Вернутся к фанфику

Глава 16. Червь проел во мне дыру, и теперь он часть меня.

29 августа 2026, 18:50
На следующий день Лали просыпалась… тяжко. Голова ощущалась тяжелой. Веки еле разлепились, создавалось ощущение, словно в глаза насыпали песка — их неприятно пекло и даже будто бы кололо. Дыхание перехватывало. Лали бросало в жар, на лбу ощущалась холодная испарина… Ночью ей что-то снилось. Что-то непонятное, неприятное, склизкое… в сплошных черно-красных тонах, от которых рябило в глазах. Лали не помнит ничего визуально, но помнит… ощущения. Звуки. Запахи. Пахло, например, приторной гнилью — настолько плотно, что нос до сих пор был забит этим… ароматом. Звуки были влажными, вошкающими, как если бы… в ведре копошились крупные жирные опарыши, чертовы личинки мясных мух, налившиеся кровью своего тухлого корма. И ощущения… в голове во сне был вакуум. Просто вакуум, в котором не было ничего, даже воспоминаний — и потому, когда Лали проснулась, ей пришлось заново вспомнить собственную личность. Деймур Евлалия Викторовна, в девичестве — Лапина. Замужем за Давидом Деймуром, не так давно родила от него сына — Серафима Деймура… Кое-как прерывисто дыша, Лали повторяла собственную биографию в голове как мантру. Смотрела в потолок предательски слезящимися из-за неприятных ощущений в них глазами и просто… дышала, да. Вчера Лали пришла домой около десяти вечера — как и обещала. Правда… она почти не помнит, как вообще здесь оказалась. Давид, кажется, даже решил, что она что-то где-то выпила… потому что ее шатало. И сейчас Лали никак не могла вспомнить… а когда муж ее разул? Переодел? Уложил?.. Ее дыхание было настолько сбивчивым, что не могло не разбудить вечно тревожащегося за нее Давида. Серафим-младший, по-прежнему находящийся в облике котенка, сегодня спал в детской кроватке в комнате родителей, и даже он проснулся от неспокойного дыхания своей матери, теперь озадаченно и даже обеспокоенно смотря на нее сквозь прутья… — Лаль? — зовет Давид, у которого мгновенно весь сон испарился. — Лаль, Лалечка, что случилось? Лаль, принцесса моя, солнышко… Серафим-младший приподнимается на задние лапки, что-то громко им пытаясь навязать. Но Давид сейчас даже не слышит — он ловит лицо жены в свои ладони, начиная точечно его зацеловывать, но при этом так, чтобы оставлять ей воздух элементарно, чтобы не закрыть все собой. — Лаль… — снова мягко зовет Давид. Он резонно подумал, что это мог быть кошмар, вызванный… вчерашним состоянием. — Лаль, все хорошо… Мы с тобой… Но почему все львиное чутье буквально орет о том, что сейчас… ничего не хорошо? — Все в порядке… да, все окей… — чуть жмурится она, невольно мужа притормозив ладошкой, упершейся в его грудь. — Просто голова очень болит. И трещит, и гудит, это ужас какой-то… Во рту пересохло. Лали снова моргает, пытаясь избавиться от этого неприятного ощущения в глазах, и спустя несколько мгновений зрение хотя бы снова начинает фокусироваться. Она приподнимается на локтях, замечая, как беспокойно мечется по своей кроватке котенок, и пытается встать на ноги, чтобы взять Симу на ручки, прижать к себе, убедить, что с мамой все хорошо… Но вместо этого у нее не получается даже принять сидящее положение. Лали снова жмурится, давит пальцами на переносицу… — Мутит… — шепчет она. — Пиздец, мне так плохо не было с самого токсикоза… — Так, блять, — рычит себе под нос Давид. — Так, блять, родная, нет, никуда не вставай. Я сейчас… я сейчас все сделаю!.. От паники он… немного теряет контроль, блять. Потому что он не понимает. Он не чувствует ни намека на болезнь, он, признаться, и алкоголя-то от нее вчера никакого не чувствовал. Но Лали было не просто плохо, Лали было… слишком плохо, а Давид седеет, блять. Он целует ее ручки, уверяя, что все будет хорошо, что сейчас он все сделает, пока… На тумбочке телефона не находится — кажется, свой он вчера бросил в гостиной, когда Лали вернулась, а ее остался в сумочке в прихожей. Матерящийся Деймур подрывается, судорожно надевая штаны, уверяет Лали, что все хорошо, и вылетает из комнаты… Буквально снося сунувшегося к ним на беспокойный шум и уже проснувшегося Серафима. — Вы чего… бля!.. Кажется, по базе что-то хрустнуло, и Коракс заматерился, хватаясь за плечо, но Давид даже не осознал этого, пролетая мимо. Он бросается в комнату, на ходу набирая Данечку, что-то бессвязно рыча ему в трубку, от чего медвежонок перепугался еще сильнее, а Серафим… жмурясь от тупой боли в плече, от которой аж слезы выступили, робко заглядывает в комнату и… Это странное чувство. Вороны всегда чувствуют смерть, и Серафим сейчас почувствовал летающее в комнате… что-то странное. Энергетически. Это не было смертью, но ощущалось… ничем не лучше, блять. — Лаль?.. — опасливо зовет Серафим, очень надеясь, что перепуганный Давид ему не сломал костей опять. А еще просто… в моменте вдруг поймал это странное, уже забытое рядом с котами чувство… не подходить. — Лаль, ты чего тут?.. Плохо?.. Давид меня чуть не убил… — Да что вы все ко мне пристали! — вдруг… аж рявкает она в ответ, тут же хватаясь за виски. И что уж говорить о том, что… подобная грубость никогда не была ей свойственна, если она вдруг аж зарычала вот прям… с утробной агрессией? Совсем не так, как делала глупенькое «мявк, мявк» обычно. Потому что… Внутри поднимается и аж клокочет… какая-то первобытная ярость. Опять же — такая, какой обычно трусливая и даже немного чмонная кошечка не испытывала буквально… никогда?.. Лали шипит сквозь зубы, продолжая наминать свои виски круговыми движениями, но потом вдруг… Все снова меняется, как по щелчку. Черты лица расслабляются, и Лали даже наконец садится на кровати, совершенно растерянно хлопая покрасневшими глазками. Ее все еще мутит, но рвотных позывов больше нет, и словно даже мигрень немного попустила. Она поднимает взгляд абсолютно оленьих глазок на лучшего друга, и… — Ради Геи, Сим, прости, пожалуйста… я просто что-то проснулась, и голова сразу так заболела, что я… я не знаю, что на меня нашло… И все же силится подняться на ноги… хоть походка и остается пиздец какой неровной, пока она шатается до колыбели, чтобы… если не взять на руки, то хотя бы почесать за ушком своего котенка. — Все хорошо, мой маленький, мама в порядке… Но даже Серафим-младший вдруг… ушки к голове прижимает, смотря на нее не так, как всегда. Серафим хмурится, отстраненно подумав, что дети… они же, ну… гораздо более восприимчивые, чем взрослые. Малой уже в Умбре был. И мог ли он… Тоже почувствовать эти странные вибрации в воздухе?.. — Лаль, тебе бы лечь… — глупо просит Серафим. В этот момент на всю огромную квартиру проносится оглушительный рев — это Давид рычал, что заебался отвечать на все вопросы Данечки, и если он не явится в ближайшее время, ему не жить. А Серафим все-таки проходит внутрь, но… что-то заставляет его держаться на расстоянии таком, где он еще может… Увернуться от прыжка большой разъяренной кошки. Потому что он услышал. Услышал, что Лали… зарычала ведь, блять. И забавно, что несмотря на все абсолютно адекватные инстинкты бежать самому… Серафим как можно более мягко пытается предложить: — Лаль… давай я его заберу?.. Покормлю, все дела… Твой бешеный муж сейчас спустит медвежью шкуру… ты полежишь… Данечка тебя подлечит… — Но мой… — чмонненько хлопает ресничками она, переводя взгляд то на старшего Серафима, то на младшего. Заметила же, как родной ребенок от нее… отшатнулся почти. Лали не понимает. Она вообще ничего не понимает, кроме того, что у нее очень сильно болит голова. А котенок… ее котеночек ведь ещё никогда так не реагировал на маму… напротив, он бы с ней предельно ласковым, она любила тереться о его шерстку щекой, и он всегда ей урчал… Что она сделала не так?.. На ватных ногах Лали делает несколько шагов назад от детской кроватки, пока не упирается в их кровать с Давидом и, споткнувшись, плюхается на нее совсем глупенько. — Да… да, хорошо… — рассеянно соглашается она. — Там в холодильнике… паштет… но погреть надо… ну, ты знаешь… я… Лали переводит взгляд на собственные руки. Они дрожат. Слегка совсем, но… тремор все равно заметен. И в моменте ей кажется, что у нее против воли выпускаются когти. Лали с ужасом смотрит на свои же пальцы… Даже не понимая, что это видит только она одна. — Что у вас тут происходит? — теперь на пороге появляется и донельзя хмурый Глеб. — Почему Давид опять дрожь земли вызывает? И тут и замечает, как сестра поднимает на него взгляд, полный ещё не пролившихся слез. — Лаль?.. Сим, что тут творится?.. — Я не… — севшим голосом говорит Серафим. — Я просто хочу… забрать малого… Чем дольше он тут находился, тем больше ему было… жутко. Это было что-то иррациональное — схватить малого, Глеба и просто… подальше. Он видел, что Лали плачет, видел, что ей плохо, но как будто… вся его суть противилась тому, чтобы даже просто подойти. — Кого ты там, блять, забирать собрался?! Давид… на взводе до предела. Он распихивает и Глеба, и Серафима в стороны, заставив неудачно попавшегося под горячую руку ворона снова приложиться плечом. Он сам оказывается рядом с Лали, гладит ее руки, ловит лицо в свои ладони, сцеловывая слезы, потом просто баюкает, прижимая к себе… — Я сам все сделаю, — рычит Давид, и от этого внутри все аж клокочет. Давида… тоже клинит. Настолько, что инстинкт защищать свою семью вырубает весь здравый смысл. — Идите. Пожалуйста. С каким же ледяным нажимом прозвучало это «пожалуйста». Он на них даже не смотрит — взгляд от Лали не отрывает, судорожно всматриваясь в карие радужки, которые почему-то… Такими мутными ему казались. — Что-то не так!.. — вскидывается Серафим. — Что-то не то… в Лали! Малой тоже чувствует, он… — С ней все хорошо! — рычит Давид, и вот это заставляет ворона предательски шарахнуться назад. — Все хорошо. Почему Серафим не понимает, что сейчас ее… еще сильнее пугает? — Съебите, блять, пожалуйста, ради Геи, — уже едва ли… не умоляет Давид. — Данечка едет. Лали нужно отдохнуть. Пожалуйста. — Да какого… — рычит и Глеб, выступая вперед так, чтобы Серафима собой заслонить. — Ты… Но не договаривает. Он мог бы страшно разозлиться и сам, как минимум, за то, что Давид толкнул Серафима, но… вид ничего не понимающей, абсолютно растерянной и даже плачущей сестры смягчает его гнев, вынуждая просто отчаянно рыкнуть в сторону. Он же… тоже переживает, блять. И тоже ничего не понимает. У Бастет отличная чуйка… да буквально на все. На болезни, на эмоции, на скверну Твари… но Глеб сейчас не чувствует ничего из этого. И это… тревожит. Сильно. Но у Лали есть Давид, который сейчас, несмотря ни на что, будет для нее едва ли не панацеей. Всегда ведь был. И Глеб выбирает заняться своим собственным женихом — подходит к Серафиму, сначала осторожно его осматривая, проверяя, может ли он вообще шевелить рукой, поднимать ее вверх-вниз… и только потом аккуратно обнимает, выводя из комнаты… и все равно оборачиваясь через плечо с подозрением. А Лали… — Нет, родной, он… прав… — шмыгает носом она, цепляясь дрожащими пальцами за шею Давида. — Со мной… что-то не то… я пугаю нашего котенка, я… ему страшно? Из-за… из-за меня, да?.. — Ничего он не прав, — упрямо рычит Давид в ответ, крепче обнимая ее и прижимая к себе. В руках своих баюкает, укачивает, как маленькую, а сам… оглядывается на Серафима-младшего. Он совсем затих — забился в уголок своей кроватки, прижав уши и сжавшись, словно пытаясь казаться еще меньше. И Давид… не понимает. Это ведь Лали, это их Лали, прекрасная, удивительная, замечательная, которой просто… сейчас не очень хорошо… — Ничего он не прав, Лаль… Все хорошо, тебя никто не боится… Все хорошо… Сейчас приедет Данечка, ты просто немного приболела… сейчас все сделаем, пойдем завтракать… А сам… растерян. Все его инстинкты вопили о том, что… все хорошо. Он не замечал никаких изменений внутри — в ее запахе, в теле или что-то такое. Не чувствовал изменений… в душе. Это просто была Лали. Его Лали. Которой было очень плохо. И самым страшным для него было то, что он не понимал, в чем вообще причина. Все внутри него буквально вопило о том, что он должен защищать свою семью, но… От чего, блять? Или… от кого? — Я с тобой… — все шепчет Давид. — Я рядом… Все хорошо, Лаль, мое солнышко, я тебя люблю… Очень сильно люблю… А на кухне в это время Серафим максимально бесоебно мечется. Рука продолжала ныть, как тварь, но он не мог… даже сесть себя заставить. Что-то внутри долбило, заставляя… не находить себе места. Словно из спальни Лали и Давида расползалось что-то черное, темное, как какой-то Веном в «Человеке-Пауке», блять. — Что-то не так, — суетится он, наматывая этак десятый круг по комнате. — Что-то не так, родной!.. Я просто… я объяснить не могу, но я… я к ней подойти не мог, понимаешь? Сука, я с тобой бешеным лежал спокойно, а тут я просто… я подойти не могу… Я… сука, мне чет… страшно… дома быть… Глеб же, наоборот, сидел до ужаса нахмуренный, но все равно беспокойно дрыгал ногой. Ему все это… тоже ужасно не нравилось. Речь шла о его двоюродной сестре, которая всю жизнь, блять, ощущалась как родная. И, конечно, он переживал. Страшно, блять, переживал. В воздухе не пахло ни болезнью, ни чем-то иным, что можно было распознать. Так какого черта?.. Но при этом с Глебом оставался перепуганный Серафим, и… его разрывало, блять. С одной стороны — захворавшая не пойми чем Лали, с другой — напуганный жених. — Если ты хочешь… — выдыхает Голубин, устало спрятав лицо в ладонях. — Мы можем куда-нибудь уехать. На этот день, в смысле. У Лали есть ее муж, к ним приедет Даня. А мы… типа переждем?.. Серафим резко тормозит. Вот это… ощущение необходимости выбирать он считывает. И отозвалось это внутри… чем-то еще более странным и каким-то… гаденьким, что ли. Он неуклюже подходит, не без труда обнимая сломанной рукой и устраивая острый подбородок у него на голове. И в итоге вздыхает, шепча и целуя в макушку: — Да куда поедем?.. Мы же семья. И я не собираюсь тебя заставлять выбирать между моей истерикой и сестрой. — Уже, блять… заставлял там что-то выбирать, ага. Нет уж. — Мы семья. Я просто… я не знаю, я не могу объяснить, но я тупо… я в ужасе, понимаешь?.. Я даже не мог к ней подойти, а у меня набатом в голове стучит, что надо забрать малого и… Вдох-выдох. Вдох-выдох. Это ебнутое предчувствие беды никуда не исчезало. — Я просто… я чета пиздец обосрался… — Тогда поехали, — настаивает Глеб. — Устроим себе сегодня семейный трип с Германом. Может, поедем за город пугать грибников ягуаром, вороном и настоящим грифоном. Я уверен, что тут справятся и без нас. Все обязательно будет хорошо, Сим. Всегда же было в итоге, какое бы дерьмо ни происходило. И сам к себе его за здоровую руку тянет так, чтобы Кайнов к Голубину на колени шлепнулся. Снова осматривает его больную руку… и опять хмурится: — Можем дождаться Даню, чтобы он тебя осмотрел, вправил, если что… и поедем. Как тебе план? — Да не, хуйня, — отмахивается Серафим. — Ну в смысле… я не думаю, что там прям что-то плохо, ну и Данечке сейчас… все силы на Лали надо пустить… Он… тоже не понимает, блять. Серафим чертыхается сам на себя, жалея, что он… не успел, блять, освоить всякие скачки в Умбру. Может, кто-то более умный, но мертвый дал бы им ответ на вопрос, какого черта сейчас здесь происходит, но… — Просто это не похоже на бешенство, — продолжает Серафим, чуть рассеянно перебирая пальцы его руки. — Ни по ощущениям, ни по виду. Что-то не то… энергетически? Мне кажется, что даже не физически, потому что… Лальку никто не кусал, она не ранена, но это как будто идет… внутри?.. И малой тоже почувствовал, я видел, он уши спрятал… Просто… а что должно было, блять, заставить малого испугаться собственной мамы?.. Нет, Серафим тоже обосрался, допустим, когда она на него зарычала, но с мелким это было… другое. Отлетев в Умбру чуть ли не на следующий день после рождения, блин, он явно чувствовал еще тоньше, чем взрослые, и… Просто почему, блять, все дерьмо опять должно валиться на их семью?.. — Не знаю, мне кажется, что это неправильно, в смысле, уезжать, но просто… — И головой судорожно качает. — В воздухе что-то. Как, знаешь, как если бы… тьма ползла. Но это же не Скверна, вы бы среагировали, и чет… — Я тоже не понимаю, в чем дело, — признается Глеб, крепче прижимая его к себе, заключив в кольцо своих рук. — Хорошо, останемся дома, будем… на подхвате. Но в своей комнате. Только сами поедим и Германа покормим. Надеюсь, Давид справится со своими отцовскими обязанностями… И целует своего Коракса в здоровое плечо, искренне жалея, что не может ему сломанную руку просто зализать. Чертовы условности!.. *** С самого утра Дзерасса чувствовала себя настолько странно, что первое время даже не могла нормально понять, что именно с ней происходит. Она проснулась раньше Нино, что само по себе было необычно — обычно именно Гасанова первой начинала возиться по квартире, искать кофе, открывать окна и создавать вокруг себя этот привычный хаос живого существа, которому с утра уже нужно куда-то идти, кого-то обнимать и чем-то заниматься. А Дзера в такие моменты обычно только сонно ворчала, притягивала ее обратно под одеяло и пыталась еще хотя бы пять минут побыть в тишине. Но сегодня даже тишина раздражала. В голове неприятно давило, тело было каким-то тяжелым, будто она не выспалась вовсе, хотя спала достаточно. Внутри сидело странное напряжение, а от некоторых запахов становилось настолько неприятно, что хотелось просто выйти на улицу и вдохнуть холодный воздух. Она пыталась списать это на всё сразу. Новая квартира, Москва, стресс после переезда, переживания из-за вчерашнего вечера, слишком много новых впечатлений за последние дни. В конце концов, они только недавно покинули Осетию, где за их спинами буквально рушилась вся привычная жизнь. Но объяснение не делало ощущения лучше. Особенно когда проснулась Нино. Как обычно, без какого-либо чувства личного пространства. Дзера только успела сделать себе кофе и сесть на кухне, пытаясь хоть немного прийти в себя, как из комнаты появляется растрепанная Гасанова с сонной улыбкой, явно совершенно не замечая, насколько плохо выглядит ее любимая. — Доброе утро, кисуня, — довольно мурлычет Нино, подходя сзади и обнимая ее за плечи. И раньше Дзера бы на это только улыбнулась. Раньше она бы развернулась, притянула ее к себе, поцеловала, может быть, даже начала бы ворчать, что Нино опять ходит босиком по холодному полу или что волосы у нее растрепаны. Но сегодня… Сегодня ее буквально выворачивает. Нино наклоняется к ней, чтобы по привычке ткнуться носом в щеку и оставить утренний поцелуй, и в этот момент Дзера резко отстраняется. — Фу, Нинош, — вырывается у нее слишком резко. — Иди умойся сначала. Гасанова замирает, прямо с тем выражением лица, с которым человек пытается понять, не ослышался ли он. — Что? Дзера сама слышит свой тон и понимает, что прозвучало это гораздо грубее, чем она хотела. Но сделать ничего не может. Запах действительно ударил слишком сильно. Не просто неприятно — у нее буквально закружилась голова, к горлу подступила тошнота, а виски словно сдавило обручем. — Нино, пожалуйста, — уже чуть мягче добавляет она, потирая переносицу. — Просто… иди зубы почисти. Несколько секунд Гасанова молчит. А потом медленно прикрывает ладонью рот. — А… В ее взгляде появляется растерянность. Не обида даже, скорее искреннее недоумение. Потому что это было настолько не похоже на Дзеру. — Ладно… И она действительно уходит в ванную. А пока чистит зубы, Нино смотрит на себя в зеркало с легким хмурым выражением. Она не могла сказать, что никогда не стеснялась своих животных привычек. Конечно, стеснялась. Иногда. Особенно среди людей. Но рядом с Дзерой? Да никогда никогда. Они вместе больше двадцати лет. Они прошли через всё. Через первые неловкие знакомства, через притирку характеров, через рождение Дениса, через его воспитание, через сотни бытовых мелочей, через все их странности и особенности как Багир. Да господи, она же сама могла спокойно подойти к Дзере в кошачьем облике, потереться мордой о ее лицо, требуя внимания, могла лизнуть ее щеку своим шершавым языком, могла после килограммов сожранного сырого мяса или долгой прогулки прийти к ней и просто улечься рядом. И Дзеру это никогда не отталкивало. Да даже больше — она всегда умилялась. Хотя если подумать, у кошачьих запахи были далеко не человеческими. И их привычки тоже. Они же буквально животные. У них другое восприятие мира, другие нормы. А теперь ее вдруг смутил обычный утренний запах? Странно. Очень странно. Когда Нино возвращается на кухню, Дзера уже стоит у столешницы, крепко держась за нее одной рукой, а второй сжимая кружку кофе. Она почти не пьет его. Потому что от одного запаха сейчас тоже становится хуже. Гасанова сразу замечает это. — Дзера? Та поднимает взгляд. И только сейчас Нино видит, насколько ей плохо. Она действительно выглядит не злобной, а просто… приболевшей? Лицо немного побледнело, в глазах усталость, одна ладонь сжата на краю столешницы так сильно, будто иначе она просто потеряет равновесие. — Ты чего? — Не знаю… — тихо отвечает Калагкова, закрывая глаза. — Меня мутит ужасно. И это признание звучит так беспомощно, что у Нино сразу пропадает всякая обида. Потому что это не похоже на ее Дзеру. Не похоже на женщину, которая просто решила придраться. Это похоже на человека, которому самой страшно от того, что с ним происходит. И казалось, что в этот момент любимой единственное что требовалось это просто тишина и покой, но похоже даже этого не суждено было случиться… Потому что на лестнице ведущей со второго этажа квартиры на первой слышится какой-то неистовый грохот. Это Денис, еще не привыкший к новому пространству, буквально… подбородком проехался по лестнице. Соответствуй он своему кошачьему статусу хотя бы немного сильнее, он бы, возможно, успел вывернуться в последний момент, но в итоге он просто… полетел. Впрочем, ободранный подбородок начал заживать прямо на глазах, а сам Денис, ничего не подозревая, уже залетел на кухню. — Мамулечки-и-и-и, приветули! Доброе утречко! Надеюсь, вам не снились женихи на новом месте, а то это страшно… А мне вот какая-то ерунда снилась! Что-то про зеленых инопланетян, которые говорили «зип-зип-зип»… Не знаю, это к чему-то?.. Или… Он грохочет, открывая холодильник. Вчера они успели заказать доставку в ночи, и Денис хватается за сыр, потому что он был голодным, как тварь. Он достает доску. Грохочет, когда режет ножом. Схватив первый же ломтик сыра, аж… чавкает, настолько вкусным ему он показался. И все громко, как и всегда, лепечет про то, какой страшный ужас он вчера пережил, встретившись с истинно животной похотью… Лезет в холодильник снова, шумя дверцей, и все болтает, болтает, болтает… А у Дзеры, которая казалось бы только-только успокоилась и чуть-чуть взяла себя в руки, от этих бесконечных звуков вновь словно что-то внутри натянулось до предела. Скрип дверцы холодильника, громкие шаги, стук ножа по доске, этот привычный Денисов поток слов, который раньше максимум заставлял её закатить глаза и улыбнуться… Сейчас же всё это воспринималось совершенно иначе. Слишком громко. Слишком резко. Слишком много. И где-то глубоко внутри будто бы снова проснулась та самая звериная часть, которой было плевать на человеческую выдержку, воспитание и двадцать лет привычки спокойно реагировать на выходки любимого сына. — Денис, блять, прекрати! — буквально по-кошачьи рычит она, даже сама не замечая, насколько чужим звучит её голос. Это было настоящее рычание. И хуже всего было то, что Калагкова сама этого не контролировала. Она уже заносит руку, чисто автоматически желая дать ему лёгкий подзатыльник — не больно, скорее привычный воспитательный жест, которым она иногда останавливала его бесконечные тараторки. Но в этот раз она неожиданно выпускает когти… Дэнчик в этот момент инстинктивно оборачивается к ней и… вскрикивает. Острые когти слишком легко распарывают кожу, и горячая кровь заливает обзор. Он судорожно пытается зажать рукой открытую рану, и пускай оборотничья регенерация должна была без проблем исправить все, сейчас Дэнчик едва не хнычет: — Ма-а-ам!.. Он… ничего не понял. Совсем. И даже… испугался. На самом деле, Денис был максимально залюбленным ребенком со всех сторон. Единственное, что он мог получить — по жопе лапой, если сильно заигрывался котенком и плохо себя вел, но это был буквально… максимум. А сейчас… Сердце гулко долбит в груди, и Дэнчик просто… отшатывается назад, блять, не понимая, что это вообще сейчас было, что ему делать, и… — Дзера, ты что творишь?! — тут же в ужасе восклицает Нино, подлетая к своему котенку и буквально выхватывая его из ситуации, прижимая к себе. Она даже не думает о том, что Денис уже через несколько секунд будет полностью здоров. Сейчас перед ней не просто заживающая царапина — сейчас перед ней её ребёнок, который испуганно смотрит на них огромными глазами и явно не понимает, почему мама, которая никогда не причиняла ему вреда, вдруг сделала ему больно. Гасанова осторожно берёт его за руку, а сама рассматривает место, где ещё секунду назад была глубокая рана. Кожа на щеке уже стягивается, кровь начинала запекаться, но это нисколько не успокаивает её. — Дзер… — тихо произносит Нино, и в её голосе впервые за долгое время слышится не раздражение и не привычное поддразнивание, а настоящий страх. Потому что она знала свою жену больше двадцати лет. Знала, что Дзера могла быть упрямой, могла спорить, могла закатить глаза на очередную выходку Дениса, могла ворчать, когда он устраивал хаос в доме. Но причинить ему боль? Да никогда. А сама Калагкова в этот момент будто перестаёт слышать всё вокруг. Она стоит посреди кухни, прикрыв рот ладонью, и смотрит на свои пальцы так, будто они принадлежат кому-то другому. Когти уже втянулись, но ощущение от того, как легко они прошли через кожу сына, всё ещё осталось. Она ведь даже не успела подумать, не успела остановиться. Просто сделала. И от этого становилось страшнее всего. — Денис… — голос у неё дрожит. — Дениска, котёнок… Она осторожно делает шаг вперёд, но тут же останавливается, заметив, как он немного напрягся. И это окончательно разбивает её. Потому что её мальчик. Её маленький, шумный, нелепый Денис. Тот самый, который ещё вчера носился по чужой квартире, играясь с малышами, лез обниматься к ним с Нино и называл их «мамулечками». А сейчас осторожно смотрит на неё, не с обидой даже, а непониманием. — Прости меня, пожалуйста, — почти шёпотом говорит Дзера, и в голосе впервые за всё утро нет ни капли раздражения. Только растерянность и стыд. — Я не хотела. Она протягивает руки к нему, но не решается коснуться. — Да ничего страшного… — совсем не убедительно шепчет Дэнчик. Рана зарастала на глазах, уже превратившись в выпуклый рубец, но он все равно… Дэнчик всегда плохо боль переносил, но сейчас она ощущалась в несколько раз острее, потому что ее нанес… дорогой человек. Пускай Дзера не была ему мамой по крови, но она ему была… мамой!.. — Я сам виноват… Извини, пожалуйста… И все-таки… кусок сыра так и остается лежать на доске. Дэнчик ежится, когда видит, что на желтой поверхности осталась капля его крови, и потом шумно выдыхает, выпаливая: — Я… это… я могу погулять, чтобы не мешать, наверное?.. Или, я не знаю, может, мне сбегать за какими-нибудь лекарствами, мам? Что-то болит? Или может… И тут же сам себя и тормозит, понимая, что опять начинает слишком быстро болтать. Аж язык себе прикусывает, на мгновение выпустив клыки, но просто… Страшно еще немного?.. — Нет, нет, малыш, ничего не надо… У нас всё есть дома, — тут же отмахивается Дзерасса, и в её голосе столько растерянности и вины, что Денис даже перестаёт пытаться что-то ещё предложить. Она осторожно подходит ближе, будто боится, что он отшатнётся, и только когда он сам немного расслабляется, позволяет себе обнять его. Крепко, почти отчаянно, словно пытаясь этим объятием доказать и ему, и себе самой, что она всё ещё та самая мама, которая всегда защищала его, а не та женщина, которая несколько минут назад причинила ему боль. Дзера осторожно касается губами места, где ещё недавно была царапина, хотя прекрасно понимает, что от неё уже почти ничего не осталось. — Прости меня ещё раз, пожалуйста… — тихо говорит она, не отпуская сына сразу. — Я… я правда не знаю, что со мной происходит. И именно эти слова пугают её больше всего. Потому что она привыкла понимать себя. Она всегда знала, почему злится, почему раздражается, почему делает то или иное. Даже когда эмоции брали верх, она всё равно чувствовала внутри ту самую опору, которая возвращала её в нормальное состояние. А сейчас будто бы кто-то выдернул эту опору. Её тело реагировало быстрее, чем разум. Её раздражали запахи, звуки, прикосновения, даже самые обычные вещи, которые раньше были частью их привычной жизни. Она словно стала чужой самой себе. И от этого становилось страшно. — Просто… просто дайте мне немного времени, хорошо? — просит она уже тише, отступая от Дениса. Калагкова смотрит на них обоих — на сына, который всё ещё пытается выглядеть нормально, хотя явно напуган, и на Нино, в глазах которой перемешались тревога, обида и желание помочь. От этого взгляда ей становится только хуже, потому что она не хочет, чтобы они видели её такой. — Пожалуйста… И прежде чем кто-то успевает её остановить, она разворачивается и уходит в спальню, тихо закрывая за собой дверь. Нино ещё несколько секунд просто смотрит ей вслед. Она бы соврала, если бы сказала, что не была задета. Была. Ей было больно, что любимый человек утром оттолкнул её, потом сорвался на сыне. Но гораздо сильнее этого сейчас было другое чувство — тревога. Потому что Дзера не была похожа на себя. Совсем. Гасанова медленно переводит взгляд на Дениса, который всё ещё стоит возле кухонного стола, явно не понимая, что ему теперь делать. И вот это выражение лица — немного растерянное, немного испуганное — окончательно заставляет её смягчиться. Она подходит ближе и осторожно треплет его по голове. — Эй, котёнок… Денис тихо выдыхает, опуская взгляд. Она проводит ладонью по его волосам, как делала сотни раз раньше. — Это не из-за тебя. Понял? Он кивает, но всё равно выглядит неуверенно. И Нино это замечает, ведь слишком хорошо его знает. Знает, что за его болтовнёй, шутками и вечным «мамулечки-и-и» скрывается тот самый мальчишка, который всё ещё очень сильно нуждается в том, чтобы ему сказали: всё хорошо, ты любимый. — Иди сюда, — тихо говорит она. Денис почти сразу прижимается к ней, как делал с детства. И Нино обнимает его, но взгляд всё равно остаётся прикованным к закрытой двери спальни. *** К моменту приезда Данечки все словно… даже немного улеглось. Лали уснула, но продолжала во сне беспокойно поскуливать и шевелить руками и ногами на манер кошачьих лап, словно… куда-то бежала. Давид не отходил практически ни на шаг — даже сына кормил прям в спальне. Но когда в дверь позвонил их личный Гурал, Лали проснулась от этой заливистой трели. Давид пошел открывать, а его жена… просто пыталась себя осознать заново — уже в который раз за чертов день. Тело ощущалось чужим и непривычно тяжелым. Голову словно набило ватой. Глаза еле разлеплялись, сознание грозилось снова уплыть… И когда Данечка с Давидом вернулись в спальню… Лали посмотрела на них совершенно ошалело. Вжалась спиной в спинку кровати, прижала колени к груди, вдруг… почти рыча: — Зачем он здесь?.. — Все хорошо, принцесса, — заверяет Давид, поднимая ладони вверх в примирительном жесте, словно пытаясь показать, что он… без оружия. Это даже глупо звучит как будто, но он пытается… успокоить всеми возможными способами, какие только были ему доступны. Садится рядом, мягко накрывая ладонью ее колено, гладит его, продолжая урчать: — Он просто посмотрит, ничего страшного… Чтобы все точно было хорошо, слышишь? Но Кашин все равно неуклюже мнется на пороге, и в глазах его читается что-то, что Давид уже видел в глазах Серафима. И это был… ужас. Однако в груди Деймура поднимается рычание, от которого все его тело едва ли не ходуном ходит, когда он командует: — Сюда давай! — Что-то… не так… — озвучивает Гурал очевидное, неловко топчась на месте. И ему даже не надо приближаться, чтобы это понять. — Что-то… Он даже не может это произнести. Поочередно стучит указательным пальцем сначала по виску, потом по зоне сердца. И тогда всех снова оглушает рычащий Давид: — Моя жена не сумасшедшая! И не было никаких сомнений в том, что если понадобится — он сейчас и в горло вопьется. Данечка отшатывается назад, стукнувшись спиной об дверь, а Давид тянется к Лали, пытается ее обнять… Но она отшатывается так, что едва не падает с кровати, и даже… страшно по-кошачьи шипит. Прям вот… с клыками. Не то что бы у Лали они были особенно длинными, точно не как у Давида, но… выпустила же. И, кажется… даже когти?.. Отбиваться готова?.. — Да что вам всем от меня надо?! — свирепо возмущается она. — Приходят все, блять, ко мне… я же сказала — у меня просто болит голова!.. Никогда бы в жизни Давид не подумал, что ему придется применить этот устрашающий львиный рык, который вынуждал буквально всех представителей кошачьих прижиматься к земле… на собственной жене. Это казалось вообще абсурдным — вот так вот, разъяренно, страшно… по-серьезному, блять. От этого рева Данечка зажимает уши. Он неуклюже сползает по стенке, зажимая уши, и вот сквозь левую ладонь… на глупенькую желтенькую футболочку потекла струйка крови. Кажется, у Данечки… лопнула барабанная перепонка. Неудивительно — он был сейчас слишком близко, а маленькие, нежные, пушистые медвежьи ушки просто были не готовы к такому количеству децибел. Но самым шокирующим для Давида оказался даже не металлический запах, разлившийся в воздухе в этот момент, а то… Что Лали не отреагировала. Он помнил, как таким образом заставил утихомириться Глеба. А Лали не среагировала. Она смотрела на него совершенно дикими глазами, сжала руку, как лапу, явно готовясь атаковать… Давид рычит снова. И она снова не реагирует. Напротив — круглые человеческие зрачки уже меняются на вытянутые кошачьи, и Лали вдруг… с рыком бросается вперед. Она про то заваливает мужа на кровать, оказывались сверху, и… Выпущенные когти проходятся четко Давиду по щеке, рассекая плоть. Не слишком глубоко, но до крови, блять. И тогда вдруг… она чувствует этот металлический запах, да. И вместо того, чтобы ужаснуться, Лали… опускается низко-низко к его лицу… принюхиваясь. Прям вот проходится четко над четырьмя полосками от собственных когтей, готовая… выступившую кровь едва ли не слизнуть. Взгляд — абсолютно бешеный, по потом… к ее карим глазам внезапно возвращается осознанность. Лали непонятливо, абсолютно растерянно хлопает ресничками, резко отскакивая назад, и… — Блять… блять-блять, котеночек, я… — скулит она. — Прости меня… прости, пожалуйста… я не… я… Он просто… лежит под ней, совершенно… обалдев. Глаза круглые, зрачки расширенные. Ему не было больно, он просто… Давид впервые видел ее… такой. Да, он помнил, как она загрызла охранника, выстрелившего в него. Он видел, с какой бесконечной храбростью она бросалась на любого, кто просто косо смотрел на их котеночка. Давид видел ее разной, но сейчас… У него сердце забилось быстрее от осознания, что она… на самом деле, хотела сделать больно. — Все хорошо, моя принцесса, — ласково шепчет Давид, медленно-медленно придвигаясь к ней ближе, чтобы… обнять. Кровь с его щеки пачкает ее золотые волосы, но лев все равно баюкает ее в своих руках, потому что это… единственное, что он сейчас мог?.. Дарить ей… ощущение безопасности… — Ничего страшного, моя прекрасная… Хочешь, слижешь? Как мы всегда делали, да? Но она поднимает на него взгляд, и Давид вдруг понимает, что… Лали не сразу осознает, о чем он вообще говорит. Львиное сердце пропускает гулкий мощный удар. — Что с ней? — уже гораздо тише, но все равно с рычащими нотками спрашивает Давид у Данечки, но… Кашин их уже не слышит. Многих оборотней львиный рев мог загнать в состояние ужаса. Так и Кашин сейчас… просто бросается из комнаты, путаясь в собственных ногах. Уже в коридоре он сталкивается с Серафимом и Глебом, которые, естественно, не могли не среагировать на шум… — Ты че?.. — глупенько спрашивает Кайнов. — Дань, у тебя кровь… — Это… это безумие! — почти верещит Данечка. Из гостиной робко высовывается Герман, и глаза малыша были… слишком напуганными. — Она… она сходит с ума!.. Я не понимаю, что с Лали, честно, я не могу помочь, я… Она становится агрессивной, я не могу, я… И все еще лепеча робкие извинения, он бросается к выходу из квартиры. Звук, с которым он открыл дверь и вылетел на лестничную клетку, ощущался каким-то… похоронным. А затем послышался скулеж. Лали буквально беспомощно мявкала в руках Давида, захлебываясь слезами. Жалась к нему, абсолютно не понимая, что с ней происходит. Она… так испугалась… Кто угодно мог бы доказать, что Лали… даже на родного брата бы скорее бросилась, чем на своего мужа, которого обожала всей душой, всем сердцем, разумом, телом… а сейчас она чувствовала его кровь. Кровь от урона, который… нанесла сама. И даже не понимала ведь, что и сейчас, обнимая его в ответ, все равно… до сих пор выпущенными когтями за его плачи и цеплялась. — Глеб?.. Сим?.. — совсем жалко пищит она. — Пожалуйста… П-пожалуйста, п-подойдите… Голубин срывается с места мгновенно. Он не выносил слез своей Лальки, а ведь… судя по и ее, и давидовскому реву… в их спальне происходило что-то совсем нехорошее. Серафим торопится за ним следом, но Глеб, ворвавшись в комнату и увидев кровь на щеке Давида, увидев потихоньку зарастающие раны от когтей… аж замер, невольно задвигая Коракса за свою спину. Никогда бы не подумал, что будет защищать Серафима… От Лали, блять… — Пожалуйста… — все хнычет она. — Заберите… заберите Симу-младшего и Германа… увезите куда-нибудь… И сама… смотрит на этот пушистый комочек в детской кроватке, забившийся в самый угол за подушку… смотрит в его испуганные глазки… и ревет ещё хлеще. Лали бы так хотела своего сына… Хотя бы обнять на прощание. Потереться о него, чтобы оставить свой запах… прижать к себе… возможно, даже… в последний раз?. но… Пока была вероятность, что она может своему малышу навредить… Серафим стоит, цепляясь за плечо Глеба… и вдруг тихо ойкает. Потому что он увидел. Увидел… разодранные плечи Давида. Он так и не оделся с утра толком, потому что было не до того, и сейчас был без футболки. Длинные царапины кровоточили и выглядели глубокими… Но он даже не пискнул. И в момент, когда поймал взгляд Серафима, медленно-медленно качает головой. Давид любую физическую боль вытерпит, ведь… для него самым страшным было то, что она плакала. И сейчас он ласково гладит ее по голове, шепчет глупости, говорит о том, как он ее любит, но… Давиду было… страшно, блять. Он разрывался, с ума сходил, как муж. Он сходил с ума и как отец. Давид смотрит на их котеночка, и он вдруг кажется совсем не большим и страшным львом, каким себя всегда показывал, а таким… маленьким, беззащитным… Он смотрел на них своими прекрасными глазками, ничего не понимая, а Давид не мог даже его успокоить, он крепко держал Лали в своих руках, чтобы… не допустить непоправимого… Он не верит, блять. Это такая гадкая, омерзительная мысль — защищать их ребенка от своей жены. Это абсурд. Он знал, что сама Лали не хотела делать ему больно, но… что-то, что пробудилось в ней в этот момент… Оно могло навредить и мелкому. Давид сильный. Давид справится. Давид с самой Тварью раз на раз выйдет, чтобы больше ни одна слезинка не проронилась из глаз Лали. Но сейчас великий и ужасный лев… медленно кивает, как бы давая свое разрешение. Так… будет лучше… — Лаль… — тихо-тихо зовет Серафим. — Помнишь, как в мультике говорили?.. «И тебя-я-я-я вылечим»… Все будет хорошо, Лаль… — Обязательно, да… — всхлипывая, кивает болванчиком она в ответ. — Все будет… хорошо… только… заберите сейчас моего маленького… Она бы и Давида прогнала, будь ее воля. Она не могла никак полноценно осознать, что… правда на него кинулась. На него, блять. На своего хорошего, на своего замечательного, на своего самого лучшего… что такое могло сидеть в ней, что заставило бы, вообще подтолкнуло бы ее к… этому?.. Сима-младший совсем по-котеночьи пищит, когда к кроватке подходит Глеб, чтобы поднять племянника на руки. Он растерянно оборачивается на маму, и ее… ее его писк окончательно разрывает ее душу. — Солнышко мое маленькое, мой хорошенький… — снова и снова мявкает она. — Все хорошо будет… мама тебя очень-очень любит… и папа тоже… мы… мы скоро будем вместе… — Да, малой, — Глеб перехватывает племянника поудобнее и даже… слегка качает в своих руках. — Не ссы, мама просто немного… приболела. Она будет в порядке. А пока мы устроим классную поездку за город. Ну круто же? И кивает и Серафиму, так и оставшемуся, к счастью Голубина, в дверях. И теперь Глеб и Давид обмениваются… такими прям многозначительными кивками прямо перед тем, как тот вместе с лилегуаренком на руках покидает их спальню. Какое-то время ещё Лали просто тихо шмыгает носом, держась за мужа, и слушает одновременно и его успокаивающий шепот, и то, как копошится брат, собирая себя, Серафима и детей в поездку. Слушает, как он звонит кому-то с Циана, договариваясь о снятии загородного домика… А потом входная дверь тихо запирается. И лишь тогда Лали… чуть отстранившись от Давида, чтобы заглянуть ему в глаза… еле слышно сипит: — Солнышко мое… мой Муфаса… если… ты… если со мной что-то случится, если я… не выживу… позаботься о нашем мальчике… хорошо?.. следи, чтобы он хорошо питался… чтобы у него вообще все-все было… Давид просто… смотрит. Сердце сжимается до какого-то опустошенного мешочка, чисто вот ткани, никакой крови, а потом он… Лбом к ее лбу прижимается, и таким же севшим голосом шепчет: — Мы будем… есть дошираки. Даже не заваривать, а знаешь… сухими грызть. Мы будем есть хлеб с горой мазика. Мы будем… исключительно во «Вкусно и точку» и «Ростикс» ходить. И мы там будем… самое жирное, самое вредное есть… Мы будем, знаешь… мы не сумеем сами себе выбрать одежду, у нас все порвется, а потом еще… А потом мы начнем забывать мыться! И мы будем ходить вдвоем, грязные, вонючие, лохматые… мусорные бомжи, короче… И переедем жить на помойку, будем с бродячими котами какой-нибудь тухлятиной… А еще… И смеется, когда… просто об щеку ее трется. Целует в висок, в нос, в губы, в лоб. Кровь на щеке уже подсыхает, плечи зарастают, благо, что порезы были со стороны спины, и пока Лали их так и не увидела. Он смеется, вылизывая ее щеку, за ушком, выдыхая… с таким теплом: — Мы — два глупеньких льва бытовых инвалида. А ты выживешь. Ты еще будешь нам рассказывать о пользе правильного питания, выбирать нам втроем парные костюмчики, а я буду пищать в себя от того, какая ты красивая с утра. Слышишь, любовь моя? А то знаешь, сухой дошик… И все ластится к ней, урчит… стараясь… не думать. Не думать о том, как… страшно… И Лали все же потихоньку расслабляется в его руках. Его бархатистый смех, его губы и язык делают свое дело. Сердечный ритм медленно, но верно возвращается в норму, а сама она аж ужасается: — Не смей мне такие ужасы говорить… вы же станете как те толстые тигры из какого-то там зоопарка, которые были вирусными пару лет назад… Нет, конечно, на самом деле такого произойти не могло — у оборотней был слишком хороший метаболизм… но не пожурить Лали супруга не могла. И в итоге… сама утыкается носом в его раненую щеку. Раны уже затянулись до состояния поверхностных царапин, но Лали все равно… языком по ним проходится — и тогда они сразу начинают затягиваться на глазах. Она удовлетворенно кивает самой себе, но потом… мягкая улыбка все равно с губ сползает: — Давид, я… серьезно. Я не понимаю, что со мной… я не помню вчерашний вечер. Я смутно помню даже весь этот день, словно… словно я — не я совсем, понимаешь?.. И я не… я не понимаю, в чем дело… и тебе… что бы со мной ни было… возможно, на всякий случай нужно быть готовым… и к плохому исходу тоже… У самой язык еле повернулся это сказать, потому что… Лали просто представила, блять. Представила, как ее мальчики останутся… одни. Давид же правда такой… одомашненный лев уже, просто мейнкун, он… не справится. А Симочка-младший? Их котеночек… что будет с ним?.. — Никаких плохих исходов, — снова упирается Давид. — Никаких плохих исходов, слышишь меня? И в голосе прорезаются… вот эти рычащие нотки. Он продолжает упрямо зацеловывать Лали, и поцелуи становятся такими… воинственными почти что. Казалось, как будто Давид ее сейчас сожрет, и в моменте реально аж за кончик носа прикусил, ворча: — Никаких плохих исходов. Мне страшно. Ты даже не представляешь, насколько мне сейчас страшно. Но страх идет в пизду. Страх — это хуйня, потому что… мы столько всего пережили. Ссоры, расставание, непонимание, притирки. А в глобальных планах сколько? Чего одни Гару стоили, а мы рожали… Мы пережили так много всякого, и знаешь, что? Мы ведь всегда из него выползали. Потому что мы вместе. Потому что мы друг друга любим, и знаешь, что? Наша любовь и Апокалипсис остановит, я тебе клянусь. Потому что я… Он снова затихает, прижимаясь своим лбом к ее лбу. Большие пальцы ласково гладят скулы, когда Давид так низко, но хрипло говорит: — Я тебя и у самой смерти заберу, слышишь? А Лали вдруг, несмотря на всю серьёзность момента, и сама хихикать глупенько начала. Его низкий рокот прошелся по всему ее телу легкой вибрацией, но так рассмешило ее совершенно иное: — Мы рожали… — повторяет она, так и смеясь. — Мы… рожали… Мы ведь все делаем вместе, да?.. Кажется, кто-то воспринял партнерские роды слишком буквально… И сама тоже… целует его теперь. Сладко-горько, тягуче, томительно… тоже его лицо в своих ладонях держит — благо, что щека уже зажила. — Только… что мы будем делать?.. — снова спрашивает Лали. — В смысле… если даже Данечка не знает, что со мной… — Не знает Данечка — знает кто-нибудь еще, — безапелляционно заявляет Давид. — Я верю в целительские способности Гуралов, но я не верю в их всесильность. Мы еще можем доебаться до Кицунэ, которые хотя бы предсказывают будущее, а еще сами вроде не тупые, и… У него в голове еще было миллион вариантов того, что же такого «и» он мог бы сказать, но в моменте Давид и сам теряется, не понимая… кого он, блять, успокаивает больше — себя или ее. Ведь… ситуация, по правде говоря, действительно была дерьмовая и максимально непонятная. Ни у кого не было ни малейших понятий или представлений о том, что с ней, потому что… это было не похоже ни на что. Какой-то сраный новый вирус от Пентекса?.. Но откуда, блять? Или… — Вы вчера… — вдруг спохватывается Давид. Что-то ведь… действительно изменилось именно вчера. До этого не могло, они перманентно были вместе!.. А вот вчера был тот самый день, когда Давид впервые за долгое время отпустил Лали одну, и… — Вы вчера кого-то видели? Кого-то странного? Может, кто-то подходил? Что-то делал? Должно же быть… что-то странное!.. — Я… я… я не знаю?.. — совсем озадаченно отвечает Лали, вдруг хватаясь за виски, потому что их простреливает сильной болью. — То есть, я… я не помню… я совсем ничего не помню, понимаешь?.. Голова действительно гудит и начинает болеть только сильнее каждый раз, когда Лали вообще пытается сосредоточиться на вчерашних событиях. Вот ей звонит Вика. Вот она собирается на улицу. И вот они, кажется… даже встречаются?.. Идут, идут, говорят, говорят… Лали только всполохами помнит ночные огни и обрывками их разговор. Кажется… Вика же о щенятах говорила, да?.. Она… беременна?.. Дальше — ничего. Голова начинает ныть даже где-то в затылке. Лали прижимает колени к груди, даже и не понимая… что в моменте от боли аж поскуливать начинает. Снова прижимает пальцы к вискам, давит, пытаясь утихомирить навязчивый… шепот… внутри черепной коробки… И тогда воспоминания начинают мешаться между собой, кажется, вообще… все. Лишь тусклыми кляксами Лали помнит лица своих родителей… дядю с тетей… расплывчато возникает в памяти образ Глеба, хотя она и видела-то его полчаса назад… и самое страшное… В моменте она, распахнув глаза, снова совершенно не узнает Давида. — Надо… надо позвонить… Вике… — изо всех сил пытается не терять связь с реальностью Лали. — Может… она знает… помнит… — Стой, стой, Лаль, — тормозит ее Давид, сам не сразу осознавая, почему именно. — Стой, Лаль, подожди… Его напугал, блять… ее взгляд. В моменте Давид словно снова откатился на пять месяцев назад, когда он для нее был просто каким-то львом, который должен был приехать и… сделать грязное дело, блять. Когда он был для нее, объективно говоря, никем. Когда у них еще не было их прекрасного сына, когда не было свадьбы, когда не было всех слов любви, когда не было… ничего, блять. Позвонить Вике и Коле выглядело самым логичным вариантом из всех. Если что-то произошло вчера на прогулке, значит очевидно, что что-то произошло и с Викой. Но Давид вдруг поймал себя на мысли о том, что… что… Ему пиздец как страшно услышать ответ. Если это повторилось и с Нувишкой, значит… это вирус?.. Но если… если Коля скажет ему, что… подтвердит самый главный симптом… — Лаль, — вдруг зовет ее Давид снова, сам не осознавая, что чуть сильнее сжимает ее плечи, как будто бы… собираясь заранее тормозить возможное нападение. — Лаль, родная, скажи мне, пожалуйста… как меня зовут? Это ведь такой идиотский вопрос. Да, может, со стороны, у них с Лали не было какой-то многовековой истории любви, но… У них был свой мир. У них была безграничная любовь, у них было ее прямое продолжение в лице их сына, у них… еще так много всего впереди!.. И что могло… что могло заставить Лали… что могло стереть все это из ее головы? Она же его не узнает, блять, он по глазам это понимает… она его не узнает… — Ты… — растерянно хлопает глазами она. Видно, что силится понять, что происходит, что вообще не так, пытается ответить внятно, но вместо этого… у нее в голове — звенящая пустота. — Ты… Она вглядывается в его черты лица. В серые глаза, напоминающие пасмурное небо, налившиеся свинцом грозовые тучи. В правильные, ровные черты лица. И… объективно бы ведь оценила — мужик красивый. Вот только… Кто это?.. И вот тут-то… Лали отшатывается. Вырывается из его рук одним мощным рывком, практически отпрыгивая на свободную половину кровати. Слезает с нее вовсе, и видно ведь, что… она инстинктивно старается не поворачиваться к незнакомцу спиной. И даже поза такая… пружинящая, будто… в атакующий бросок готова удариться… если понадобится. — Что вы делаете в моем доме? — тихо, испуганно шипит Лали. — Кто вы такой?.. Давид даже… не знает, блять, что сказать. Все слова исчезают разом, когда он… слышит этот тон. Видит, как она на него смотрит. На самом деле, вот так Лали не смотрела на него даже в момент первой встречи, когда он был для нее никем. А сейчас… сейчас… — Лаль, — еще пытается мягко позвать Давид, но он сам не сразу осознает, что в этот момент… вскакивает на ноги. Это чисто инстинктивное, глубинное желание — шагнуть назад… тоже не отрывая от нее глаз. — Лаль, Лалечка, это я. Давид. Мы же… Он хотел сказать, что они женаты. Напомнить про Серафима-младшего, про их прекрасного сына. Но в итоге последнее, что успевает сделать Давид — это… шагнуть за дверь, крепко прижавшись к ней спиной. Он почувствовал рывок, с которым Лали на нее бросилась. Он увидел, как опасно сузились ее глаза — она была, блять, в шаге от того, чтобы обратиться. Дверь опасно скрипит снова, но Деймур держит намертво, блять. Нельзя. Он боялся, что инстинктивно сам может обратиться, и… Дело было не только в Яве Симб, запрещающей им причинять вред своим женщинам. Дело было в том, что это была его жена! К счастью, схватить с собой телефон Давид успел. И вот он набирает номер Коли, и… ответ он получает неожиданно быстро. И сначала он не разбирает эту какофонию звуков, но… Коля рыдал. Он еще что-то бессвязно скулил о том, что Вика была беременна, а потом… по ушам долбит отвратительный вой обращенной койотихи. — Коль!!! — снова рычит Давид. — Коль, она тебя забыла?! Она обратилась, потому что тебя не узнала?! Ответом ему становится… совсем жалкий скулеж, как у щеночка подбитого… А Лали в это же время… медленно-медленно отступает от двери назад. У них в спальне ковер пушистый розовый постелен, и он окончательно скрывает и без того бесшумную поступь Бастет. И она… пятится все ближе и ближе к окну на полусогнутых, чтобы иметь в поле своего зрения дверь на случай возвращение этого незнакомого Симбы. Даже несмотря на то, что Лали не была чатро, она была хомидом, она… сейчас всецело оказалась поглощена инстинктами и… нет, чем-то… чем-то ещё… чем-то гораздо, гораздо мощнее, чем кто-либо мог из них вообще почувствовать или узнать. Они звали ее. Лали слышала богомерзкий шепот в своей голове, напоминающий гипнотизирующее змеиное шипение. Он звал ее к ней. Этот голос… этого мужчину Лали уже встречала. Она знает его голос, да. И акцент этот… как южный что ли?.. шокает, букву «г» не выговаривает полноценно… этот… этот голос зовёт ее к… К Твари. Он шепчет быстро, почти речитативом, и Лали еле сдерживается, чтобы не заскулить. Нельзя. Лев услышит. Нет-нет, надо… бежать… бежать на зов… Как удачно у них оказалось открыто окно. *** Весь день после утреннего инцидента Дзерасса старалась провести за работой: почти всегда она делала это удаленно с компьютера, этакий фриланс, который позволял ей самой выстраивать свой график. Так и сегодня она уединилась в отдельной комнате большой квартиры, которую для них сняли Лапины, надеясь хотя бы занять голову чем-то привычным и вернуть ощущение контроля. Но вместо нормальной работы единственное, о чем думала Калагкова, было произошедшее с утра. Как она могла так поступить? Эта мысль крутилась в голове снова и снова, буквально заедая, как неприятная мелодия. Она прокручивала момент с Денисом, его испуганный взгляд, то, как он попытался оправдать её и даже взять вину на себя, хотя виновата была она сама. Она его мама. Человек, который должен был защищать его. Дзера с ужасом понимала, что с ней происходит что-то неправильное, но чем больше она пыталась разобраться, тем сильнее запутывалась. Она перечитывала одно и то же задание по несколько раз, ловила себя на том, что уже минут десять смотрит в одну точку, не понимая, что вообще находится перед ней на экране. Но хуже всего было даже не это. Хуже была мысль, которая возникала снова и снова: «Кто эти люди вокруг?» От неё становилось холодно. Потому что она понимала — это не просто раздражение. Не усталость. Не плохое настроение. Когда утром к ней приходила Нино, чтобы узнать, как она себя чувствует, чтобы как всегда осторожно потрогать её плечо, спросить, не нужно ли чего-нибудь, единственное, что промелькнуло у Дзеры в голове, было: «Какие у этой незнакомки раздражающие духи». Незнакомки. Дзерасса даже мысленно содрогнулась от этого слова. Потому что это была её Ниноша. Женщина, с которой она прожила больше двадцати лет. Женщина, чей запах она знала лучше собственного. Женщина, которую она могла найти в любой комнате с закрытыми глазами. А её мозг просто отказался её узнавать. И хуже всего было то, что вместе с отсутствием узнавания приходила какая-то дикая, необъяснимая агрессия. Запах Нино буквально выводил её из себя, раздражал до такой степени, что казалось — её либо стошнит, либо она действительно сорвется и снова причинит ей вред. И ведь она даже не поняла, почему Нино вышла тогда с таким озадаченным, почти болезненным выражением лица, после её раздраженного: — Ты кто вообще? А ведь Нино это действительно коробило. Гасанова искренне не понимала, что, блять, происходит, и почему её любимая женщина — нет, её любимая кошечка — вдруг стала смотреть на неё так, будто она чужая. Дзера всегда была самым спокойным человеком из них двоих, той самой опорой, которая могла выдержать её вспыльчивость, её эмоциональность и её вечные кошачьи выходки. А теперь всё будто перевернулось. Неужели это просто акклиматизация в новом месте так сильно по ней ударила? Может, стресс после переезда? Может, усталость? Может, она просто голодная или плохо спала? Но где-то глубоко внутри Нино чувствовала — проблема была гораздо серьёзнее. Она не могла объяснить почему, но её кошачье чутьё буквально кричало, что дело не в обычном плохом настроении. И единственное, что она действительно могла сделать для любимой сейчас — это не давить, не требовать объяснений, а просто попытаться помочь ей расслабиться. Вернуть хоть немного привычного ощущения дома. Поэтому, как только Дзерасса наконец выползла из гостевой спальни, Нино не стала ждать. Она подкараулила её у кухни, как делала сотни раз раньше, когда хотела украсть у любимой немного внимания. Крепко обняла со спины, прижалась к ней всем телом, уткнулась носом в сгиб шеи и оставила мягкий поцелуй, привычно лаская её. Она ожидала услышать ворчание, может быть, шутку, может быть, привычное «Нинош, ну дай мне хотя бы кофе допить». Но произвело это совсем не тот эффект, которого она ожидала. Потому что вместо тепла, вместо привычного узнавания, в глазах Дзерассы на секунду появилось что-то совсем другое. Растерянность и раздражение. Будто к ней прикоснулся чужой человек. А Дзеру это действо совсем разозлило. Какого хуя какая-то незнакомка так близко лезет в её личное пространство? — Кто тебе разрешал меня трогать? — громко огрызается Дзера, переходя на рык, экспрессивно отталкивая от себя Нино с нечеловеческой силой, даже не отдавая себе отчет в том что это ее любимая. Ее ноздри раздуваются от тяжелого дыхания, а руки не могут найти себе места. Она выпустила когти на руках, потому что готова была защищаться. Самое страшное было даже не раздражение. Не головная боль. Не злость. Самое страшное — это то, что где-то глубоко внутри её тело узнавало эту женщину. Оно помнило её тепло, запах, прикосновения. Но сама Дзерасса смотрела на неё и не могла понять, почему чужая женщина ведет себя так, словно имеет право быть рядом. Нино даже не подумала, что может сделать что-то не так. За двадцать лет она тысячу раз подходила к Дзерассе вот так — сонной, уставшей, после тяжелого дня, после ссор, после кошачьих прогулок, когда от шерсти пахло улицей и дождем. И никогда в ответ не получала ничего кроме привычного ворчания или мягкого «Нинош, ну ты опять». Нино несколько секунд просто смотрела на неё, ожидая, что сейчас Дзера усмехнется и скажет, что пошутила. Потому что другого объяснения просто не существовало. Но ответа не последовало. Нино видела перед собой не свою кошечку, которая еще вчера смеялась, когда она кусала её за ухо в облике леопарда. Перед ней стоял зверь, который видел в ней угрозу. Зачем? Зачем эта женщина её трогает? Почему она так близко? Что ей от неё надо? Голова была тяжелой и ватной, боль пульсировала где-то за глазами, отдаваясь неприятной тошнотой, а вместе с ней поднималось что-то еще — первобытное, дикое, совершенно не похожее на привычную раздражительность. Страх. Неосознанный, животный страх перед тем, чего она не понимала. Дзерасса пыталась зацепиться за хоть какую-то мысль, найти объяснение происходящему, но в голове будто стоял густой туман. Она видела перед собой женщину, которая вела себя так, словно знала её всю жизнь, словно имела право прикасаться к ней, обнимать, называть ласковыми именами. Но почему? Почему она так уверена, что имеет на это право? И самое страшное — почему её собственное тело реагировало на эту женщину так странно? Где-то глубоко внутри звериная часть узнавала запах, голос, тепло. Но разум этого не принимал. И чем сильнее сталкивались эти две части, тем сильнее становилось раздражение. Глаза Дзерассы расширяются от собственного ужаса, когда зрачок медленно вытягивается, переставая быть человеческим. Она даже не успевает понять, что происходит, как тело само принимает решение за неё. В один миг человеческий облик сменяется звериным. Но это не та спокойная кошка, которая любила растягиваться рядом с Нино на диване, не та, которая могла часами позволять любимой чесать себя за ушами и мурлыкать от удовольствия. Это был зверь, загнанный в угол. Зверь, который не понимал, почему чужой оказался так близко. Кровь ударяет в голову, все звуки становятся резче, запахи — сильнее, а мир сужается до одной единственной цели. Убрать угрозу. Чужая. Опасная. Дзера не слышит её имени, не вспоминает её лица, не помнит двадцати лет вместе. Только чувствует чужое присутствие рядом. С низким, тяжелым рыком Дзерасса резко бросается вперед, скорее пытаясь оттолкнуть, прогнать, заставить отступить, чем действительно причинить вред. Но в животном состоянии даже предупреждение становится опасным. Её лапа взмывает вверх, когти блестят в свете кухни, и Нино в последний момент успевает отшатнуться. Нино даже не успела ничего сказать. В человеческом облике она бы, скорее всего, попыталась достучаться до неё, схватить за плечи, заставить посмотреть на себя и вспомнить, кто перед ней стоит, потому что это была Дзера — её Дзера, женщина, с которой она прожила больше двадцати лет, с которой прошла через столько всего, что уже невозможно было представить жизнь отдельно друг от друга. Но сейчас перед ней был не человек, который временно потерял контроль, а зверь, который перестал видеть в ней близкого. И от этого становилось по-настоящему страшно, потому что Нино прекрасно знала разницу между обычной агрессией своей жены и этим чужим, пустым взглядом хищника, который воспринимал её не как любимую женщину, а как угрозу. Рык Дзерассы стал громче, тело напряглось, и уже в следующую секунду она бросилась вперед. Она двигалась совершенно иначе, чем обычно — не было ни привычной игривости, ни осторожности, ни того кошачьего кокетства, которое они обе так любили в своих звериных обликах. Это был настоящий бросок хищника, который защищал свою территорию от чужака. Нино успела отшатнуться в сторону, но не настолько быстро, чтобы полностью избежать удара. Лапы скользнули по полу, когти вспороли поверхность, а следом черная леопардесса получила первый болезненный удар, заставивший её окончательно понять, что это уже не просто странная реакция и не очередной срыв. Дзерасса не видела перед собой Нино, женщину, которая каждое утро целовала её в щеку, которая знала все её привычки, которая могла одним прикосновением успокоить даже тогда, когда весь мир казался слишком шумным и раздражающим. Она видела только чужое существо, которое нарушило её пространство, приблизилось слишком близко и теперь должно было быть отогнано. Нино сначала пыталась только защищаться, инстинктивно уходя от ударов и не желая причинять ей ответный вред, но с каждым новым рывком Дзеры внутри неё росло что-то гораздо более сильное, чем просто страх. Это была обида, смешанная с ужасом и злостью. Она могла понять болезнь, могла понять, что любимой плохо, могла понять, что она не контролирует свои эмоции, но принять то, что эта самая любимая женщина смотрит на неё как на врага, было почти невозможно. Когда когти Дзерассы снова мелькнули в воздухе, Нино не успела полностью увернуться. Острые края прошлись по морде, оставляя глубокие царапины, и на черной шерсти мгновенно появилась кровь. На несколько секунд она просто застыла, не из-за боли, а из-за самого факта произошедшего. Та самая женщина, которая когда-то могла часами вылизывать её шерсть в кошачьем облике, которая раздраженно ворчала, когда Нино приходила домой с маленькими царапинами, сейчас сама оставила эти следы на её лице. И что-то внутри Гасановой сорвалось. Следующий бросок был уже её. Она рванулась вперед с такой силой, что Дзерасса не успела правильно среагировать. Более тяжелая леопардесса врезалась в неё всем корпусом, сбивая с лап, и в следующую секунду уже прижимала её к полу. Их когти цеплялись за поверхность, шерсть вздыбилась, рычание смешивалось с тяжелым дыханием, а вся квартира наполнилась звуками настоящей звериной схватки. Нино нависла сверху, удерживая её лапами, и из её груди вырвался такой низкий, яростный рык, что, казалось, его действительно могли услышать соседи. Это был не просто звук злости — в нем смешались страх, боль и отчаяние от того, что она не могла достучаться до человека, которого любила больше всего. Даже сама Нино чувствовала, как этот звук вибрирует внутри неё, как дрожит собственное тело от напряжения. Она смотрела прямо в глаза Дзерассы и пыталась найти там хоть что-то знакомое. Хоть маленький проблеск узнавания. Хоть намек на ту самую женщину, которая еще вчера смеялась рядом с ней в Тагаирме. И именно в этот момент, когда вес знакомого тела прижимает её к полу, когда до сознания наконец пробивается запах, который она знала больше двадцати лет, когда вместо ощущения угрозы до неё вдруг доходит что это не чужак, не враг и не незваный гость, а её Нино, что-то внутри Дзерассы будто ломается. Ярость, которая до этого сжигала всё вокруг, резко отступает, словно кто-то выдернул из неё этот животный инстинкт. В голове становится неожиданно пусто, а потом одновременно слишком громко: собственное тяжелое дыхание, бешеный стук сердца, хриплый рык любимой над ней. Она смотрит в знакомые глаза леопардессы и не понимает. Не понимает, почему Нино смотрит на неё так, будто боится. Не понимает, почему у неё самой лапы впиваются в пол, почему в воздухе стоит запах страха и почему этот страх исходит от человека, которого она всю жизнь защищала. И самое страшное — она ничего не помнит. Последнее, что сохранилось в голове — это раздражение, тяжесть в висках и чужие руки, которые её обнимают. А дальше словно кто-то вырезал кусок времени. Калагкова не помнила ни обращения, ни нападения, ни того, как её когти прошлись по любимому лицу. Только сейчас она видела последствия. Видела, что Нино всё ещё рычит на неё, прижимая её к полу не потому, что хочет причинить боль, а потому что больше не доверяет ей в этот момент. И от этого осознания Дзерассу пробирает холодом сильнее, чем от любой драки. Она ведь никогда не боялась своей звериной стороны. Никогда. Наоборот — она всегда принимала её, любила свою природу, любила ощущение силы, шерсть под пальцами, возможность просто стать собой без человеческих условностей. Но сейчас впервые за всю жизнь она смотрела на собственного зверя как на что-то опасное. Как на что-то, что может уничтожить самое дорогое. Из груди вырывается тихий, почти жалобный звук, уже не рычание, а скорее растерянный вздох. И тело реагирует раньше, чем она успевает подумать: шерсть исчезает, лапы вновь становятся руками, вытянутая морда возвращается к человеческому лицу. Обращение происходит слишком резко, почти болезненно. Одежда, которая не выдержала превращения, валяется где-то позади, оставляя её совершенно беззащитной перед человеком, которого она только что пыталась атаковать. — Нинош… стой… — голос Дзера дрожит так сильно, что она сама его едва узнаёт. Она поднимает руки, будто пытается показать, что больше не собирается нападать. — Прости… пожалуйста, прости меня… Но Нино ещё несколько секунд остаётся в облике леопарда. Её уши прижаты, шерсть поднята дыбом, а из горла продолжает идти низкое предупреждающее рычание. Это уже не злость — это инстинктивная реакция животного, которое только что столкнулось с нападением от того, кому доверяло больше всех. А потом она тоже возвращается в человеческий облик. И вот тогда весь накопившийся страх превращается в ярость. — Ты что творишь, блять?! — голос Нино срывается, и она даже не пытается скрыть дрожь в нём. — Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сделала?! Она не замечает ни собственного нагого состояния, ни того, что её голос слышно, наверное, на весь этаж. Ей сейчас абсолютно плевать на всё это. Потому что дело было не в царапинах — они исчезнут через минуту. Не в боли — она привыкла к боли за всю свою жизнь. Дело было в другом. Её любимая женщина посмотрела на неё как на врага. И это было страшнее любой раны. — Я… я не понимаю, Нинош… — выдыхает Дзера, и в её голосе столько искреннего ужаса, что на секунду хочется ей поверить. Но Нино слишком напугана, слишком ошеломлена, чтобы сейчас услышать. — Так пойми, блять! — резко отвечает она, стискивая зубы. — Разберись, что с тобой происходит! Она отворачивается, потому что ещё секунда — и она либо снова сорвётся, либо просто расплачется прямо перед ней, а ни того, ни другого она сейчас не хочет. Нино уходит в комнату, хлопнув дверью, и только тогда Дзера остаётся одна. Она сидит посреди кухни, всё ещё не до конца понимая, что произошло, и смотрит на свои руки. На те самые руки, которыми она утром случайно ранила сына, сейчас напала на Нино. И впервые за всё время Калагкова чувствует не злость, не раздражение, не усталость, а настоящий страх. Потому что она больше не уверена, что может доверять самой себе. *** Всю дорогу до снятого дома Серафим-младший тихо пищал… явно плача. Старший Серафим, которому, разумеется, было далеко не до обучения вождению, с переднего сидения старался развлекать, как умел, сказки рассказывал, на ходу сочиняя, игрушками бренчал. Хотел взять на руки, но малыш уперся всеми лапами. Не хотел он никого. Он к маме и папе хотел… Снятый Глебом дом был совсем рядом с лесом. Внутри — красиво, светло, все дела, даже анималистические мотивы прослеживались, но это все… чисто фон. Важнее был совсем несчастный ребенок, просто… упавший на пушистый ковер у камина, обвивший себя хвостом и тихо хнычащий. Сначала Герман пытался носить ему игрушки, но Серафим-младший не отреагировал ни на один мячик, ни даже на мышку. Озадаченный грифон по пятам ходил за своими папками, клекоча, пытаясь понять, что происходит, но Серафим… не смог ему объяснить. У него просто не было ответов. И тогда малой просто… Он лег рядом со своим названным братом, накрыл его своим крылом, заметно выросшим в размахе, уткнулся клювиком ему в шею и затих. Они лежали так долго, словно разом повзрослев, а потом просто… засопели вдруг. Уснули. У Серафима было… так паршиво внутри от этой картины. Он притащил плед, закутал обоих мелких, решая не беспокоить их… а потом поднимает глаза на подошедшего Глеба, выдыхая: — Знаешь, я… я даже не понял, в какой момент Герман так вырос… — Он большой молодец, — тихо, чтобы не разбудить малышню, соглашается Голубин. — Смотри, какой прям… заботливый и очень нежный. И сам обнимает Кайнова, утягивая за собой к дивану, чтобы и самому на него плюхнуться, и Коракса практически на себя завалить. Его пальцы привычно зарываются в вороньи кудри, потому что это, на самом деле, Глеба пиздец как успокаивало, а он был… весьма на взводе сейчас. — Я… это… — чуть хмурится он, шепча. — Я пиздец переживаю. Лалька никогда себя так не вела. Нет, у нее случались депрессии, например, раньше, но… она же никогда не была агрессивной. Она ненавидела ходить на охоту на Амазонке. Она майских жуков боится. И чтобы напасть на своего ненаглядного Симбу… я не понимаю ни черта, бля… От тревоги даже ребра сводило. Глеб жмурится на мгновение, притягивая Серафима к себе ещё ближе. И тогда продолжает на выдохе: — Нет, блять… мы ещё обязаны все вместе в Бразилию сгонять. В джунглях настоящих пожить. И… блять, как только все закончится, и моя сестра придет в себя, я хочу… свадьбу нашу. Я завтра же позвоню в «Седьмое Небо», чтобы забронировать зал… и сделаем тех подвисных светящихся птичек, которых ты хотел, помнишь?.. Все вообще сделаем, как ты захочешь только… Серафим аж приподнимается резко. Глазами хлопает, осознавая медленно, и тогда так… совсем поплыв, спрашивает: — Ты… ты помнишь?.. И аж… дыхание перехватило. Глупенькие птички. Обязательно причем… теплым таким светом, желтым. Серафиму такие лампочки всегда напоминали глаза Глеба, когда он обращался. А еще хотелось… он так и не определился, лесное что-то, пожалуй?.. В смысле, чтобы аж прохладно было, какие-нибудь еловые лапы, а потом сразу ебануть в настоящие тропики. — Блин, я не помню, рассказывал ли, но… возможно, мне придется самому себя ощипать, чтобы был охуенный пиджак, — глупенько продолжает Серафим, устраиваясь обратно и вырисовывая что-то на груди Глеба. Птичек вот… — Не знаю, во что мы будем одевать тебя, но я еще придумаю… А еще, а еще… И тут же резко осекается. С губ срывается вздох самого настоящего страдальца среди всех Фера, когда Серафим говорит: — Блин, ну мы же там еще не науатлились на своем науатле… Понял, да?.. Я слово помню!.. Говорить о чем-то таком… понятном, простом, вполне себе планируемом, сейчас ощущалось гораздо проще. Но при этом за ребрами невольно поселилась та самая гадкая тревога, которая… Они вот свадьбу хотели и планировали, да. А если придется… похороны?.. И Глеб тоже думал о… подобном исходе. В какой-то степени он даже чувствовал себя виноватым за то, что сейчас вообще может чему-то радоваться, когда с его сестрой происходит… да нихуя не понятно, что с ней происходит, блять. И как бы это ни звучало даже в голове эгоистично и жестоко… он бы пережил потерю кого-то из друзей, например. Но точно не двоих самых важных Фера в своей жизни — своего жениха и своей последней живой родственницы. Он так долго жил именно заботой о сестре, что… Да. Сейчас все иначе. У него есть Серафим, есть Герман. Но это не отменяет страха за… всю семью. Вдруг Глеб ловит себя на мысли, что так бы переживал не только за Лали и Симу-младшего, но и за Давида. Да, он сам предлагал с утра уехать, но… не смог бы ведь, если бы Лали не попросила увезти детей. А ради… чего их пришлось увезти?.. А если… это действительно была их… последняя встреча?.. Глеб ведь… совсем нихуя не оптимист. Никогда им не был. На него не действуют никакие «все будет хорошо». Но он понимает, что вот сейчас… на нем реальная ответственность. С ним Серафим, с которым он действительно, блять, планирует полное любви и счастья будущее. Они оба это заслужили… после всего, что было. Пентекс, бешенство, это глупое расставание, сука… и еще с ними сейчас дети. Ни в чем ни виноватые малыши, один из которых может… потерять мать?.. — Тебя мы точно ощипывать не будем, — мягко смеется Голубин. — Жаль даже, что Виола фсе… можно было бы ее. Но будет и у тебя самый красивый пиджак с перьями, и мне подберем, чтобы, ну… сочеталось. Это, в конце концов, будет самая необычная свадьба среди Фера. Надо соответствовать, да? И Амазонка, и так далее по списку… все будет. А у тебя, может, м-м… есть ещё предпочтения? Ну, как ты все это видишь. Свадьбу нашу? Но тут… его обрывают. И обрывает далеко не кто-то из присутствующих… нет — всё четверо, даже малыши, буквально подпрыгивают на месте, услышав… волчий вой. Где-то в лесу… надрывно выл словно… раненый волчонок?.. Серафим вдруг аж садится. Голову поворачивает в сторону, откуда, предположительно, шел звук, и… Как будто даже флэшбеки накатили, блять. Кораксы всегда были дружны с Гару. И он тоже, было дело, играл с маленькими волчатами, когда еще даже толком летать не умел, а они балдели от того, что он даже просто прыгает выше них. Ну… Пока они не сожрали его родителей, собственно. — Это… Гару, — с какой-то предательской озадаченностью протягивает Серафим. Не со страхом, а вот именно… с озадаченностью, блять. — Молодой Гару… И он воет, что его свои потрепали… и что ему… больно… Он еще… помнил волчьи песни. Смутно, на самом деле, потому что это были фантомные воспоминания детства, но… Раньше их слушать было прикольно. Бывало, что мелкие волчата разжевывали, что значит тот или иной звук, и Серафим со временем начал понимать, что в их вой может быть вложена целая история. Чуть поменяй интонацию или протяженность — и все, это уже совсем другая песня. Красивая… И очень часто — грустная. Последняя встреча с волком для Серафима закончилась… не самым приятным образом, блять. Как будто бы фантомно заныли все те кости, которые в обращении становятся крыльями, и он невольно ежится, вспоминая, как пытался, блять, спасти Лали, даже если ценой собственной жизни. Но… Когда вой вдруг затихает, Серафим как-то невольно ежится. И сам не понимает, что вдруг спрашивает: — А можно… я посмотрю?.. Чесслово, одно крыло здесь, другое — там… — Нет! — аж рыкает Глеб, подрываясь на ноги и будя детей окончательно. — К Гару я тебя ни на шаг не подпущу. Это может ловушка! Тоже ведь понял, что… это точно не чья-то собачка заблудшая воет. И не простой волк. Будь он сейчас в обращении, у него бы шерсть дыбом встала просто… От близости к этому Фера. К этому… не человеку. Зверю. Единственным исключением за все это время стал Максон. Ему, борющемуся с ними бок о бок против бешеных волков, удалось завоевать полное доверие, да. Но остальные… да, в их отношении Глеб был настоящим расистом. Они убили родителей Лали — тех самых фера, что были ему ближе и дороже родного отца. И один из них… Один из них был повинен в его собственной… практически смерти. В бешенстве. И… кто знает, что именно сейчас происходит с его сестрой, блять?.. Вдруг… это все — не совпадение?.. — Ты останешься с мелкими, — снова безапелляционно рычит аж беснующийся Глеб. — И вы втроем спрячетесь в самом дальнем уголке этого ебанного дома. А я… я пойду смотреть. И… практически вылетает из дома, на ходу стаскивая с себя шмотки, чтобы бросить их на террасе и… сразу обратиться. Серебристая шерсть белого ягуара блестит в лунном свете. Под лапами чувствуется сырая осенняя земля. Но нюх… Дар Бастет позволяет почувствовать волка. Даже… действительно почти волчонка — Глеб даже чувствует, что это подросток. Лет семнадцать-восемнадцать, не больше. Параллельно он пытается оценить обстановку — есть ли рядом стая. Но… вместо этого он чувствует лишь кровавый след, тянущийся с севера. Волк полз сюда долго. Раненый. И вскоре… когда тот снова собирался завыть, тщетно надеясь на помощь, ягуар его находит. Действительно юный Гару лежит на куче гнилых осенних листьев. Волк шоколадного окраса, в темноте кажущийся почти черным — только на лунном свету и видно рыжевато-коричневые блики. Он жалобно скулит. Конечно же… он понимает сразу, что не случайно, конечно же, блять, целый дикий кот оказался в подмосковском лесу — по запаху ещё почувствовал приближающегося Фера. И его умоляющий взгляд обращается к ягуару… но тот в ответ только скалится, утробно рыча. Следов бешенства Глеб не чувствует. Но… это Гару, блять. Гару, сука. Челюсти Балама все ещё остаются самыми мощными среди всех кошачьих. И если он сейчас надавит на волчий хребет даже совсем слегка… он с хрустом переломится за мгновение… Его отвлекает карканье и громкие хлопки крыльев. Большой ворон приземляется четко между ними, раскрыв крылья. Он явно ни капельки не боялся ягуара, а скорее… каркнул-то как будто и недовольно даже. Потому что он все еще Коракс, каким бы жалким периодически не был. Потому что у него все еще оставались его Дары, и ничего не говорило ему об опасности. Потому что он же, блять, слышал в этом вое только совершенно сокрушенную, искреннюю мольбу о помощи, и… Сонный Серафим-младший вообще ничего не понял. А Герман так по-взрослому оттеснил его крылышком в сторону сооруженного из пледа кокона, что Серафим сам чуть не всплакнул, блять. Дети абсолютно точно были в безопасности. Серафим чувствовал опасность сегодня от Лали. Сейчас — вообще, блять, ничего. И, может, он ебнутый совершенно, но сейчас он… к Глебу спиной поворачивается, оглядываясь на подбитого волчонка. Птичья голова склоняется набок, и даже Серафим мог с уверенностью сказать, что вот эти раны выглядели… очень не очень… В волчьих глазах, почти закатившихся от боли, из которых так по-человечески текли слезы… зажигается огонек надежды. Гару, жалобно скуля, даже пытается подняться на худенькие лапки, чтобы… под крыло Коракса прихромать. Он никогда не знал ни одного представителя врановых, но был наслышан от своей стаи, что они… раньше помогали. Ровно до того момента, пока Гару сами… не решили всех фера, блять, истребить. А Глеб… снова скалится. Не на Серафима, а на… мелкого этого. Обнажаются длинные ягуарьи клыки, раздается утробный рык… недоумевающий. Даже… ревностный?.. Все указывает на то, что… будь воля Балама — он бы перекусит волчью черепушку. Чтоб никто здесь, блять, не мучился. Но… его раны вряд ли были смертельными. Это была одна из классических волчьих схем — нападать толпой, грызть, чтобы потом жертва умерла сама. Так стая, напавшая на них, убила Русика, последнего представителя Аписов в Москве, так растерзали Федю, бесславно сгинувшего в канализации… Так, на самом деле, расправлялись и со слабыми, и просто с неугодными. Тех, кого стая отвергала. И, возможно, что этого волчонка посчитали настолько слабым, что даже не гнали его следом, решив, что он умрет сам. Волки никогда не охотятся тихо. И Серафим… ладно, наверное, ебанулся, да?.. Но ему просто… жалко, блять, малого было. И сейчас он… обращается. Зарывается пальцами в пушистую, слипшуюся от крови шерсть, стараясь не задевать раны, нанесенные когтями и зубами вчерашней, блять, семьи. Вроде, не зараженный. По крайней мере, ну… Глеб бы среагировал, как минимум. Да и сам бы малой скорее попытался бы уже оттяпать руку Серафиму, даже несмотря на то, что его потрепали. Воспоминания о том, как проходит бешенство, были еще слишком живыми. — Все хорошо будет, — глупенько обещает Серафим, продолжая гладить судорожно вздымающийся бок, даже несмотря на то, что руки все были в крови. Пальцы поднимаются выше, гладя уже между ушей… — Все хорошо. Нихуя. Предположительно, за внезапный приступ сентиментальности тебя сейчас сожрет собственный жених. Но сейчас Серафим очень робко смотрит на Глеба, еще более глупенько прося: — Поможешь, пожалуйста?.. Но ягуар с рыком отворачивается. Если бы Глеб был сейчас в человеческой форме, можно было бы услышать, как он яростно матерится, блять. Потому что… ладно, Германа он принял. Полюбил даже. Искренне. Но чей-то, блять… Гару?.. Гару, от которых страдают все фера, словно «Пентекса» им мало?!.. И его, блять, уже… порядком достало это вечное «давай всем спасем, пожалуйста-пожалуйста!». Потому что Глеб признавал только собственную семью. И сейчас… их семья была действительно под угрозой. Не было ясно, выживет ли его, блять, сестра, а Серафим решил хлопотать над каким-то волком?.. Балам скрывается в ночи. Он выбирает то, что считает правильным — он собирается позаботиться о сыне и племяннике, которые остались одни. А Серафим… Серафим, блять, серьезно сейчас наглаживал другого мужика? При нем, сука. Кажется, все начали забывать, кто из Бастет является самым яростным племенем… А тут, в лесу… волк обращается тоже. Сжимается тут же в позу эмбриона, продолжая скулить даже в человеческом обличии… которым оказался юный красивый парень. Правильные черты лица, длинные темные волосы почти до плеч, черные, как ночь, глаза… и такой несчастный вид. У него остались укусы и следы от когтей почти по всему телу. Ничего такого, с чем не справится регенерация, но… больно же… — С… с-спасибо… — всхлипывает он. — Спасибо, я… я… И тут же жмурится. На парня находила истерика. — Все хорошо, — глупенько повторяет Серафим… и сам-то даже не понял, что руку так и не убрал. — Тебя никто не сожрет… Ты ж вон, ты сколько так полз-то?.. Тебе, блять, знаешь… тебе медальку надо дать за самого упорного и живучего представителя Фера… — И не пошутить все равно не может: — Шоколадную. Пытался, блять, хоть как-то… отвлечь от боли. Вроде ничего шибко серьезного-то и нет, ну, кишки не вываливаются, крови много, потому что ран много, но они и не глубокие, и… По-хорошему, покормить, спать уложить — к утру у тебя уже здоровый волчонок. Но нет же, блять… Нет, Серафим понимал, да. Сука, ну все их столкновения с Гару были весьма… сомнительными. Но тут же, блять, ну… волчонок, который просто очень просил помощи, а Серафим как-то… не умел, наверное, в беде бросать, или… Блять, ну все же было под контролем!.. А еще Макс, Давид — они все учили тому, что не всегда вид тебя как-то определяет, или… Или Серафим просто очень старался найти оправдание своей импульсивности, ага. А может, это был зов предков, блять. Вороны же всегда были ближе всего с волками. И… Пизда, короче, бля. — Хочешь, в птичку обратно перекинусь? — продолжает… хотя бы стараться говорить как можно мягче Серафим. Как будто он реально уверен в том, что все в порядке и что все будет хорошо. Подумаешь, что они сейчас вдвоем посреди леса, а ему как будто надо было вымаливать прощения лететь, но… не мог он… бросить, блять… — Я теплый, грейся… Я это… Серафим, кстати… А может, внутри взыграло то, что аж двадцать лет назад его, такого же потрепанного, тоже… никто не бросил. А могли бы и хуй забить… — И… Илья… — кое-как представляется Гару. — М-меня… з-зовут Илья… Зуб на зуб действительно не попадает — в лесу холодно, и сейчас даже терморегуляция из-за полученных ранений страдает. Да, его бы укутать, накормить, дать поспать… и регенерация сделает свое дело. И Илья… испытав настоящее облегчение, вдруг… на Серафима и наваливается, утыкаясь носом ему в шею и все всхлипывая и всхлипывая… просто потому что… кому-то оказалось не все равно, блять. Стая Ильи была такой вот… типичной закрытой общиной. Они жили в Ярославской области, в лесах, и хранили знаний больше, чем многие другие Гару. Например… вот этот вот странный потусторонний душок, который сейчас исходил от его нового знакомого. Но ведь, блять… его стая учила его никому не доверять. Даже другим волкам. И вот потом… они же потрепали его, стоило им узнать о приближающимся бешенстве, и когда Илья предложил… обратиться за помощью к московским фера. Сначала убили его родителей, как изменников, а затем… погнали и щенка. Стая была настолько на взводе, что… они не могли верить никому. Почти секта, блять. А этот Коракс… Коракс помог ему. Отбил, блять, у настоящего ягуара. И сейчас… кое-как успокоившись, Илья шмыгает забитым носом, и тогда обоняние снова улавливает… это. — Ты… ты контактировал с Фомором?.. — с ужасом округляет заплаканные глаза он. Серафим… вообще нихуя не понял, блять. Вроде как, ему почти тридцать человеческих лет, блять, но… Он абсолютно точно слышал это слово впервые. Он, блять, который собирал всю информацию, которую только можно, даже если это было что-то всратое, типа, условно говоря, сколько сантиметров у Давида хуй. И сейчас первой реакцией было… просто коснуться его лба ладонью. Вот это Серафим подсмотрел у людей, и в душе не ебал, как так можно было понять температуру, но ничего странного не почувствовал. В итоге он просто убирает волосы от покрытого холодной болезненной испариной лба, переспрашивая: — С кем?.. Типа… это вообще, блять, кто?.. У него не было даже ни малейших представлений о том, кого волчонок мог окрестить таким странным словом, пока… Пока Серафим не понимает, что самый странный человек, с которым он сегодня контактировал — это Лали. Лали, которая вела себя… очень, блять, странно… Фомор?.. — Э-э-эй, — прямо совсем глупенько продолжает Серафим, пока ладонь опускается по волчьей спине, очень стараясь не задеть ни одну из ран. — Слушай, Илюш, я ща чет придумаю, потому что, ну, я пиздеть не буду, я не горю желанием ночевать в лесу, да и тебе как бы не надо, все дела, но… Расскажешь мне пока, че это за хуйня неведомая?.. Фоморы эти… Если сможешь, короче, ты не перегружайся!.. Он че, блять… не только сейчас подобрал истерзанного волчонка… но и как бы… выполнил свое прямое Кораксовское предназначение и организовал им информацию?.. *** Нино вылетела из квартиры так быстро, будто если задержится там еще хоть минуту, стены начнут давить на неё со всех сторон. Дверь за спиной хлопнула, а она даже не обернулась, продолжая спускаться по лестнице и чувствуя, как внутри всё ещё ходит неприятная дрожь, которую никак не удавалось заглушить злостью. Она была зла на Дзерассу, на себя и особенно на собственное тело, которое до сих пор помнило чужие когти, рычание и тот совершенно дикий взгляд, в котором несколько минут назад не осталось ничего от женщины, которую Нино любила больше всех. Самое страшное было даже не в царапинах — они уже затянулись, — а в ощущении, что на неё напал кто-то чужой. Багирское нутро отказывалось принимать случившееся: нападение близкого человека воспринималось не как обычная ссора, а как нарушение чего-то гораздо более фундаментального. На улице стало немного легче. Здесь было пространство, воздух и куча посторонних запахов, которыми можно было забить голову. Нино нарочно шла быстрее обычного, глубоко вдыхала и пыталась заставить себя замечать машины, прохожих, вывески, запах свежей выпечки от ближайшей кофейни, лишь бы не возвращаться мыслями к тому моменту. Но стоило расслабиться, как перед глазами снова появлялась леопардесса, бросившаяся на неё с оскалом. Нино раздраженно тряхнула головой. Она ведь понимала, что это была Дзера, её Дзера, та самая женщина, которая больше двадцати лет спала рядом с ней и знала её лучше всех. И именно поэтому произошедшее пугало особенно сильно. Она сама не заметила, как вышла к Тагаирму, и уже почти решила зайти внутрь, когда впереди увидела знакомую фигуру. Высокий, безупречно одетый мужчина как раз выходил из здания, и Нино узнала его почти сразу. Константин. Тот самый Хан, который еще вчера успел заинтересовать её и одновременно довести Дзерассу до состояния готовой вцепиться ему в горло. Нино остановилась, несколько секунд просто смотрела на него, а потом устало провела ладонью по волосам. На фоне собственного расшатанного состояния спокойная, тяжелая энергия тигра ощущалась особенно отчетливо, и от этого почему-то становилось немного легче. — Здравствуйте, Константин, — наконец произнесла Нино с усталой усмешкой. — Кажется, Москва решила сегодня окончательно не давать мне спокойно пожить. Лицо Константина немедленно принимает очень участливый вид. Он… наверное, было бы глупостью скрывать, что и сегодня он искал встречи с этой очаровательной Багирой. Однако стены Тагаирма не порадовали его ничем, кроме запаха кошачьей мяты, и Константин уже покидал эти стены, но… — Здравствуйте, Нино, — улыбается он уголками губ ей и… в ту же секунду касается плеча в поддерживающем жесте. — Что произошло? Кто решил нарушить ваш покой? Если нужно, то я могу… Разумеется, он хотел сказать, что может разобраться с ее обидчиком, как настоящий самец и Хан, но… В этот момент чуткие к запахам даже в человеческом обличии ноздри улавливают среди тех нот, что Гецати успел распознать в их первую встречу, слишком знакомый всем Фера металлический запах, отдающий солью на языке. И даже… два. В моменте глаза Хана опасно вспыхивают, потому что главным секретом тигров было то, что они не могут устоять перед плотью маленьких детей, а для матерей их дети в любом возрасте — малыши, но… Сейчас Костя давит в себе свой оборотничий инстинкт. Ведь он человек. Человек, который искренне хотел бы помочь столь приглянувшейся ему и полюбившейся его сердцу даме. — Кто на вас напал? — вопрошает Константин, и в голосе прорезаются опасные рычащие нотки. — Кто это сделал? Нино признала про себя, что участливость Константина сейчас льстила ей как ничто другое. После того, как самый близкий человек вдруг превратился в кого-то почти чужого и заставил её собственное животное нутро насторожиться, неожиданно хотелось просто почувствовать рядом чьё-то спокойствие, убедиться, что мир всё ещё не развалился окончательно. При этом рассказывать малознакомому Хану о произошедшем Гасанова поначалу совершенно не собиралась. Она вообще не любила жаловаться и предпочитала пережёвывать свои проблемы самостоятельно, а вся эта человеческая привычка постоянно проговаривать чувства казалась ей чем-то избыточным: животные инстинкты понятны и прямолинейны, с ними всё просто, тогда как человеческие эмоции только усложняют то, что и без них вполне можно было решить. Вот только сегодня именно эти эмоции брали верх, и Нино никак не могла заставить себя перестать переживать. В ответ на вопрос Константина Нино почти автоматически качнула головой, тут же пытаясь спрятать всё за привычной лёгкостью. — Нет-нет, всё нормально… Ничего такого не происходило! Слова прозвучали слишком быстро, и сама Нино прекрасно поняла, что ответила скорее по привычке, чем потому, что действительно верила в собственные слова. Она несколько секунд молчала, опустив взгляд, чувствуя, как внутри снова неприятно сжимается всё то, что она пыталась оставить в квартире вместе с Дзерассой. Ей совершенно не хотелось рассказывать об этом чужому человеку, но одновременно с этим всё сильнее хотелось хотя бы кому-нибудь объяснить, что произошло, потому что держать произошедшее в себе становилось невыносимо. Нино тяжело выдохнула, немного помялась, а затем всё-таки подняла взгляд на собеседника. Ну а что теперь скрывать? Всё равно уже было понятно, что с ней что-то не так. — Ладно… Просто у нас сегодня с Дзерой немного странный день. Стоило ей произнести имя любимой, как прежняя лёгкость с лица практически исчезла, а голос стал заметно тише и тревожнее. Нино ненадолго замолчала, словно сама собиралась с мыслями, после чего всё-таки решилась рассказать больше. — Моя спутница… Дзерасса, она с утра сама не своя. Напала на нашего сына, поцарапала его, а вот сейчас, незадолго до нашей с вами встречи, перекинулась в леопарда и напала уже на меня. Я не знаю, что с ней происходит и совершенно не понимаю, чем ей помочь. Последние слова Нино произнесла почти беспомощно, чего за ней вообще было нечасто увидеть. Она сама будто немного смутилась собственной откровенности, но руку, лежавшую поверх ладони Константина на её плече, почему-то не убрала. Наоборот, пальцы мягко сжали его ладонь, словно тело само нашло в этом простом жесте необходимую сейчас опору. Нино всё ещё думала только о Дзерассе и о том, что могло случиться с её любимой, однако рядом с этим незнакомым Ханом впервые за всё утро позволила себе хотя бы немного перестать держаться самостоятельно. — Что? — удивленно переспрашивает Константин. — Нино… Конечно, регенерация Фера была воистину феноменальной, но он все равно не может не позволить себе быстро осмотреть ее, удостоверяясь, что хотя бы видимых повреждений нет. Многое, разумеется, было скрыто под одеждой, но… Нет. Костя заглядывает и ей в глаза, словно пытаясь что-то найти, и когда Нино смотрит на него с недоумением… — Бешенство, созданное Пентексом, развивается стремительно, — говорит Гецати, стараясь не убирать из голоса привычную мягкость, но при этом не лишая себя честности, какой бы жесткой она не была. — Зараженные Фера действительно перестают узнавать своих близких, могут нападать на них как в человеческом облике, так и в зверином обличии, пока окончательно не теряют душу. Тем более, что по срокам все как будто бы… совпадало идеально? Они оказались в Москве не так давно, но если предположить, что в ходе побега от Гару Дзерассу даже немного оцарапали, это уже могло стать катализатором начинающей развиваться болезни. Хотя, пожалуй, Костя соврал бы, если бы сказал, что формулировка «нашего сына» не зацепила его снова. И все же… — Нино, это очень опасно, — снова продолжает Константин. — Нужно… нужно скорее забрать вашего сына. Это может закончиться катастрофой. Они остались вдвоем сейчас? — Вы думаете, это бешенство? — с недоумением уточняет Нино, а потом вновь обретает привычные собранные нотки, будто сама попытка рассуждать рационально помогает ей не дать панике окончательно захватить голову. — Нет. Такого быть не может, я бы… я бы заметила это! Бешенство, созданное Пентексом, было последним, чего Нино хотелось бы для своей Дзеры. От одной этой мысли внутри неприятно холодело, а память тут же услужливо подкидывала картины тех бешеных Гару, от которых они бежали из Осетии. Гасанова судорожно перебирала в голове последние дни, пытаясь вспомнить, не могла ли Дзера где-нибудь порезаться, получить укус или другую травму, которую они попросту не заметили. А если это действительно оно? Можно ли её вылечить? А если нет? Нино до сих пор слишком хорошо помнила, чем заканчивались встречи с заражёнными Гару как для их товарищей так и для самих волков, и от одной мысли, что на месте этих погибших волков теперь могла оказаться её собственная любимая женщина, становилось физически дурно. И Денис… — Да они вместе дома остались… — тихо произносит Нино, и только тогда окончательно понимает, насколько опрометчиво было вообще уходить из квартиры. Мысль о том, что Дзера сейчас находится там одна с Денисом, мгновенно заставляет её собраться. Нино даже не успевает толком объяснить себе, зачем именно ей нужен Константин, просто хватает его за руку и уже готова буквально потащить за собой обратно. Это было не столько признанием собственной беспомощности, сколько инстинктивным пониманием: если происходящее действительно связано с бешенством, помощь Хана может оказаться необходимой, и терять время сейчас нельзя. — Нам нужно срочно вернуться. — Вы живете рядом? — торопливо спрашивает Константин, пока они едва ли не бегут в неизвестном для него направлении. Ответа Гецати, конечно же, не получает, но он не собирается бросать Нино одну в такой ситуации. Бешенство… стало причиной гибели многих. Обычно, когда о нем уже узнавали, было слишком поздно — зараженных оставалось только… добить, чтобы не мучились. Однако… узкому кругу московских Фера уже было известно, что способ исцелиться от него есть. Но откуда о нем было знать Константину, правильно? Как и о том… как именно проходит развитие болезни. Для Фера физическая нагрузка даже в человеческом облике — ничто. Вскоре они оказываются около нужного дома, и лестница пролетает за мгновение. Маленькая Нино скачет ступенек через пять сразу, и очевидно, что она была буквально в шаге от того, чтобы обратиться, чего откровенно не поняли бы соседи. Очевидно, что, испугавшись, Нино не сразу смогла сама открыть дверь. Костя мягко отодвигает ее в сторону, воспользовавшись кошачьим даром к открытию замков, и… в коридор мгновенно вылетает тот пацан, которого он видел с ними в Тагаирме. Денис, соответственно. Денис… буквально воет. Он бросается к Нино, крепко обнимая ее, и скатывается в итоге… даже не в плач, а в какой-то котеночий писк. Жмется к ней, как раньше, когда еще был совсем несмышленышем, и все вдруг… — Мам… мам, прости!.. Мамуль… я пытался… а она меня… толкнула… Я долбанулся, а она… мам, мам, она… Ма-а-а-ам… — И даже… договорить-то не может, что вообще произошло… — Тише, тише, малыш, иди сюда, — тут же прижимает сына к себе Нино, хотя у самой до сих пор сердце колотится после бега так, что отдаёт где-то под рёбрами. Стоит ей увидеть его заплаканное лицо, как вся тревога, которую она пыталась удерживать в себе по дороге, мгновенно оборачивается куда более сильным и почти животным ужасом. — Дзера тебя… ударила? От одной этой мысли у Гасановой внутри всё переворачивается. Если утром её возлюбленная ещё хоть как-то могла себя контролировать, то после той драки Нино уже не хотела даже представлять, насколько сильно Дзера могла сорваться, особенно если рядом с ней оказался Денис. Перед глазами почти мгновенно возникает собственный ребёнок, испуганный и растерянный, и вместе с этим в Нино поднимается то самое хищное, почти первобытное чувство, которое у Чатро всегда было особенно сильным: её котёнка тронули. И совершенно неважно, кто именно это сделал — чужой, случайный Фера или даже вторая мать её собственного сына. Инстинкт всё равно требовал сначала убедиться, что с ним всё в порядке, а уже потом разбираться во всём остальном. Нино тут же принимается осматривать Дениса, осторожно проводя ладонями по его плечам и спине, заглядывая ему в лицо и пытаясь понять по каждому движению, где именно ему может быть больно. — Ты нормально себя чувствуешь? Ничего не болит? От того, как сын всхлипывает, у неё буквально сводит грудь, а где-то глубоко внутри поднимается глухое, едва сдерживаемое рычание. Никто не смеет обижать её мальчика. Она крепче прижимает Дениса к себе, будто одним объятием может закрыть его от всего, что успело произойти за этот безумный день, и только спустя несколько мгновений начинает возвращаться способность воспринимать остальные слова сына. — Она куда-то сбежала? — наконец переспрашивает Нино, поднимая голову и переводя обеспокоенный взгляд на Константина. Он и сам выглядит максимально озадаченным, но при этом решительным и серьезным. Казалось, что Гецати прямо сейчас готов был броситься на защиту Нино и ее сына, с чем бы ему не предстояло столкнуться, будь это даже сама Тварь. А Денис… Был бы он сейчас в облике кота, он бы прижал уши, почувствовав… другого самца. В ноздри бьет тяжелый запах тигра, и горло Дэнчика сводит новой волной спазма, когда он думает о погибшем Аслане, но… это был другой тигр. Чужой. Незнакомый. — Спокойно, — мягко просит Константин. — Я не причиню вреда ни тебе, ни твоей маме. Я хочу вас защитить. Но Дэнчик… отказывается верить. Сейчас, когда в этот бесконечно длинный день даже один из самых близких тебе людей выдает что-то совершенно немыслимое, он просто не способен был поверить какому-то не пойми откуда взявшемуся тигру, что он желает им только добра и всего хорошего. — Не болит… — слабо шепчет Дэнчик. А на коже-то ведь еще осталась запекшаяся с утра кровь — ему… элементарно было не до умывания. — Я просто… я сидел под дверью… Боялся, что если что вдруг… Боялся, что если что-то пойдет не так, он сможет… хотя бы попытаться. Сделать хоть что-то. Поэтому и прислушивался буквально к каждому звуку. И тогда… — Я услышал… как мама… окно открывает… Я зашел, а она вылезти пытается… Я хотел… поймать… а она меня так толкнула… Мам, я не знаю… не знаю, откуда у нее столько сил!.. Она толкнула, а я… я аж… к двери улетел… И она ушла, а я… И тут он спохватывается. Дэнчик не знал, сколько времени он пролежал в отключке, но сейчас он хватается за свою голову, и… на затылке еще было мокро. Смотря на кровь на своих пальцах, он всхлипывает снова, пока Костя не тормозит его, ловя за плечи: — Пойдем, я посмотрю. И ведет за собой в гостиную. А потом Нино наконец замечает кровь на затылке сына, и от увиденного у неё буквально перехватывает дыхание. Всё остальное будто на мгновение отходит куда-то на второй план. От одной мысли о том, что это именно Дзера поступила с их сыном — Нино становится физически дурно, а следом внутри поднимается такая ярость, что на несколько секунд ей действительно кажется, будто она готова прибить собственную возлюбленную, несмотря на двадцать с лишним лет вместе, несмотря на любовь и всё, через что они прошли. Есть вещи, которые для неё просто не должны происходить, и причинение серьёзного вреда её ребёнку было именно такой границей. Нино тут же следует за Константином в квартиру и, закрыв за собой дверь, начинает суетливо искать аптечку, перебирая сумки и шкафчики гораздо быстрее, чем обычно. Пока Хан осматривает Дениса, она приносит всё, что может пригодиться, и только убедившись, что рядом есть необходимые вещи, наконец садится на диван возле сына. — Денис, ты если что ни в чём точно не виноват. Ни в том, что было с утра, ни потом, — заботливо произносит Нино, передавая Константину маленькую аптечку и благодарно кивая ему за помощь, после чего снова поворачивается к сыну. Она говорит это совершенно не случайно: слишком хорошо знает, как легко Денис начинает винить себя даже там, где от него вообще ничего не зависело, а сегодня ему и без того досталось достаточно. Нино мягко проводит ладонью по его щеке, заглядывая в глаза, и оставляет осторожный поцелуй на виске. — Слышишь, да? Ты ни в чём не виноват. Не вздумай даже думать иначе, малыш. И только после этого, когда непосредственная паника за сына немного отступает, к Нино снова возвращается мучительный вопрос, от которого всё внутри неприятно сжимается: куда делась Дзера? Почему она вообще решила уйти одна, вместо того чтобы остаться дома и попытаться разобраться в происходящем? И чем дольше Нино об этом думает, тем сильнее её пугает догадка о том, что причиной действительно может быть бешенство. Потому что теперь ей приходится одновременно злиться на Дзеру за то, что она сделала, и до ужаса бояться за неё, и эти два чувства настолько болезненно сталкиваются внутри, что Нино уже сама не понимает, чего хочет сильнее — найти её и отругать за всё случившееся или убедиться, что с ней вообще всё в порядке. Когда Костя капает на рану перекисью, Дэнчик… ну, ему-то казалось, что он зарычал. На деле — жалко замявкал, упираясь: — Оно само заживет!.. — А так заживет еще быстрее, потому что ты расстроен, и от этого регенерация работает медленнее, — невозмутимо возражает Костя. — Потерпи, пожалуйста. И Дэнчик аж… щеку изнутри прикусывает, конечно, но терпит. Очень старается быть большим и сильным котом, но… ничего не могло сравниться с непониманием ребенка, для которого с самого рождения обе мамы были безопасной гаванью, а за сегодняшний день одна чуть их всех не убила, а теперь просто исчезла в никуда. Этот странный Хан бросает взгляд на маму, и Денису видится в нем что-то такое, что он понимает — они знают. Взрослые… что-то понимают. И это заставляет его судорожно подорваться, перепуганно спрашивая: — Мам, что с ней?! Куда она пропала?! Скажите мне, пожалуйста, я взрослый, я тоже должен знать!.. Костя вот именно в этот момент подумал… и именно это и старался передать Нино, что бешенство ведь… Оно передается контактным способом. И если сегодня Дзерасса нападала на своих близких… — Тише, Денис, не суетись, — просит Нино, тут же хватая сына за руки и усаживая его обратно на диван. Ей самой сейчас хотелось метаться по квартире не меньше, чем ему, но спокойствие Константина неожиданно оказалось именно тем, чего им обоим не хватало. Гасанова была ему очень благодарна за помощь: в собственном состоянии аффекта она и сама не была уверена, что смогла бы нормально осмотреть сына и сообразить, что делать с его раной, не поддавшись панике окончательно. — Константин предположил, что у Дзерассы могло проступить бешенство, — объясняет она, переводя взгляд с сына на Хана, и на последних словах заметно мнётся, будто сама формулировка ей неприятна. — Но я, если честно, не уверена в этом… Нино немного виновато смотрит на Константина и пожимает плечами. Она прекрасно понимала, что его версия звучит правдоподобно, особенно после всего произошедшего за сегодняшний день, но внутри неё словно стоял упрямый запрет даже допускать эту мысль всерьёз. Бешенство означало слишком многое из того, чего Нино боялась больше всего: потерю контроля, опасность для семьи и, хуже всего, возможность потерять Дзерассу. Поэтому ей гораздо легче было цепляться за любую другую версию, чем хотя бы мысленно произнести, что с её любимой может происходить именно это. — Я думаю, надо связаться с Евлалией и Давидом, — наконец говорит Гасанова, снова собираясь с мыслями. — Может, они что-нибудь знают о бешенстве? Они же тоже были там, во время битвы с Гару? Ей очень хотелось услышать от кого-нибудь, что они ошибаются. Что с Дзерой происходит что-то другое, пусть даже странное и совершенно непонятное, но поправимое. Что завтра она проснётся прежней, посмотрит на Нино и Дениса и снова узнает их. — Я им сейчас позвоню!.. — снова бесоебно подрывается Денис. — Я сейчас позвоню, я все сделаю!.. Не знал он, правда, что там их ожидают… весьма неприятные новости, блять. *** Лали оказывается на месте первой. Ее тянуло на зов. Она не знала, куда направляется, на самом деле — даже не разбиралась. Но она знала, что Тварь заметет ее следы. На самом деле… Тварь собьет с толку кого угодно. Голос в голове становился отчетливее с каждым километром — Лали буквально бежала босиком через весь город, совершенно не ощущая истощения. Мелкие ссадины на ступнях заживали еще быстрее, чем обычно — регенерация ускорилась в сверхъестественных масштабах. Оживленные улочки центра ощущались смазанным ярким пятном. Хотелось прятать глаза от разноцветных огней, огрызаться на случайных прохожих, пытающихся выяснить, все ли в порядке у несчастной девушки, бегущей по городу в одной леопардовой комбинации… Лали ни черта из этого не помнит. Она помнит лишь его голос. И вот… вскоре ухоженные улочки сменяются советскими спальными районами, а те — лесом. Фонарей становится все меньше, и кошачье зрение идеально адаптируется к вечерней тьме. Почва под ногами сырая, мягкая, податливая… Через забор Лали перемахивает без проблем. Здесь… здесь она чувствует кожей, как пульсирует само пространство. Кажется, словно даже в воздухе чернели невидимые жилы, ведущие ее все ближе к Твари. И вот теперь… Лали ступила на порог. Бледно-желтое, практически заброшенное здание с колоннами. Внутри — пустота. И… запах крови. Лали ведет своим кукольным носиком, принюхиваясь. И тогда… замечает. Сторож. Старый охранник лежит в лужах собственной крови с перерезанным горлом. Легуаресса смешно отфыркивается, отворачиваясь в другую сторону. Ей нет дела до этого человека. Она ищет другого. И тогда… навстречу ей выходит он. Он не шел — он буквально… плыл, блять, по земле. Настолько… царственно себя вел. Он сиял ярче тысячи солнц, блистал, улыбался сейчас зубами, кажущимися особенно неестественно белыми, и казался… счастливым. По-настоящему. — Добро пожаловать домой, Лали! — восклицает Влад Череватый, собственной персоной. Тот самый человек, которого Лали и Вика словно случайно встретили не где-нибудь, а на Патриарших Прудах. — Я даже не удивлен, что ты прибыла самой первой. Я сразу понял, что в тебе… есть потенциал. Тварь очень хорошо чувствует тех, кому еще есть, что терять. Она указала Владу на двоих — на Лали и ту девочку-койота с голубыми волосами. Он знал, что одна родила, вторая была беременна, но… У Влада давно не было никаких моральных принципов, ценностей или мук совести. Потому что за силу всегда нужно платить. Платить собой Череватый, конечно же, не собирался. Третьей была… другая. Взрослая. Это было желание Гецати, сраного миротворца, который даже навредить никому сам не мог. Но с помощью даже волоска можно было сотворить непоправимое, и Влад не стал отказывать ему в этой очаровательной услуге. Все во имя любви, правильно? И теперь Влад… берет Лали за плечи. Для нее сейчас энергия Череватого была самой знакомой, понятной и родной за счет тьмы, что сейчас была внутри обоих. — Пойдем, — как радушный хозяин, зовет ее Влад. — Пойдем, я все покажу. И она же слушается, блять. Рядом с ним личность Евлалии Деймур стирается окончательно. С каждым их совместным шагом, с каждым прикосновением… Лали сплетается с той, что поселилась у нее внутри — спряталась в сознании, оплела душу, давила на ребра изнутри змеиным клубком… И имя ей было Махаллат. — Мне здесь нравится, — хмыкает она, уверенно беря Череватого под локоть. — Здесь намного лучше, чем в холодных лабораториях «Пентекса». Здесь… сильная энергия. Я же права, что в этом лесу много убивали? Я чувствую это… Ебучий Битцевский лес. Глаза Лали, обычно шоколадные, способные отливать кошачьим зеленовато-сероватым, сейчас казались по-змеиному желтыми. И взгляд был таким… дьявольски лукавым. Не привычным для мягкой кошечки. — Вы с Марбасом проделали отличную работу, — продолжает она. — Наама и Ламия тоже скоро будут здесь. Я чувствую. Но ведь… внутренняя Лалечка ещё борется, да?.. Она выпускает когти, пытается драть ими змеиную чешую, но та… оказывается слишком плотной. — В этом лесу промышлял один миленький серийный убийца, — усмехается Череватый. — И крови здесь действительно пролилось много. Мне показалось это очень символичным для нашего великого дела. Влад ведь всегда знал, что он создан… для великих свершений. Что он не такой, как все, что он… отличается. И в тот день, когда на кладбище он увидел схватку огромного льва и белого ягуара, Череватый окончательно потерял покой. Так его нашли… они. Именно «Пентекс» позволили ему… быть услышанным Марбасом. Так Влад обрел силу. Так Влад понес волю великих демонов в массы. И пусть… пусть воцарится Тьма. Тварь должна править всем. — Я не могу не сказать, что я выбрал для вас очень сильное тело, моя госпожа, — продолжает сладким ядом разливаться Влад, пока они идут ближе к очень красивой усадьбе. — Я узнал, что эта девушка стала матерью кошачьего гибрида. Она — гибрид, родила такого же гибрида от Симбы. Мне показалось, что для вас это будет… очень вкусно. Как и для Ламии оказаться в теле беременной девушки. Ведь… как счастлив был Влад услышать об этом! Потому что всем известно, что Ламия вредит детям, и… Здоровья бедненьким погибшим щеночкам, да? — Ты молодец, — одобрительно хмыкает Махаллат, победно ухмыляясь. — Такими темпами ты заслужишь… и обретение второй формы Фомора. Блядский «Пентекс» в своем служении Твари… экспериментировал всячески. То, что они делали… должно было насмехаться над самой природой Творца. Над самой Геей. Те сущности, которых люди привыкли звать демонами, на самом деле были производными самой Твари, и имя им был — Бэйны. «Погибель». И с их помощью… создавались Фоморы — одержимые, которыми могли стать как и фера, так и простые люди. И люди в таком случае… не только получали экстрасенсорные способности за счет свободного доступа к Умбре, но и… могли сами стать оборотнями — в зависимости от покровительствующего им Бэйна и его второй формы. У Влада это был Марбас. Марбас — серебряный… лев. И тогда… — Ты получишь эту девчонку, — ухмыляется Махаллат снова. — Я же чувствую, что она тебе… нравится. Это будет твоей наградой. Теперь ты получишь абсолютно все — эту Лали, вторую форму, победу в этом твоем… шоу. И, конечно же, билет в новый мир «Пентекса» после Апокалипсиса. Ты заслужил. А где… Химера?.. — Пока сидит на цепи, — отмахивается Влад, который… уже даже не способен был скрыть свой сияющий вид. — Я специально подобрал сочетание обоих металлов сразу, чтобы ему постоянно было больно и чтобы от этого он был злее. Удивительно, но это существо уродилось… гораздо миролюбивее, чем предполагалось изначально. Однако злость может превратить в настоящего зверя любого. Тварь, рожденная в лабораториях, была отвратительно уродливой, и Влад не испытывал ни малейших мук совести, когда бил его, морил голодом и сажал на цепь из смеси золота и серебра, которая была одинаково вредна как его кошачьей части, так и птичьей. О том, что скоро серебро будет опасно и для него, Влад пока старался не думать. Он даже… не осознавал еще, блять. Обретение настолько близкой связи с Марбасом будет пределом его мечтаний, как и… обладание девчонкой. Она ведь даже не заметит подмены. Лев на льва. Влад экспертно считал, что он будет даже посимпатичнее, к тому же, значительно более великим. И вот, пока он предается своим сладким мечтам… На территории усадьбы появляется новое действующее лицо. Это была Дзерасса. А точнее — её тело, покорённое Наамой. Оно двигалось мягко и плавно, с какой-то неприятной текучестью, будто каждый жест заранее был рассчитан на то, чтобы привлечь к себе внимание, хотя сама Дзерасса никогда не двигалась подобным образом. В её привычной сдержанности всегда было что-то рациональное: спокойный взгляд, точные движения, отсутствие лишней суеты. Сейчас же тело словно забыло собственную манеру существования. Плечи расслабленно покачивались при ходьбе, пальцы то и дело шевелились, будто сами по себе, а на лице появлялось выражение, которому там совершенно не место. Это было не просто странно — от этого становилось физически не по себе, словно знакомое человеческое тело вдруг оказалось занято кем-то чужим. Сама Калагкова ничего этого не замечала. Она вообще ничего не помнила. Ни двадцатилетние отношения со своей женщиной, ни родного сына, ни Осетию, ни то, как оказалась в Москве. Даже собственное имя теперь ощущалось где-то на задворках сознания, как забытое слово, смысл которого невозможно восстановить. В голове оставалось только вязкое ощущение чужого присутствия и совершенно необъяснимое желание идти дальше. Сюда. Голоса звали её. Она даже не заметила, как преодолела половину Москвы пешком, как босые ступни раз за разом касались холодного асфальта, камня и земли, как дыхание давно сбилось, а мышцы ног начали ныть от нагрузки. Боль не воспринималась как предупреждение, тело будто перестало принадлежать самой Дзерассе и теперь было всего лишь инструментом, который продолжал двигаться туда, куда его направляли. Даже собственное дыхание казалось чужим: слишком тяжёлым, слишком глубоким, иногда переходящим в тихое, почти довольное урчание, которого она сама не замечала. Вся голова гудела из-за голосов и мерзкого ощущения, будто внутри неё кто-то постоянно шевелится, перебирая чужие мысли и вытесняя собственные. Иногда Наама словно становилась ближе, и тогда по телу пробегал неприятный холод, мышцы сами расслаблялись, а на губах появлялась чужая улыбка. Дзерасса не понимала, почему ей хочется улыбаться. Не понимала вообще ничего. Противный шёпот в голове выдавливал абсолютно все мысли. Он не объяснял, куда идти и зачем, не обещал ничего конкретного — только звал. Тянул её вперёд, настойчиво и терпеливо, пока сопротивляться этому зову не осталось ни сил, ни даже самой мысли о необходимости сопротивляться. И только оказавшись внутри усадьбы, рядом с которой голос становился всё громче и громче, Дзерасса наконец остановилась. Перед ней стоял мужчина, и в тот же момент внутри головы словно что-то щёлкнуло. Она не знала его, не помнила его лица и не могла объяснить, почему именно к нему её привёл этот странный зов, но чужое присутствие вдруг оказалось до боли знакомым для той, кто теперь смотрела на мир её глазами. А затем Наама окончательно поднялась на поверхность, вытесняя остатки настоящей Дзерассы куда-то глубоко внутрь. Лицо Калагковой медленно расплылось в приторно-сладкой улыбке, а её голос прозвучал непривычно мягко, с интонацией, которой сама Дзера никогда бы не воспользовалась: — Ну наконец-то мы почти в сборе. Лали тоже усмехается ей в тон с таким же хлестким и жестким, даже хищным видом, на которой куколка Лалечка вообще не была способна: — Рада видеть во всемогуществе. И-и… барабанная дробь! Я чувствую ее! Ламия тоже здесь! А сама в это время… едва ли не ластится к их новому помощнику, блять. Она появляется, словно из ниоткуда. В лице нет ни намека на глупенькую Вику — разве что голубые волосы развиваются на ветру. Улыбалась она воистину демонически, и… Невольно в глаза бросается то, что на глупеньком инфантильном сарафанчике между ног расплылось кровавое пятно. Абортирование, на которое в жизни бы не пошла настоящая Вика, не прошло бесследно. А Ламия, получив жизни сразу трех несчастных щенят, которые больше никогда не увидят этот мир, визгливо смеется, изрекая: — Шоу начинается!

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!