей, блять. Типа что они их… привлекают. И они такие м-м-м, ебаться целыми сутками… — И потом аж голос понижает, заговорщическим шепотом интересуясь: — Никого не напоминает? И именно в этот момент… раздается пиздец какой громкий и слишком знакомый стон. Серафим прыскает от смеха, устраивая руки у Глеба на шее и продолжая: — Но ни один ебырь-террорист-дельфин не сравнится с Давидом… И анаконда-то у него самая длинная, и он горячее, чем самая кипяточная река… Я тебе отвечаю… Я только не могу придумать, чем пираньям ответить… И самого аж… разъебывает, блять. Становится настолько хорошо, настолько уютно и, как бы он сейчас не ненавидел это слово, настолько… правильно. Потому что сейчас вот… все так, как должно быть. Как должно было быть с самого начала, и Серафим вообще не задумывается, когда чуть приподнимается, чтобы… С самым невинным видом прихватить зубами кончик носа Глеба. Замереть на пару секунд, восхищаясь собственной неслыханной наглости, и только потом отстраниться, но все так же… ни о чем не жалея. Он бы и дальше куснул, конечно, ведь… Жениха-то можно, да? Глеб смеется тоже. Смотрит все на… да, именно жениха сверху вниз так вот… блаженно?.. почти осоловело, и… сам не понимает, как начинает медленно-медленно, прям сонно моргать… Он никогда не умел в эту фишку с кошачьими поцелуями. Обычно это было… прям визитной карточкой его сестры. Лали часто смотрела так на тех, кого любила и кому по-настоящему доверяла, но особеннее всех, разумеется, на Давида… а Глеб вот слишком сдержанным всегда был, чтобы подобное себе позволить. А сейчас… Кошачий поцелуй — проявление наивысшего доверия со стороны кота или кошки. Глеб и сам не понял, что сделал… это. — Так что… — ему приходится даже горло прочистить. Настолько залип. — Мне тебе, значит, новое колечко типа подогнать надо, да? И наконец… нагибается ниже, чтобы поймать губы Серафима своими. Вчера вот, только помирившись, как-то… не успели. Глеб ещё был слишком… недоверчивым. Но этот разговор развеял его сомнения, кажется, да?.. Поцелуй выходит медленным, тягучим, как жвачка или жженый сахар. И если сначала это лишь прикосновения губ к губам, то потом Глеб размыкает губы Серафима своими, чтобы коснуться языка языком… а потом быстро отстраниться, чтобы поддразнить: — С другими Кораксами он, блять, летать хотел без меня… а со мной даже ни разу толком за городом не побегал… сафари меня лишили… нелюди… — А ты меня звал?! — тут же парирует Серафим, аж каркнув от возмущения. — Я вот, может, хотел!.. Нет, ну, последнее ему, объективно говоря, контрить и нечем. Нелюди. Как сказала Лали вчера, свиньи. Хрю-хрю, епта. И у самого-то, блять, аж ручки дрожат, когда лезет, чтобы обнять крепче и прижаться сильнее. Чтобы вот прям… чуть ли не на голову залезть. Потому что он-то… заметил, блин!.. Ладно, про кошачий поцелуй — это была одна из первых фишек, которую Серафим узнавал у Лали, однажды прямо спросив, а чего она так иногда залипает, и… Это же был, блин, самый что ни на есть кошачий поцелуй!.. Внутри как будто… фейерверки разлетались. Как вот… тогда. Нет, он… он сейчас Глебу не скажет, но… вот если бы можно было, Серафим бы себе этот момент на обратной стороне век отпечатал бы, серьезно. — Ну типа… Ну типа подгони, епт, — прыскает от смеха Коракс, когда тянется, чтобы от его губ целую дорожку поцелуев проложить выше. — Ну типа… че-нить еще скажи, епт… А потом я че-нить отвечу, епт… А потом мы будем неистово сосаться, и… И мысль не заканчивает, потому что обнаглел настолько, что в итоге… и за ухо прикусил. Разумеется, звук клацанья зубов был вообще едва слышным, но сам факт… аж будоражил, блин… — Тогда тебе придется потерпеть науатль еще какое-то время, — с такими вот… рычащими нотками отвечает Глеб. — Потому что… Надо изготовить новое кольцо. Опять напрячь Лальку выдумать дизайн, когда она там… освободится… а то слышно же, блять, как она кричит, голосок срывая, на весь район, наверное… но у Глеба уже имеются свои мысли. Если в тот раз это была воронья черепушка, то в этот… будет прям перстень с большим-большим камнем. И, пожалуй… прям целыми птичками. Ох, ювелирам их компании запариться придется… А пока Глеб все урчит в руках… своего жениха. Вернее, пока они повторно официально не обручены, но… он и сам предпочитает игнорировать последний месяц в их отношениях, считая его… неудобным недоразумением. — Я люблю тебя, — в конце концов… напоминает Глеб. — И никогда не смей в этом сомневаться. — Эй, я сильнее люблю! — возмущается Серафим в ответ. А потом вдруг так… по-особенному уточняет: — Тебя! А у самого сейчас… нет, реально сердце из груди выпрыгнет. Потому что буквально… еще сутки назад он был уверен, что больше… никогда этого не услышит. А теперь… сказал. И смотрел так, что просто… просто… — Ты просто… ты кусай меня посильнее и почаще, ладно? — аж… задыхаясь, глупенько просит Серафим. — Чтобы я… никогда не забывал… чей я… Нет, он не забудет, блять. Ни за что и никогда на свете. И сейчас в порыве новой волны нежностей… он просто своего бешеного ягуара бросается зацеловывать везде, куда дотягивается. В какой-то момент эти поцелуи начинают напоминать скорее долбежку клювом, потому что на эмоциях Серафима заносило, но… Он вдруг останавливается. Глазами хлопает, чтобы заговорщически поинтересоваться: — А вот что ты будешь делать… если я возьму и выучу твой сраный науатль? У меня, может, тяга к мертвым языкам… In vino veritas, епта… Бутылка-то… все еще стоит. — А это даже я знаю, между прочим! — смеется Глеб, заваливаясь на бок рядом с Серафимом так, чтобы снова пальцы в его кучеряшки запустить. — Но, родной… давай признаем честно — ты через пять минут забудешь, как науатль вообще называется… И снова аж хохочет, когда Кайнов протестно налетает на него с очередной попыткой клюнуть. Сам-то… тоже, блять, не верил, что какой-то день может… снова все изменить и… сделать его счастливым. *** Лали и Давид провели ещё много времени в объятиях друг друга — просто пытались отдышаться, блять, и как бы… полноценно осознать произошедшее. Потому что… это действительно было феерично. И уже после они никак не могли перестать просто нежить друг друга. Но потом домой вернулись Серафим и Глеб, и как бы… наверное, стоило к ним выйти?.. Хоть для этого и придется… одеться… Но семья — есть семья… к тому же, они оба очень следили за тем, чтобы их сын не ел всякие вредные гадости, подбирая ему рацион самостоятельно — Сима-младший уже полностью отказался от материнского молока, решив, что он для этого слишком взрослый, но от детских нежирных мясных пюре ему отказаться Лали не позволила. Пусть… хоть так. А кормить его нужно небольшими порциями и почаще. Так что… да. Спустя какое-то время родители все же выползли из своей спальни, как раз застав в прихожей разувающихся Серафима и Глеба и… вместе с ними — аж бледного Дэнчика. Догадавшись о причине его психотравмы… Лали не удержалась и аж тихо прыснула в кулачок… — Я гулять!!! — без всяких комментариев, говорит им Бибертов, тут же вылетая из квартиры… И Давид прыскает от смеха тоже, спрашивая: — Кто-нибудь видел, он хотя бы обулся?.. — Бедолага, — деланно сочувственно вздыхает Серафим. — Его ж никто не предупредил, куда он приехал. Но когда его собственные кроссовки отправляются в полет далеко и надолго, а сам Кайнов опять виснет на Глебе, сегодня и вообще на ближайшую вечность просто не собираясь от него отлипать, пусть он хоть постоянно на своем науатле пиздит и обнауатлится… Давид уссывается снова. Он смотрит на Лали слишком многозначительно, как будто у них есть очередной секрет на двоих, хотя ладно, их постельная жизнь давно не была секретом, но… — Выглядите так, как будто ебались в жопу, — убийственно честно признается ворон. На несколько секунд повисает тишина. Тишина, которая разрушается… новой волной львиного хохота. И у Серафима… глаза округляются, когда до него доходит. — Какой сра-а-а-ам, — аж не пойми откуда взяв это, перекрещивается он. — Я выбираю целибат, это спасет нас всех от греха… — Куда крестишься, — прыскает со смеху и Глеб, шлепнув Серафима по руке. — Мы язычники, забыл? И выглядят они все четверо… реально настолько счастливыми, довольными… казалось, в последний раз это было так на свадьбе Давида и Лали. Вот когда все были прям… искренне счастливы. С того момента прошел уже месяц, и… будто в прошлой жизни все было — настолько тягучим ощущалось само время. Из гостиной теперь снова показываются дети, досмотревшие фильмы — Лали сразу же поднимает на руки своего сына, пока Герман уже летит к своим папам, практически впечатываясь в Глеба со всей свойственной ему неуклюжестью. И тогда… Лали переглядывается с Серафимом, и сразу становится понятно, что это двое задумали… — Я-я-ясно, — тянет Глеб закатив глаза. — Лучшим подружкам надо пошептаться про нас без нас… — Какой догадливый, — смешливо фыркает Лали, передавая Симу-младшего в руки своего мужа, чтобы… да, действительно поманить Серафима-уже-старшего за собой на кухню. — Кто куда, а мы готовить. Вы пока сидите с детьми. — Это типа «знайте свое место», я так понимаю, — снова смеется Давид. А он что? А он и не против, он все еще страшный каблук, которому… дали жопу. Он все еще не осознал. Более того, ему дала жопу его жена, что само по себе все еще было фактом весьма шокирующим!.. Но перед тем, как дать им уйти, он все равно утягивает ее в сладкий поцелуй, прямо вот так, с недовольно урчащим сыном на руках, который, будучи зажатым между ними, пиздить все равно решил опять папку. А Серафим на Глеба буквально налетает опять, очень страшно угрожая: — И пиздеть мы будем исключительно на науатле. Чтобы прям… обнауатлиться. Науатль-науатль-науатль. Когда вставляешь слово каждые пять секунд, чисто чтобы не говорить «вот та ваша ацтекская хуйня ебанная»… Давид, считав этот хейт в воздухе, солидарно мычит сквозь поцелуй, потому что науатль сосет, и Серафим тоже тянется к Глебу, чтобы его поцеловать, как будто они все не на кухню расходятся, а лет на десять минимум, но потом… напоследок опять за губу укусил, аж ее оттягивая, потому что… ну дорвался, блин! И вот так они с Лали с самыми невинными моськами поскакали на кухню, чуть ли не за ручки, и уже там… Серафим лезет обниматься и к ней. Сам же и уссывается от смеха, решив сильно не кружить, а то мало ли, вдруг кое у кого жопа болит… Но, видя ее лукавые глаза, все смеется: — Чево-о-о-о?.. — Да так… ничего, — хихикает Лали. Впрочем, ее интригующего молчания хватает… секунд на тридцать, потому что она тут же начинает тараторить: — Короче, я просто много об этом думала, типа знаешь, я же Давиду отдала буквально все свои девственности, а эта оставалась ещё непокоренной, и бля-я… я много читала об этом, что, как, почему, какие ощущения… но в реальности все оказалось гораздо круче! Я дурею-ю, Си-и-им!.. Она ведь тоже… периодами прям ебу давала, что Давид… реально ее муж. Прям… Они женаты. Она вспоминала того льва, которого увидела впервые в ресторане «Novikov» при Карлтоне, которого пыталась тюкать чертова Оля, подмосковная земля ей пухом, и… ведь тогда, когда их хотели страхать насильно… разве можно было представить, что у них действительно будет котенок, что они будут женаты, что… они будут вытворять вот такие безобразия?.. — А у вас тоже все хорошо прошло, я так понимаю? — мурлычет Лали снова, проходя к холодильнику, чтобы оценить, что они вчера на большим семейным ужином съесть не успели. — Поговорили? Выглядите счастливыми. — Я бы никогда не подумал, что однажды мы будем разговаривать про еблю в жопу на этой кухне, — честно признается Серафим… и сам же в итоге и сыплется, блять, аж пополам сгибаясь. — Ну просто… ну… сидим, разговариваем про в жопу… в смысле, со мной, поняла? И чего-то аж… разъебало. Серафим все хихикает, когда несильно хлопает ее по плечу, как бы благословляя: — Экспериментируй, сестра, и да познаешь же ты все грани ебли в жопу… — И опять смеется. — Сук, может я тебе когда-нибудь тоже… что-нибудь расскажу… Не мастер-класс, конечно, но… Или великие диалоги. О, Гея, чего только не видел и не слышал этот дом… Но сейчас Серафим заглядывает с Лали в холодильник, внезапно обнаружив себя страшно голодным, хотя казалось бы, пожрал ягуарятины, и пока они стоят перед открытой дверью, он все смеется: — А меня… по-кошачьи чмокнули. В смысле, я прям клянусь, это оно было! Только я ему не рассказывал, но прям оно! — О-ой, Глеб на такое способен? — изображает театральное удивление Лали, впрочем, тут же тоже хихикая: — Если что, он реально так ни с кем никогда не делал на моей памяти. Он же обычно… ну, в напряге всегда. А для кошачьего чмока надо прям… расслабленно и доверительно себя чувствовать. По-моему Глеб даже с мамой своей так не делал в детстве… она все в шутку ужасалась, какой у нее серьезный котенок и все такое. Совсем нежности к маме не проявляет. Я бы на ее месте вообще плакала, но, к счастью, Симочка-младший мне кошачьи чмоки устраивает по десять раз на дню… А что? Лали очень нравилась вот эта… скрытая за львиными выебонами нежность в ее сыне. Он любит такого прям грозного из себя строить, а в руках своей мамы все равно тает, как все те же рэгдоллы… — Короче, поздравляю, разблокировано достижение, — смеется Лали. — Вы разнежили Глеба Голубина. И это… ну что? Когда будем праздновать вторую свадьбу, м-м-м?.. — Когда вы напиздитесь на своем сраном, богомерзком, отвратительном науатле, обсуждая мое колечко, — невозмутимо отзывается Серафим. — Что-о-о-о? Я с ума схожу, когда от меня есть какие-нибудь секретики, даже если это такие приятные секретики! Но науатль, Лаль, это пиздец… Это даже забавно, что как будто… ко второй помолвке он подходил как-то… осознаннее, что ли. Потому что вот тогда все было немного как в тумане, а сейчас хотелось… прямо каждую секундочку смаковать, даже если ожидание будет теперь казаться вечностью. — Я уже сказал, что все дельфины — не такие ебыри-террористы, как Давид, и что если сложить всех анаконд Амазонки, у него будет длиннее, и даже кипяточная река не такая горячая, но когда это скажешь ты, я все равно буду уссываться, как тварь, — заговорщически делится Серафим. А у самого… опять в голове не укладывается. Ну типа, он в своей жизни-то нигде толком и не был до этого, хотя, казалось бы, имел крылья. А теперь и сафари, и… как назвать трип по джунглям?.. И вот как до этого вообще не представлялось, что такое саванна, так и сейчас… джунгли. Он же их на картинках только видел. — Я только не придумал, чем контрить пираний. Но, возможно, тем, что они только сожрут жопу, а Давид умеет поинтереснее?.. И в итоге сам выдерживает паузу в секунду, прежде чем… заржать опять. Не, ну а чего, это как-то втройне уссачно, что ему про такие ощущения рассказывает Лали… ну, в смысле, ему… без пяти минут жениху самого волшебного ягуара на свете, но… Лали заливается вместе с ним, шутливо стукнув друга по плечу. И так они ведь… и стояли перед открытым холодильником — тот, бедолага, аж запищал, мол, слишком долго держите открытым. — Что ж, тогда, значит, Бразилия близка, — делает вывод она, так и закрыв несчастный холодильник. — Это радует. И вообще радует, что… мы теперь все вместе. Снова. Нашей… семьей. И хотелось, чтобы это было навсегда. *** Все утро и большую часть дня Нино с Дзерассой провели в активных прогулках по Москве, успев и Красную площадь изучить, и на ВДНХ прокатиться, и заглянуть в Третьяковку, чем Калагкова особенно осталась довольна, потому что её профессиональный интерес к искусству наконец-то получил возможность немного разгуляться. Она могла часами рассматривать картины, обсуждать художников, композицию, состояние полотен и то, почему одна работа объективно стоит своих денег, а другая, несмотря на громкое имя автора, вообще не должна была висеть в таком хорошем месте. И в целом они прекрасно провели время. Оставив Дениса дома, женщины наконец получили редкую возможность устроить себе нормальное свидание без необходимости постоянно оглядываться на сына, думать, где он и чем занимается, и через каждые полчаса получать от него очередное сообщение в духе «мам, а вы скоро?». Поэтому Москва постепенно превратилась для них в один большой романтический маршрут: прогулки, разговоры, случайные остановки в кафе, фотографии друг друга на фоне достопримечательностей и привычное ощущение, что они снова немного моложе и могут просто быть двумя женщинами, которые приехали в большой город гулять друг с другом. Вот только к концу дня их представления о дальнейшем вечере начали довольно сильно расходиться. После нескольких часов на ногах Дзерасса чувствовала себя прекрасно, но совершенно точно хотела одного — добраться до кровати, вытянуть ноги и хотя бы пару часов вообще никуда не идти. В идеале ещё забрать Нино к себе под бок, включить какой-нибудь фильм и просто лежать, пока весь этот огромный город за окном продолжает куда-то торопиться без их участия. Нино же, наоборот, словно вообще не собиралась останавливаться. После целого дня прогулок в ней почему-то проснулось ещё больше энергии, а главное — снова начало тянуть в Тагаирм. Хотелось людей, шума, музыки, знакомых морд, разговоров и всего того кошачьего движа, которого ей так не хватало в их обычной жизни. И Дзера уже заранее чувствовала, что сейчас начнётся. — Нинош… — устало протягивает она, когда любимая в очередной раз заводит разговор о том, чтобы вечером заглянуть в Тагаирм. — Мы сегодня с тобой пол-Москвы обошли. Ты вообще когда-нибудь устаёшь? Поскольку весь день на ногах её немного утомил, хотя исследование Москвы ей понравилось. Но ноги гудели ужасно, и последнее чего она хотела сейчас это тусоваться в клубе. Калагкова вообще нормально относилась к Тагаирму, но проводить свободный вечер предпочитала дома, где можно было спокойно разлечься на диване, принять удобный облик и никого не видеть хотя бы несколько часов. — Я социальное животное, — с совершенно серьёзным видом отвечает Нино, после чего улыбается. — И мне бы хотелось поближе познакомиться с местными Фера, и просто расслабиться за парочкой коктейльчиков! Она ловко проскакивает мимо охраны, утягивая любимую за собой, и направляется прямо к барной стойке, уже мысленно представляя, как сейчас перевернёт пару коктейлей. В конце концов, у человеческого обличия тоже имелись свои несомненные плюсы. И к ним первой выходит Аня Круппова — младшая сестра Сеги и такая же Пумонка, как и он. Изящная, но в своем рыке-крике страшна. У нее ещё вся вся голова была покрыта почти что афро-кудряшками. В темно-зеленых глазах мелькает лукавый огонечек, как только она видит Нино и Дзеру. Анька была сестрой их московского Бон Бхата, да — так в мире Бастет звали старейшин и, собственно, хозяев местных Тагаирмов. И теперь эта элегантная пума нырнула за барную стойку, потеснив работавшего там бармена-человека… чтобы тут же ярко улыбнуться и предложить: — Здравствуйте дамы! Рада вас видеть снова в Кислотном доме. Не хотите ли попробовать наш легендарный мохито с кошачьей мятой? — Ты еще спрашиваешь? Конечно! — тут же отвечает Нино, блаженно представляя как ее расслабит кошачья мята. Потому что Нино — слабо сказано — очень сильно любила кошачью мяту. Та умудрялась делать с её организмом что-то совершенно невероятное: расслабляла мышцы, снимала накопившееся напряжение, а главное — напрочь выключала ту часть мозга, которая обычно напоминала Гасановой, что вообще-то она взрослая женщина и должна вести себя прилично. Что, учитывая характер Нино, было одновременно и преимуществом, и потенциальной катастрофой. — Наркоманка, — шутливо усмехается Дзерасса качая головой. Она, конечно, прекрасно знала о пристрастии любимой к кошачьей мяте, да и сама могла иногда немного расслабиться с её помощью. Но у них на родине они как-то не особо этим баловались, учитывая что нигде такого сервиса и не было. А тут блин коктейли с кошачьей мятой. Нино в ответ лишь обворожительно улыбается, сверкнув клычками, а потом извинительно трётся щекой о плечо любимой и мягко скользит ладонью по её талии, отчего у Калагковой тут же бегут мурашки. — Ну ладно тебе, кисунь, — мурчит Нино куда-то в сгиб её шеи. — Немного расслабиться можно же. В том числе и тебе. Дзера в ответ лишь цокает языком, бросая на жену выразительный взгляд. — Ты неисправима. Нино довольно щурится, явно воспринимая это как победу. — Но ты меня любишь. Калагкова на это лишь тепло смеется. Нино уже с интересом наблюдает за приготовлением коктейлей, явно предвкушая свой вечер, а Дзераса смотрит на неё с тем самым выражением лица, которое совершенно однозначно означает: я тебя знаю, Гасанова, и если через час ты начнёшь залезать на мебель, я лично потащу тебя домой. Но фишка была в том, что в Тагаирме этому бы никто не удивился — просто закрыли бы клуб для посещений людьми, как делали на время Великого Вече. И Нино с Дзерой ожидали свои мохито в момент, когда вдруг Аня поставила… именно перед Нино целый бокал «белого русского» с двойным количеством сливок… и только Калагкова собирается сказать, что они его не заказывали, как вдруг… — Вам передали, — лукаво улыбается Аня. — Вон тот Хан. Ханы — тигры, да. И сейчас Круппова кивнула в сторону рослого бородатого мужика на другом конце барной стойки. И стоило Багирам повернуть к нему головы… Как тот приподнял своей стакан, салютуя… — А… — недоумённо протягивает Нино, переводя взгляд с Анюты на Хана в конце барной стойки. Она явно не понимает, что именно сейчас произошло, потому что за последние несколько секунд её вечер как-то подозрительно быстро превратился из обычного похода в Тагаирм в ситуацию, где ей незнакомый тигр присылает алкоголь. — Нинош, может, не будешь его пить? Вдруг там что-то не то? Нино тут же пихает возлюбленную локтем в бок. — Ты чё? Ты Аню так не оскорбляй. Нехорошо в таком подозревать сестру Бон Бхата. — Я не Аню оскорбляю, — фыркает Дзерасса. — Я просто переживаю. Дзера закатывает глаза, но спорить не продолжает. Она прекрасно знала Ниношу и хоть и не так хорошо знаал Аню, но кошачьем чутьем чувствовала, что та не плохой человек. Поэтому подозревать, что Круппова вдруг решила подлить в чужой напиток какую-нибудь дрянь, было бы действительно нелепо. Другое дело — сам подарок. Калагкова невольно снова смотрит на тигра. Вообще-то Ниноше она доверяла. За почти двадцать лет вместе Гасанова ни разу не дала ей серьёзного повода для ревности, если не считать той давней, довольно болезненной истории, результатом которой однажды стал Денчик. Но сейчас Дзера сама не могла толком объяснить, почему появление этого Хана заставило внутри неприятно напрячься. А ведь то, что на Великом Вече появление этого тигра удивило Серафима, было весьма обоснованным. Константин впервые появился в Москве еще даже до того, как появились многие из тех, кто решал судьбу гостей из Осетии в Тагаирме. Он приехал в Москву совсем юным восемнадцатилетним тигром, но он… был особенным. Он не вступал в конфликты с другими самцами, даже если они уступали ему. Когда еще молодой Сергей стал Бон Бхатом, Константин даже не участвовал в этой… предвыборной гонке. Он держался особняком, не вступал в стычки, не присоединялся к бессмысленному веселью. Он всегда был в стороне, однако сохранял благородство, он был один, но словно не был смущен своим одиночеством вообще никоим образом. Все тот же Круппов ворчал, что Гецати просто считает себя слишком крутым для их общества. Мол, он слишком высокого о себе мнения. Может, так оно и было, но Константин просто… знал себе цену. И сейчас он поднимается со своего места, чтобы подойти к дамам. Для Ханов в ритуале брачного ухаживания очень важен запах. И эта смесь острого перца, эвкалипта и пачули, а еще чего-то, что Константин пока не смог разгадать, будоражила его разум с того самого момента, как он… увидел Нино. — Приветствую вас, дамы, — мягко улыбается он, останавливаясь рядом с ними и облокачиваясь на барную стойку. — Не могу не сказать, что ваше появление украсило этот вечер. Я надеялся, что вы придете. Хотя, по правде говоря, гораздо больше он хотел увидеть Нино. Дзерассе в этот момент очень хотелось просто развернуться и послать его нахуй. Не потому что новый знакомый сделал что-то откровенно плохое — наоборот, внешне он был до невозможности вежливым и спокойным, — а потому что её собственное кошачье чутьё буквально кричало о том, что этот тигр смотрит на её женщину далеко не просто из любопытства. От него несло желанием. Не грубым, не хищным, не тем неприятным напором, который сразу хочется отбить, а каким-то слишком уверенным и спокойным интересом, который почему-то раздражал ещё сильнее. Будто он уже что-то для себя решил, а теперь просто терпеливо ждал, когда остальные до этого догадаются. Но прежде чем Калагкова успела хотя бы открыть рот, Нино под столом мягко нашла её руку и переплела их пальцы, большим пальцем поглаживая костяшки. Успокойся. Дзерасса тихо выдохнула и всё же заставила себя не рычать на незнакомого Хана посреди Тагаирма. Потому что Нино, кажется, воспринимала всё совершенно иначе. От Константина она чувствовала не опасность, она чувствовала Хана. И это само по себе было непривычно. В их осетинской своре Фера почти не было тигров. По сути, единственным Ханом, которого Нино действительно знала близко, был Аслан. И от этого воспоминания внутри снова неприятно кольнуло. Аслан Тавитов. Она до сих пор иногда ловила себя на том, что ждёт, когда он ворвётся в их гараж с очередной безумной идеей, начнёт спорить, что его машина быстрее, и предложит устроить гонку до другого конца города. А потом они, как обычно, всё равно окажутся у капота какого-нибудь старого ведра, которое больше напоминало груду металла, чем транспорт, и будут вместе пытаться понять, почему оно опять сломалось. Нино всегда смеялась, что Аслан стал Бон Бхатом только потому, что у него слишком большое терпение для всех этих взрослых разговоров. Хотя на самом деле именно благодаря этому терпению он и был хорошим лидером. Она до сих пор не понимала, почему после назначения он не перенёс их Тагаирм куда-нибудь в свой гараж. Честно говоря, было бы куда удобнее: меньше чужих глаз, больше пространства, да и Аслан там чувствовал себя как дома. Но он всё равно оставил всё в старом здании краеведческого музея, где до него десятилетиями правил предыдущий Бон Бхат — древний Багира, который разговаривал исключительно на осетинском и смотрел на русский язык так, будто это личное оскорбление от Геи. Аслан конечно был более современным и гостеприимным человеком, в отличии от деда, который очень очень часто во время великого Вече отклонял запросы на присоединение к Тагаирму у пришлых Фера. Иногда Нино даже казалось, будто кавказский менталитет какого-то хуя распространялся даже на Фера, что для ее мозга Чатро было просто сущей человеческой непостижимой хуйней. Поэтому лидерство Аслана казалось ей гораздо более лояльным. Он был совсем другим. Он не спрашивал сначала, «откуда ты» и «какой ты крови». Он просто видел Фера, которому нужна была помощь. Это же именно он в итоге приютил Зарину, когда та была совсем малышкой оставшейся без родителей. Стал для неё чем-то вроде папы или старшего брата. Забавно, что имя его значило лев. Потому что несмотря на тигриную натуру, сердце у него действительно было львиное. Наверное, именно поэтому сейчас, глядя на нового Хана перед собой, Нино неожиданно ловит себя на мысли, что Константин чем-то напоминает ей Аслана. Не внешне, а по ощущениям. Может, это была просто тоска по другу. Может, мозг пытался найти знакомые черты в совершенно новом человеке. Но сходство всё равно зацепило. И поэтому, в отличие от Дзерассы, которая всё ещё заметно держала руку наготове, Нино лишь мягко улыбается тигру. — Это очень мило с вашей стороны, — отвечает она, чуть приподнимая бокал. — Мы вчера вас не видели на Великом Вече, но, видимо, вы всё-таки нас заметили. Она слегка усмехается и делает небольшой глоток подаренного коктейля. — Кстати, представитесь? А то я пока знаю только, что вы Хан, который решил внезапно спасать мой вечер напитками. Нино снова смотрит на бокал и одобрительно кивает. — И спасибо за коктейль. Вкусный. — И это в него еще не добавили кошачью мяту, — усмехается тигр, и… к очевидному неудовольствию второй Багиры, он присаживается рядом с ними, явно собираясь задержаться. — Я не слишком часто балуюсь подобным, но настоятельно рекомендую однажды попробовать. Вблизи она оказывается еще более красивой. Сначала Константин был очарован запахом, однако теперь еще и слишком очевидно засмотрелся, ведь Нино была необычной в своей дикой, словно даже первобытной красоте. Ее темные карие глаза создавали для Константина ассоциацию, словно на него сейчас глядит сама богиня Гея, не иначе — настолько инфернальной, отличающейся от других она казалась. И этот взгляд… — Меня зовут Константин, — представляется Гецати и… буквально ручку Нино целует. К Дзерассе пока даже не приближается — резонно опасается, что вот она ему руку откусит, причем сразу по локоть. — И я действительно Хан. Я редко посещаю Великое Вече именно в Москве, однако мне показалось волшебным совпадением именно то, что меня… словно потянуло туда вчера. Вот вроде и не переходит грань, но при этом… очевидно, ходит по ней. Однако быстрее, чем его бы послали гулять далеко и надолго, Константин продолжает: — Вдвойне необычным совпадением мне показалось то, что мы с вами из одних мест… Нино от такой демонстративной галантности заметно смущается и чуть неловко вытягивает руку из чужой ладони, возвращая её себе на колени. Несмотря на то, что романтикой она никогда особо не была обделена — любимая женщина исправно таскала её на свидания, дарила всякие приятности и вообще прекрасно умела ухаживать, — подобная нарочитая учтивость всё равно заставляла Гасанову чувствовать себя немного непривычно. — А я вот падка на напитки с кошачьей мятой, — честно признаётся Нино, хмыкнув и покосившись на свой бокал. Но следующая фраза Константина заставляет её снова заинтересованно повернуть голову. — Вы из Осетии? — с заметным удивлением спрашивает она. Нино действительно не ожидала встретить земляка в Москве, да ещё и Хана. Она мысленно начинает перебирать всех тигров, которых могла знать ещё со времён старого Бон Бхата, пытаясь понять, каким образом умудрилась не запомнить такого человека. Но сколько ни перебирала лица в памяти, ничего похожего на Константина там не находилось. Да и, если честно, его было бы сложно забыть. Он был одет с иголочки — вот буквально не придраться. Идеально выглаженная рубашка, сидящий как влитой костюм, никаких случайных складок, никаких выбившихся деталей. Казалось, всё на нём лоснится от аккуратности, а борода подстрижена настолько ровно, будто он действительно каждый раз проверяет её по линейке. И это почему-то цепляло взгляд. Нино сама неряшливой никогда себя не считала, просто в человеческом облике одежда для неё была скорее неизбежной социальной необходимостью, чем чем-то, о чём хотелось думать часами. В кошачьем облике всё было куда проще и приятнее: главное — чтобы шерсть была чистой, гладкой и ухоженной, а уж на собственное вылизывание Гасанова могла потратить столько времени, сколько требовалось для достижения идеального блеска. А если рядом была Дзерасса, то можно было вообще попросить её почесать специальной щёткой за ушами и по спине. Вот это, по мнению Нино, и было настоящее блаженство. Кстати о Дзере. Нино украдкой переводит взгляд на любимую и сразу замечает напряжение в её лице. Калагкова вроде бы продолжает спокойно сидеть за стойкой, но по одному выражению глаз Нино прекрасно понимает, что та сейчас думает примерно обо всём сразу и ничего хорошего среди этих мыслей нет. Гасанова тут же крепче сжимает её ладонь под столом и мягко проводит подушечками пальцев по костяшкам, успокаивая. Конечно, она чувствовала, что именно стало причиной такого напряжения. Вернее, кто. Этот кто-то сейчас сидел справа от неё и с совершенно невозмутимым видом продолжал изучать новых знакомых, причём, судя по всему, особенно внимательно — саму Нино. И всё же Гасановой не хотелось сейчас отбрасывать возможность завести новые знакомства в московском Тагаирме. Они только недавно приехали, вокруг столько новых Фера, и ей действительно было интересно узнать, как здесь всё устроено, кто чем живёт, какие у них порядки, да и просто познакомиться с людьми. А тут ещё и земляк. Вот это уже действительно заинтриговало Нино. Поэтому она едва заметно поворачивает голову к Дзерассе и буквально одними губами беззвучно произносит: Ну потерпи немножко. Калагкова в ответ лишь закатывает глаза с таким выражением, будто прекрасно понимает, что спорить сейчас совершенно бесполезно, после чего отворачивается к Ане. — Ань, сделай мне ещё один мохито. Если уж терпеть этот цирк, то хотя бы с алкоголем в руках. — За мой счет, — добавляет Константин, ведь… он не был им врагом. Он просто был очень заинтересован. Обычно тигры сходятся друг с другом только для продолжения рода. Очень часто это могут быть даже разные партнеры, ведь… Не случайны были стычки Ханов именно с Симбами — они слишком были похожи во всем, разве что львы жили прайдами, что в глазах других Бастет делало их страшно распущенными полигамами. Ханы были хуже. Они редко влюблялись. Но Константин… он ведь родился человеком, а не котом. И это делало его другим. — К сожалению, я не так много времени провел в Осетии, — признается Гецати, — однако, не буду скромничать, мой род относится к древнему роду Ханов, являющихся аланскими провидцами. И я до сих пор чувствую их влияние на свою жизнь, ведь… некоторые вещи я вижу гораздо глубже, чем другие. И вот так я обратил внимание на вас… Нино. А официально-то они ему не представлялись, и это сейчас, по мнению Константина, должно было показаться чем-то… невероятно необычным. Дзера смутилась щедрости Константина, хотя своего мнения о нем пока особо не изменила. Но, пожалуй, немного смягчилась: ладно, так уж и быть, потерпеть этого Хана можно, раз уж Нино так явно заинтересовалась возможностью обзавестись новыми знакомыми в московском Тагаирме. В конце концов, он пока ничего откровенно криминального не сделал, а коктейль действительно оказался вкусным. А вот лицо Нино заметно вытянулось, когда она услышала собственное имя из чужих уст. Она даже на несколько секунд перестала вертеть в пальцах трубочку от коктейля, с легким недоверием разглядывая сидящего рядом тигра. — Откуда… Вам кто-то сказал мое имя? — с подозрением поинтересовалась Гасанова, чуть склонив голову набок. Она, конечно, знала, что среди людей существуют всякие экстрасенсы, провидцы и прочие товарищи, которые любят рассказывать о своих сверхъестественных способностях, но относилась ко всему этому довольно скептически. В конце концов, человеческих богов она ни разу в жизни не видела, а вот сама регулярно примерно раз в месяц проваливалась в сон и совершенно спокойно общалась со своими предками в Умбре. Но даже так, сказанное Константином заметно ее удивило. Дзера же, уже порядком расслабившаяся после алкоголя, неожиданно ухмыляется и с некоторым вызовом смотрит на Гецати. — И что, даже мое имя знаешь, аланский провидец? — ехидно интересуется она, явно решив, что раз уж этот мужчина взялся демонстрировать свои необычные способности, то пусть теперь удивит и ее заодно. Нино тут же тихо фыркает, пряча улыбку за бокалом, и снова переводит взгляд на Константина, уже совершенно искренне заинтересованная тем, что именно он сейчас скажет. В ответ тигр задумывается. Он закрывает глаза, словно действительно прислушиваясь к неким голосам, которые слышно только ему. Разумеется, Константин знал, что обе сидящие перед ним Багиры имеют гораздо более тонкую связь с Умброй, с духами их предков, но… скажем так, у него всегда были свои источники. Молчание немного затягивается. Перед дамами вскоре оказываются новые порции коктейлей, и это, определенно, способствует тому, что диалог идет гораздо лучше. И вдруг Гецати говорит… — Дзерасса. Он открывает глаза, смотря со слишком очевидным торжеством. Однако на этом он не останавливается, потому что в следующую секунду добавляет: — А Денис, как я понимаю, это тот пугливый молодой человек, прибывший с вами? Глаза Нино совсем уж округляются от удивления, и она тут же поворачивается к Калагковой с совершенно очевидным выражением лица: «Ты видела? Ты вообще сейчас это слышала?!» Дзерасса тоже выглядит заметно пораженной, хотя изо всех сил старается не показывать, насколько именно ее зацепил этот фокус. — Да, впечатляет… — нехотя признает она, после чего с некоторой гордостью добавляет: — Это наш сын. Особенно явно обозначив их с Нино семейное положение, Калагкова, уже изрядно разомлевшая от алкоголя, совершенно бесцеремонно скользит ладонью по талии любимой, притягивая ее к себе, а затем и вовсе утыкается носом куда-то в сгиб ее шеи и оставляет там короткий, смазанный поцелуй. После чего поднимает взгляд на Константина с таким откровенно провоцирующим выражением лица, будто молча сообщает: ну давай, провидец, удивляй дальше. Твои фокусы все равно никогда не будут лучше этого. Нино под внезапной лаской заметно млеет и тихо хихикает, пытаясь одновременно сохранить серьезный вид перед новым знакомым. — Кису-у-уня, — глухо протягивает она с совершенно прозрачной интонацией «ну не при всех же», хотя от поцелуя в шею по коже действительно пробегают мурашки. — Ты невозможная… Она мягко отстраняется ровно настолько, чтобы снова посмотреть на Константина, и теперь в ее взгляде уже нет прежней настороженности — только неподдельное любопытство. — Как вы этому научились? — искренне спрашивает Гасанова. — Это очень впечатляет. Потому что Багиры действительно могли общаться с предками в Умбре и иногда узнавать у них вещи, которые обычному Фера были недоступны, но это все-таки происходило всего раз в месяц, и обычно та же Нино спрашивала у предков более серьезные и абстрактные вопросы и советы. А тут Константин сидел перед ними как ни в чем не бывало, несколько секунд молчал — и просто назвал имя Дзерассы, а потом еще и безошибочно узнал Дениса. Нино даже слегка прищурилась, пытаясь понять, что именно происходит. Она перевела взгляд на тигра, потом почему-то посмотрела куда-то вверх, на потолок, будто подозревая, что нужная информация могла свалиться ему прямо оттуда. Ну мало ли. — У нас, насколько я знаю, Ханы не особо славились разговорами с предками, — продолжила она, уже с легкой улыбкой. — А вы сейчас это сделали так, будто просто прочитали наши мысли. Дзера, все еще держа Нино за талию, фыркнула: — Или подсмотрели где-нибудь, пока мы не видели. — Дзера! — возмущенно хихикает Нино, толкая ее локтем. — Ну дай человеку объяснить. Мне правда интересно. Такой… больно внимательный взгляд Константина слишком тщательно проследил за всеми этими… нежностями. Они были животными, да. И в их мире гомофобия не была явлением распространенным. Фера любили, кого хотели, жили с теми, с кем хотели. Разумеется, размножение было в большем приоритете, но человеческая часть обычно могла это перебороть. Однако… человеческая часть работала и на другое. И сейчас его губы едва заметно кривятся, но не в улыбке, а в… чем-то раздраженном. Так улыбается тот, чью гордость очень уязвили, да. А все его тигриное начало сейчас бесновалось, признавая, что так быть не должно. Не может быть сына у двух женщин. Впрочем, в биологические вопросы Гецати не погружается сейчас, предпочитая рассказать о другом: — Мне рассказали об этом духи предков. Ведь я… отличаюсь от других Ханов. И он продолжает улыбаться все так же вежливо, пока взгляд направлен на Дзерассу. И вдруг… он тянется вперед, для того, чтобы ее коснуться. Пальцы с чуть выпущенными когтями подцепляют… выпавший у нее волос, повисший на рукаве. — Я не мог позволить такой мелочи портить ваш образ, Дзерасса, — говорит он, вдруг… поднимаясь. — Что же… я уверен, что иногда лучше оставить о себе какую-то загадку. На самом деле, это выглядело, как очень красивый жест. Поняв, что ему тут не сильно рады, Константин просто… пожелал удалиться, чтобы не обострять конфликт. — Хорошего вечера, дамы, — кивает он им с мягкой улыбкой. — Надеюсь, что Москва оставит у вас хорошее впечатление о себе… и что мы встретимся вновь. Дзерасса еще несколько секунд смотрела ему вслед, не сразу понимая, что именно ее сейчас больше всего раздражало. То ли его эта бесконечная вежливость, за которой слишком легко читался интерес к Нино, то ли сама манера поведения — будто он всегда знает чуть больше остальных и совершенно спокойно пользуется этим. А еще… этот жест. Она машинально провела пальцами по тому месту на рукаве, где только что были чужие когти, и внутренне поморщилась. Ну вот зачем? Она бы сама убрала этот волос. У нее вообще-то прекрасно работали глаза, руки и мозги. Не нужно было подходить так близко, не нужно было вот так спокойно нарушать ее личное пространство, будто они старые знакомые. Но самое раздражающее заключалось в другом — Константин сделал это настолько аккуратно и без какого-либо давления, что даже придраться толком было не к чему. Педант, странный, слишком спокойный. И почему-то именно это бесило еще сильнее. Нино же, напротив, кажется, вообще не собиралась зацикливаться на произошедшем. Для нее вечер складывался вполне удачно: вкусные коктейли, новые знакомства, неожиданная встреча с земляком и возможность наконец почувствовать, что они действительно начинают обживаться в Москве. Поэтому Гасанова совершенно спокойно повернулась к любимой и, слегка улыбнувшись, спросила: — Кисуня, ты же пойдешь со мной танцевать? Дзерасса, кажется, только тогда окончательно возвращается из своих мыслей. Она тихо выдыхает, немного расслабляя плечи, и привычно тянется к Нино, мягко потираясь лицом о ее щеку. Оставляет короткий поцелуй, будто сама себя успокаивает этим простым жестом. — Пойду, — тихо отвечает она. И пусть внутри еще остается легкое раздражение от этого Хана, пусть где-то глубоко продолжает неприятно скрести ощущение чужого интереса к ее женщине, но постепенно оно растворяется. Потому что рядом Нино. Потому что они здесь вместе. Потому что этот вечер вообще-то должен был быть их маленьким побегом от всего произошедшего. Дзера напоследок делает глоток коктейля, позволяя сладкому вкусу немного расслабить мысли, и уже спокойнее оглядывает зал. Нино тут же берет её под руку и утягивает за собой в самую гущу танцпола. Музыка пульсировала где-то на периферии, толпа мягко колыхалась вокруг, но для них двоих мир словно сузился до нескольких сантиметров. Правду говорят, что если хочешь потеряться — спрячься на самом видном месте. Дзера обхватила Нино за талию и, не раздумывая, скользнула ладонью ниже — уверенно, почти бережно сжала её ягодицу, притягивая ближе. Не грубо, а так, будто хотела напомнить: ты здесь, ты моя, и я чувствую тебя всей кожей. Их бёдра соприкоснулись, тепло тел смешалось. Нино тихо выдохнула от этой внезапной близости. Возбуждение поднялось мягкой, тягучей волной. Она подняла взгляд, губы уже чуть приоткрыты, и потянулась к Дзере — поцеловала глубоко, с нетерпением. Зубы едва заметно прихватили нижнюю губу Дзеры, чуть сильнее, чем нужно для простого поцелуя, и отпустили, оставляя лёгкую сладкую пульсацию. — Киса… — голос Нино был низким, с ехидной, но тёплой улыбкой прямо в губы. — Ты что, ревнуешь? Дзера не убрала руку. Пальцы лишь чуть сильнее, почти ласково сжали мягкую плоть, удерживая её вплотную. — Ты мне даёшь поводы. — Да ни за что, — выдохнула Нино почти сразу и снова приникла к её рту. На этот раз уже с языком — медленно, глубоко, без спешки. Язык скользнул внутрь, коснулся, обвёл, требуя ответа. Поцелуй получился влажным, горячим, полным дыхания, которое они делили на двоих посреди чужой толпы. Не пошлым — скорее жадным и очень личным. Дзера ответила так же искренне, прижимаясь всем телом, чувствуя под ладонью живое тепло. В этот момент обе помнили другое — как в кошачьем обличии они подолгу вылизывали друг другу шерсть, длинными, тщательными движениями, пока тело не начинало дрожать от чистого удовольствия. Как Нино иногда, оставаясь кошкой, тянулась к человеческому лицу Дзеры и проводила шершавым язычком по щеке, по уголку губ, по нижней губе — чуть царапая, оставляя влажный след и странное, остро-нежное ощущение. Это было интимно до дрожи. Но сейчас, в человеческих телах, было иначе. Ближе к коже. Без меха — только горячая плоть, прижатые бёдра и чужая ладонь, которая уже не просто держала, а будто хранила. И этот поцелуй, от которого у Нино подгибались колени, а у Дзеры в груди что-то сжималось от смеси желания и почти болезненной нежности. Они оторвались друг от друга только на секунду — губы влажные, дыхание сбитое. Толпа вокруг продолжала двигаться под музыку, но им было всё равно. Дзера всё ещё держала её, пальцы чуть расслабленно, но не убирая. Нино улыбнулась уголком рта — той самой ехидной, влюблённой улыбкой — и снова прильнула ближе, почти мурлыча: — Ну вот… и не говори, что не ревнуешь. Дзера только тихо выдохнула ей в губы и поцеловала ещё раз — короче, но глубже, будто ставя мягкую, собственническую точку. Или, наоборот, начиная всё сначала. *** Вечер проходил в такой глупенькой суете. Дети играли, Денис явно отныне и навсегда боялся возвращаться в этот филиал разврата и грехопадения. Снова сообразив себе ужин, на котором Серафим классически объелся на десять лет вперед, просто спиздив у Лали креветку, они расположились в гостиной, подрубив детям какую-то документалку. Серафим-младший рычал на телевизор, потому что там показывали каких-то львов, а он, разумеется, самый крутой самец на свете. Герман, из солидарности с ним, пиздил своей тоненькой лапкой экран. Давид сидел в кресле, держа Лали на коленях, просто уткнувшись носом ей в шею, Серафим растекся на диване с Глебом, тоже устроив голову у него на коленях, и это… Это так пиздато было. Просто вот возможность спокойненько чиллить с семьей, нежиться и ни о чем не думать. Разве что, кроме того, что… периодически Серафим страшно задумчиво косился на Глеба снизу вверх, но, когда тот взгляд этот видел, мгновенно делал вид, что ничего не было. Просто… Ну не надо было ему всякие развраты рассказывать!.. Так-то у него поводов не верить Лали не было, и типа… он, вообще-то, еще не нацеловался, а все остальное — тем более… И в эту идиллию вмешивается… телефонный звонок. Давид недовольно бурчит, когда Лали достает телефон, принимая вызов. И даже несмотря на то, что телефон был не на громкой связи, все прекрасно услышали, как в трубку визжит Вика: — Лали-и-и-и-и!!! Срочно! Мне… мне очень надо встретиться!!! Пожалуйста-а-а-а!!! Возьми Серафима! Мне надо… мне надо-о-о-о!!! — Она че, ревет там?.. — удивленно уточняет Серафим, понимая, что при этом малявка-койотиха ревет не от страха, а… от счастья?.. — Погоди-погоди, — смеется в ответ Лали, потому что тоже сразу выкупила, что этот щенячий скулеж был вызван отнюдь не чем-то плохим. — Конечно, мы можем встретиться… зайдешь за нами? Прогуляемся, там как раз распогодилось… И ведь она отлично чувствует, как Давид недовольно порыкивает ей в плечо, слегка его прикусывая… и явно не желая свою дорогую жену куда-то отпускать — особенно после их увлекательного утра. И пусть Лали традиционно мурашит от этого утробного рокота… она поворачивается к нему, чтобы со смешком щелкнуть своего большого и страшного льва по носу. — Все, давай, Викусь, мы тебя ждём, — снова говорит она в трубку под аккомпанемент из воя койотихи. — Пойду собираться. И сбрасывает вызов, тут же поясняя для всех: — Сим, помнишь, она на девичнике говорила, что у нее скоро течка, и они с Колей планируют щенят как раз… м-м, к концу сентября?.. По срокам сходится, так что я догадываюсь… И Давид, котеночек мой, не могу же я бросить девчонку, которой нужно поделиться такими новостями… — Вот девчонками и встречайтесь, — ворчит и Глеб, крепче прижимая к себе Серафима. — Вместе порадуетесь счастью материнства и все такое… — Ну правильно, мама же у нас ты, — с самым умным видом соглашается Серафим… и тут же срывается на каркающее хихиканье, решив, что он слишком хорош и остроумен. — Но вообще, я и так не собирался. Ла-а-аль, я это… Ну, короче, потусите девочками, да. И приподнимается на коленях Глеба, чтобы посмотреть на Лали. И взгляд этот такой восхитительно-многозначительный, потому что он надеялся, что лучшая подруга поймет, насколько его впечатлил их дневной диалог и какие коварные планы по соблазнению ее брата роются в его голове сейчас. И… Давид вертит головой — то на Лали, то на Серафима и обратно. И он… выкупает. Выкупает, может, даже первее, чем тот же Глеб, потому что жалко урчит: — Вы меня бросили, да?.. Скажите, вы меня бросили? Бросили? Ответьте, вы меня бросили? Во-первых, Лали пойдет гулять с Викой. Может, окружающая их теплая домашняя атмосфера расслабила Давида, потому что никакого риска он тут не увидел… кроме того, что жена уйдет без него. Во-вторых, Вика даже не предложила позвать самого Давида. Его ненавидят?.. В-третьих, ему придется слушать чужую еблю. В-четвертых… С боевым кличем Серафим-младший бросается вперед, чтобы, выпустив когти, проползти по ноге папки. Таким образом, он сидит на втором колене Давида, строя ему глазки и очаровательно виляя хвостиком, строя из себя самого ангельского ребенка в мире. Давид сейчас заплачет, впервые в жизни познав, что такое одиночество. — Ну котено-о-ок, — тянет Лали, смеясь и выворачиваясь так, чтобы оказаться к мужу лицом. Она мурчит, потираясь кончиком носика о его острую скулу: — Я совсем ненадолго… Мы просто пройдемся по центру, дальше никуда не пойдем. Я вернусь быстро-быстро, и потом… разрешу тебе сделать ещё что-нибудь такое, ну… что захочешь… Не могла же она сказать вслух все-таки при сидящем рядом ребенке, что собирается его папке, как минимум, хорошенько отсосать… А Глеб, который честно не подслушивал сегодняшний дневной разговор Лали и Серафима, действительно не выкупил, почему его жених решил остаться дома, но все равно явно был этим фактом очень доволен. Даже заперебирал кудри его активнее, соглашаясь: — Да, Давид, подумаешь, посидишь пару часиков с детьми… ничего с великим царем зверей не случится. Лали на брата по-кошачьи шикает, чтобы потом снова обратиться к мужу, мазнув губами по его линии челюсти: — Все, что захочешь… обещаю. — Мой лучший друг — одиночество… — драматично протягивает Давид, возводя глаза к потолку. Но при этом всем… ну он же такой подкаблучник, когда дело касалось именно Лали!.. И сейчас он не мог не разомлеть, пока она его целовала, пока… обещала самые сладкие перспективы, да… Но было тревожно. В конце концов, это будет первый раз, когда Давид останется с детьми… один на один. Обычно это он выступал той стороной, которая просила развлечь их прекрасного львенка, пока родители будут заняты друг другом, но… — Да-а-а, Давид, — тут же подключается Серафим, — ну ты просто немного поразвлекаешь… всех детей. Зато потом Лали вернется, и представляешь, как все будет замечательно!.. И прям… намекает. Косится на Глеба, понимая, что тот, кажется, не понял, и от этого веселится только сильнее, хотя при этом… еще чуть-чуть очково. Что? У мальчика большую часть жизни была ебучая клоака… — Я превращусь во льва и отпущу все на волю случая, — честно признается Давид… сдаваясь под мощью оленьих глазок своей жены. И хотя его лицо принимает выражение вселенской скорби… губы-то все равно немного выпятил вперед, ненавязчиво напрашиваясь на поцелуй. Ведь его «все, что хочешь», это буквально… она. Лали тихо смеется и, конечно же, в поцелуе не отказывает — сама к нему присасывается, заставляя сына возмущенно рыкнуть и отвернуться, выражая свое «фи». Но потом… все же очень нехотя приходится расцепиться. И, выходя из гостиной, Лали ещё и Серафиму лукаво подмигнула так, чтобы брат этого жеста не видел. Собралась Лали быстро. Сейчас была осень, и без кошачьей шерстки погода ощущалась весьма зябкой, но хотя бы прекратило моросить. Поэтому Лали выбрала пойти в розовом адидасовском костюме — чтоб, как говорится, сразу было видно, что занятая женщина вышла без мужа — никаких коротких юбочек и декольте. И даже сверху надела куртку именно Давида — кожаную, но двухстороннюю с мехом внутри, которую можно было выворачивать. Им пахнуть хотела, да. Вика вскоре уже начали писать, что почти подъехала, и Лали успела похихикать, заметив, как под шумок в свою комнату прокрались Глеб и Серафим… а следом в прихожую вышел ее страдалец-муж, на котором буквально повисли лилегуаренок и грифончик. Лали не выдержала — мягко рассмеялась уже в голос. — Посмотри, я выгляжу более, чем целомудренно, — хвастается она. — И везде с собой буду носить твой запах. Разве я не хорошая, порядочная жена? Нет, Давид оценил, конечно же. В его разбитом от одиночества сердце разлилось такое приятное тепло, и он чуть не заурчал… Но в последний момент он вспомнил, что, вообще-то, он страдает. — Ты та самая жена, о которой я мечтал, — честно признается он, — а я бедный, несчастный, брошенный, одинокий муж, который никому не нужен… Ему снова прилетает пушистой лапкой. Кажется, что Серафим младший аж захихикал бы, если бы сейчас был ребенком, но его невинные котеночьи глаза были истинно ангельскими. Он не забывает отфырчаться, когда получает материнский поцелуй, мол, «не при папке же», довольно рычит, рассказывая всем, как он велик… А Давид с Лали снова целуются. Целуются долго, смачно, и если бы на нем не висели дети, он бы… и за задницу ее схватил, но… Телефон начинает разрываться настойчивее. Кажется, в Вике сейчас бесоебили все койотьи бесы, и Давид вздыхает, прижимаясь лбом ко лбу Лали: — Беги. Быстрее уйдешь, быстрее ко мне вернешься. Я… Я тебя очень сильно люблю, помнишь? — Я тебя все равно сильнее, — мурлычет Лали, напоследок… его губы ещё просто облизнув. — Все, я побежала! И действительно, схватив розовую пушистую леопардовую сумочку, несется на улицу, где уже успело стемнеть — октябрь же. И Вика, оказывается, нетерпеливо топая ножкой, действительно уже ждала во внутренним дворике-колодце. Лали подкрадывается к ней, рассеянно смотрящей куда-то вдаль, со спины, вдруг так и сгребая охапку со смехом: — Все-все, я здесь! Правда, без Симы, он там… оказался очень занят. Но я уже готова слушать про твоих прекрасных щеников. Я уже угадала, да? Специально сказала именно «щеники» — так говорили как раз в «Сто одном далматинце». Вика оборачивается на нее. Глазами хлопает, которые до сих пор были мокрыми, аж с ресничками слипшимися… А потом просто визжит, бросаясь Лали на шею и крепко ее обнимая. Сама явно не понимает, что по-койотьи подвывает, скулит, верещит, выдавая убийственную смесь звуков, через которые иногда пробивались слова: — Ты представляешь?! Все получилось, Лаль! Я… я тест сделала… и представляе-е-ешь!.. Там все… прям получилось!!! Ла-а-аль… я тоже буду мамочкой!!! И сама снова ревет, утыкаясь в ее плечо. Потом, правда, через секунду подрывается, накрывая свой пока еще плоский живот, и вся… аж светится. — Мне кажется, их там… много!!! — пищит Вика, явно от счастья одурев. — Может, сразу два… или три, представляешь?! О, Гея, Лаль, а как ты говорила Давиду? А как он отреагировал? А ка-а-ак… Блин, давай погуляем немножко, а? Я просто… я так волнуюсь, ты не представляешь… А вдруг Коля не обрадуется? Или я что-то придумала, и… — Так-так-так, давай по порядку, — смеется Лали, перехватывая подругу из Нувишей под локоток. — Во-первых, конечно, давай пройдемся. Я только за. Во-вторых… Они вышагивают нога в ногу, сцепившись ручками, по мокрому асфальту, отражающему все вечерние городские огни — красные, оранжевые и зеленые от светофоров, цветастые от разного рода вывесок… в воздухе пахнет осенней сыростью и слегка подгнивающими опавшими листьями. Уютно. Прям… пиздато. — Во-вторых, ты что, Коле ещё не говорила? Мне первой сказала что ли? — искренне умиляется легуаресса. — Поздравляю тебя, Викусь. Я, только став матерью сама, поняла во всей мере, как это пиздато, когда ты фера. То есть… мой котеночек, он так сладкий, я прям не могу… и я уверена, ваши маленькие койотики будут тоже милашками. И Коля точно обрадуется — ты его не знаешь что ли? Он же… так на тебя смотрит. Видно, что все… выбрал себе самочку на всю жизнь. Правда, возможно, он упадет в обморок от шока… но исключительно счастливого! И сама… действительно вспомнила, как в свое время узнали они с Давидом. У нее в памяти прям отпечаталось, как она сама боялась будущему мужу о беременности рассказывать. Как пыталась спрятаться в ванной и сделать вид, что просто страдает от похмелья, хотя накануне алкоголь даже и не пила. И как… глупенько ее Давид на этом спалил. — Давид был счастлив, — с мягкой, теплой улыбкой делится она. — Мне тоже было страшно, как тебе сейчас, но… всё оказалось зря. Может, я старомодна, но… я считаю, что это естественное желание — захотеть создать… продолжение вашей любви, когда она настоящая. Особенно у нас, оборотней, встретить свой вид и при этом искренне полюбить… это такая редкость. Коля будет очень рад, Викуль, я гарантирую! Вика сейчас разревется опять. Она ведь… она раньше никогда даже не задумывалась о чем-то подобном. Бегала себе просто, тявкала, занималась всякими глупостями, типа, вон… Дня Огурца. А сейчас… уже ведь почти что… мама?.. Она опять на писк срывается. Просто… осознать не может. Затолкала ведь с собой все тесты еще в сумочку. Хотела как-нибудь… красиво рассказать. Но сейчас все мысли разлетались от того, насколько важные вещи рассказывала Лали, насколько тепло от этого в груди становилось… Они просто шли, куда глаза глядят, но Вике даже это казалось таким классным. Сегодня вообще все… волшебное. — Я тебе самой первой рассказала, да! — смеясь, подтверждает она. — И я просто… я с ума сойду. А как сказать? В смысле, а ты как-то по-особенному говорила? Надо что-то придумать или просто сказать? Ой, а он же сам, наверное, тоже почувствует, да?.. Но знаешь, мы… — И опять хихикает. — Мы очень… тщательно старались… Но я не думаю, что он сам поймет, и… И вдруг аж тормозит. Свободная рука опять накрывает живот, и Вике глупенько кажется, словно ей оттуда уже даже кто-то толкнулся. Она пищит, спрашивая у Лали: — Слушай, а это… а это же больно, да?.. — Ну… не буду врать, что… ощутимо, — отвечает та. — Но я родила быстро на самом деле. И плю-ю-юс… знаешь, вот есть всякие специальные массажи… ну, прям там… чтобы роды легче прошли. Мне Давид постоянно делал. Зато регенерация восстанавливает тело буквально за сутки. Так что никаких последствий не остается — ни внешне, ни внутренне. Поэтому не боись — мы можем подсказать хорошую частную клинику, акушерку, всякие йоги для беременных… и пусть Коля будет рядом. У нас с Давидом были партнерские роды, и, знаешь… именно благодаря ему мне было совсем не страшно. Я даже от обезбола отказалась. И вот так они все бредут и бредут, куда глаза глядят, да. Миновали давно и Красную площадь, прошли по Тверской до самой Пушкинской, там уже свернули на Малую Бронную — на центральной улице столицы все же было шумновато. И Лали продолжала делиться опытом. Рассказывала про рацион и прочее, что помогло ей легко перенести беременность даже на позднем сроке. И сама все… улыбалась, вспоминая этот трепетный период. Первый ребенок — это ведь… так волнительно. И теперь-то Серафим-младший вымахал в огромного котенка — и это за такой короткий срок-то!.. Что-то подсказывало Лали, что малыш явно перерастет отца, хотя Давид и без того был огромным берберийским львом… Их сынишка точно будет круче даже вписанного в книгу рекордов Гинесса лигра Геркулеса. А ещё они вместе думали, какой сюрприз можно было бы устроить Коле. Лали даже накидала парочку вариантов — например, из простого, можно было предложить вместе сфотографироваться, а потом вместо привычного «сыра» и выдать — «я беременна!». Кадры были бы бесценными, да. А если запариваться, то можно даже устроить домашний квест, чтобы папашка прям задания выполнял, конвертики и подсказки искал… И вот сами не заметили, как дошли до легендарных Патриков. Уже здесь поняли, что немного устали, так что решили присесть на лавочку у пруда… Он появился из ниоткуда, словно сотканный из теней. Точно Воланд, встретивший Берлиоза и Бездомного на Патриарших — так и он материализуется здесь, выглядя чертовски чужеродно среди беззаботных москвичей, которые неспешно прогуливались вдоль воды. И самым страшным было то, что он… направлялся к девушкам. Он расплывается в широкой, неестественной улыбке, сверкая белыми зубами. Карие глаза излучали исключительное дружелюбие, но оно казалось… таким обманчивым. Возможно, окажись рядом кто-то еще, он бы их предостерег. Однако две девушки были слишком счастливы, чтобы по-настоящему почувствовать угрозу, поэтому он останавливается рядом, говоря: — Простите за вторжение, красавицы, но я просто… я немного подслушал ваш разговор, и мне хочется поздравить вас с таким чудесным событием. Новая жизнь — это невероятное счастье. Пусть все пройдет хорошо. — Ой, спасибо большое! — пищит Вика, захлопав в ладоши. И только потом… ее лицо искажается от удивления. — О-о-о, простите… а вы… вы же тот дяденька из телевизора?.. Ведь сейчас на них, лучезарно улыбаясь, смотрел… участник «Битвы сильнейших», Владислав Череватый. А Лали ведь… тоже узнала, да. Она периодами поглядывала и «Битву экстрасенсов», и «Битву сильнейших». И даже… болела там именно за Череватого. Не то что бы он привлекал ее внешне, но наблюдать за ним на экране было сильнее всех — особенно после тотального разочарования в Олеге Шепсе, старшего брата которого Лали вообще всегда хейтила. Ну… объективно, за кого ей было ещё быть? Реально интересных персон там больше и не было. Хотя при этом… нельзя сказать, что при этом она шибко верила в наличие у экстрасенсов проекта реальных магических способностей. Ну… когда ты рождена фера, настоящим оборотнем, то шаришь за мироздание и его правила. Так вот… ни о каких ведьмах никогда речи не шло. Но это не мешало ей смотреть шоу как простой сериал. Постанова же, и похуй. Надо же людям как-то… зарабатывать, да?.. Потому… — Здравствуйте, — приветливо здоровается Лали. — Спасибо вам большое, действительно, и… это очень мило с вашей стороны. Обычно… медийные люди, наоборот, избегают контактов на улице… — Ну и глупые, — усмехается Череватый и как будто бы между делом подсаживается на лавочку рядом с ними. — Шо такого в людях? Я люблю людей, люблю общаться. Особенно когда такой радостный повод. Вика хихикает, от смущения снова пряча лицо в ладони. Коля носился где-то с Сашей, по его выражению, они «выли на луну», но скоро обещал вернуться, и Вика вот просто представляла, как ему… скажет. Ей очень понравилась идея с квестом, и, слава Гее, Нувишей она поисковым даром обделила, так что… — Мне так радостно, — все продолжает пищать Вика. — Мне хочется… на весь мир об этом пищать. Можно ведь? — Можно, канеш! Кто тебе помешает? — по-доброму смеется Влад. И вдруг, словно между делом, говорит: — А хотите… хотите на удачу благословлю? И чтобы все хорошо было. Никаких Толиков, чистые заговоры, все по-доброму… — Ой, а давайте! — суетится Вика. — Лаль, давай? Вот тут Лали все же немного смутилась. Ну типа… да, во все эти заклинания и заговоры она совсем не верила, но вот сейчас повеяло… уличными цыганками такими, которые все навязчиво пытаются тебе какую-нибудь ниточку на запястье повязать, а потом требуют за это деньги… Впрочем… Лали знает, что у Череватого вроде как у самого сын, да? Лев же даже? Зачем ему как-то разводить двух девушек на улице, что совершенно ему незнакомы? Скорее всего, это просто такой… игривый жест в рамках телевизионного образа. Что может случиться плохого, верно? Поэтому по итогу она только усмехается, качая головой, и выдыхает: — А давайте. Лишним ведь никогда не будет, правда? И вот он… действительно чего-то ворожит. Берет обеих за руки, словно случайно всколыхнув длинные волосы, которые отчаянно цеплялись за одежду всегда, чего-то быстро ворожил, шептал… А в итоге — улыбнулся широко на прощание, говоря: — Хорошего вам вечера, девочки. Они даже не заметили, что он кое-что у них забрал. *** А пока Давид включил короля драмы, впервые в жизни один на один оставаясь с детьми, один из которых его собственный и при этом его пиздит, а второй — такой маленький, что Деймур мог бы его одним пальчиком задавить и не заметить… Серафим в наглую украл Глеба. Чем дальше, тем больше он креп в уверенности в своем гениальном плане… Ну, ладно, чуть-чуть еще очковал. Просто… ну, мало ли, вдруг его Глеб сейчас пошлет вообще!.. Серафим бы не обиделся, но, взбудоражившись, все никак не мог перестать… думать, ага. Всякое. Ужасы, короче. База. Но то, что в этой голове что-то засело, было слишком очевидно уже в момент, когда они оказались в комнате. И то, что кое-кто… немножко обнаглел. Потому что, когда Глеб просто садится на кровать, Серафим этим пользуется и даже… ухитряется его завалить, надавив на плечи. И только потом, когда сам сверху навис… Аж завис, засмотревшись. В смысле… нет, он всегда знал, что Глеб — пиздец какой противозаконно красивый, но сейчас вот… аж внутри все екнуло и перевернулось одновременно. — А ты… — буквально все слова забыв, вдруг начинает Серафим. — А ты подслушивал, чего мы сегодня с Лали щебетали? — Нет, конечно, — деланно оскорбившись, ворчит Голубин. — Я это… уже давно уяснил, что надо самим словами через рот общаться, а ваши с моей сестрой беседы подслушивать вообще запрещено. Но потом… сам в улыбке расплывается, глядя на Кайнова снизу вверх. Типа… вот они, блять, лежат. Из комнаты Лальки слышно очень тяжелое и даже отчаянное «ррарр» ее мужа, по которому, судя по всему, скачут дети, таская его то за хвост, то за уши, то за гриву… и все как… как обычно?.. Они снова семья. — А что я такое должен был услышать, м-м? — немедленно интересуется Глеб, закинув свои руки за голову, чтобы на них облокотиться. — Ради Геи, если вы говорили о ебле в жопу, избавь меня от подробностей касаемо моей сестры. Меня так-то больше… твоя интересует. И по тому, как загорелись глаза Серафима… — А, так я угадал?.. — О, че, реально?! — немедленно каркает на него Серафим. Нет, пиздато, конечно, что намек пошел в правильную сторону, но… птичка чего-то вдруг засмущалась, но смущение должно было перейти в перфоманс: — А я как раз хотел обсудить, как Давид ебал Лали, разумеется! Я ж… я ж тебя за этим и завалил, собственно! И тут же сам наклоняется, чтобы… ладно, носом об Глеба все-таки долбанулся, когда целовать его полез. Вот это точно было больнее, чем клювом, но Серафим все равно ни о чем не жалел, потому что поцелуй перекрывает все. И он бы… ну реально, всего б сожрал, но… В последний момент Серафим все равно останавливается. Как бы бесоебно внутри не было, он все равно выпаливает: — Нет, я могу тебя просто обклевать и обцеловать всего! В смысле, если тебе не хочется! Фу, в жопу эти ваши геемерзкие сексы, никаких ужасов! Ну… просто… ладно, пора было объективно признать — он все равно иногда требовал… слишком много. И сейчас, как бы не бесоебило, если Глеб против, то похуй, ничего страшного. В смысле, реально ничего страшного! Потому что дети все еще на Давиде, и можно доебаться еще другими способами, и короче, да… — Сам сказал — в жопу сексы, — смеется Глеб, которого… Сейчас реально очень забавляла эта всплывшая тревожность Серафима. Такой ведь ластится, явно хочет, но при этом сам гасится, смущается, аж краснеет… И потому теперь он уже сам своего Коракса резко переворачивает, чтобы придавить своим телом — но все равно аккуратно контролируя давление, чтобы… вместо сексов не переломать полые косточки. Придется еще опять Данечку дергать… И теперь уже Глеб впивается в губы Серафима неистовым, по-ягуарьи свирепым и даже… прям голодным поцелуем. На самом деле… да, раньше у Голубина были некоторые заебы. Слишком боялся триггернуть Серафима после того, что с ним сотворил Пентекс… а потом как-то уже… привык даже?.. Ну, без секса особо, да. Но сейчас… Они пережили разлуку. Настоящее расставание. Страшный разрыв, ударивший по обоим… прям по самым слабым местам. Оба винили во всем самих себя и все в этом духе… И хотелось об этом ужасно периоде просто… забыть. Словно это был… мираж в пустыне, блять. В Египте же тогда были, ага. — И что, ты совсем не боишься? — мягко смеясь, уточняет Глеб между поцелуями. — У нас даже смазки нет, напоминаю… И вот тут-то лицо Серафима принимает максимально озадаченное выражение. Он зависает, хлопая на него глазами, и… Ну конечно, блять. Все прелести быть кошечкой, ну, именно девочкой, Серафим как-то благополучно упустил. И хотя все анатомические приколы птичья натура пока не шибко догоняла, но… Ну типа… без вот этого всякого как будто бы должно быть неприятно?.. А при условии всей его птичьей фарфоровости… ну… — Вот это я называю «просчитался, но где», блять, — вздыхает Серафим, боднув своей тупой башкой его в плечо. Типа… вот это уже получился самый незапланированный облом. — Ладно, потом как-нибудь… А у них, блять, дети!.. Герман-то сейчас в своем особенно прилипчивом режиме, и типа… все ж пиздато было, звезды сошлись… Пока не выяснилось, что Серафим все-таки самый тупенький ворон на свете. — Да че ты, епт, — смеется Глеб, заваливаясь на бок рядом с ним. — Поверь, я не против… я типа пиздец как за. Но я просто ни за что не сделаю тебе больно даже мимолетно, даже если после этого будет очень хорошо. Давай мы с тобой… просто подготовимся, хорошо? И вот так лежит рядом, подперев голову рукой, и смотрит на Серафима с мягкой усмешкой. Красивый он у него все-таки, да. И кудряшки эти, и глаза ярко-голубые… вот только ему намного больше идет, когда эти самые глаза горят, как было две минуты назад. До разговора про блядскую смазку. Но в принципе… Голубин знает, как поднять ему настроение. А желательно… и не только настроение… — Но такое чувство, будто, кроме жопы, больше отверстий не существует, — снова смеется Глеб, сползая теперь чуть ниже, чтобы… зацепиться за резинку спортивных штанов Кайнова. Но… не стягивает сразу. Сначала… дразнит. Запускает ладонь под нее сразу в боксеры, чтобы обхватить ею член… И вот тут ему чуть ли не в ухо… каркнули. От неожиданности. Потому что Серафим был настроен страдать от своего тупизма ближайшие лет двести, а то и дольше, но… вот это получилась… неожиданная, блять, контра. — У меня… пла-а-ан был!.. — страшно негодует Серафим, а сам аж воздухом захлебывается, когда тянется ближе, ловя его губы своими… и страшно стараясь не толкаться навстречу руке слишком блядски. — Я… может… весь день планировал!.. Вообще-то, так и было. Потому что как только он от Лали услышал… подробности, так это в голову и засело, превратившись в навязчивую идею. И вот он весь день чувствовал себя гением, чтобы потом… ну так тупо облажаться, блять!.. — И типа… — А вот с новым движением руки и не договорил, в итоге аж заскулив. И больно судорожно Серафим ловит лицо Глеба в свои ладони, вереща: — Прям… обещаешь?.. Не, ну ладно, его законтрили, но… в условиях мракобесия, в которое в рандомные моменты превращалась их жизнь… хотелось же… все успеть! — Конечно, обещаю, — выдыхает ему в губы Глеб. — Я же вообще-то твой жених… у нас что, не может быть интимной жизни, а? И тогда уже… наконец тянет штаны вниз вместе с бельем, обнажая уже готовый член, чтобы… к нему и наклониться. Обхватить губами, выбивая у Серафима новый громкий стон… И даже не слыша очередное страдальческое «ррарр» в соседней комнате…

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!