Вернутся к фанфику

Глава 18. Змей и радуга.

1 сентября 2026, 22:33
Так проходит ещё несколько дней. Глеб все это время не объявлялся, но связывался с Лали, убедив свою беспокойную сестру, что с ним все хорошо, он не пьет и не упарывается мятой… и вообще вот совсем скоро он объявится с… новостями. Не плохими. Странными, но, наверное, даже… хорошими?.. Да, в разговоре по телефону он действительно звучал… не так, словно он бухой или даже грустный. Скорее… ошарашенный, но очень даже счастливый. За это время Лали успела начать заниматься магической теорией с Ильей — так они назвали это… своеобразное репетиторство. Лали даже тетрадочку розовую завела, да, и писала ручкой с розовым пушком, как классическая бимбочка нулевых. Давид в это время работал… Но и на официальную работу Лали ездил с ней — она же теперь стала креативным директором и главным дизайнером их семейного бренда украшений. «Silver Jaguar Jewelry» процветал как никогда, недавно вышла новая линейка колец, колье, браслетов и часов… в один из дней Лали и Давид успели даже съездить на съемки рекламного ролика, в котором Лали снялась в кошачьем обличии лично. А все-то будут думать, что это какого-то леопарда из зоопарка одалживали или ещё что… И ещё их бренд заключил контракт с Шанель о коллаборации — вместе они собрались выпускать линейку сумочек в виде египетских пирамид, которые будут инкрустированы настоящими драгоценными камнями, добытыми в Якутии брендом Лали и Глеба и их же компанией обработанными. Дела… шли в гору. И вот сегодня… настал день «Икс», в который Глеб обещал объявиться дома со своими важными новостями. Он даже уточнил… Лали по телефону, чтобы Серафим и Илья оставались здесь. И вот теперь все собрались в гостиной в ожидании звонка в дверь… А у Лали-то, блять, как раз сегодня эструс начался. Давид, на которого она, сидя на диване только в одном ахуенном длинном леопардовом халате-пеньюаре, призывно закинула ножку, изнывал. — Мальчики-и-и… — воистину мартовской кошкой протянула она, обращаясь к Илье и Серафиму. — А вы сможете потом, после семейной встречи, посидеть с детьми?.. Пожа-а-алуйста… У нее ж… аж зудело, блять, ага. Давид вот вообще… не функционировал, блять. Он реально буквально ни с кем не разговаривал, потому что все его инстинкты сейчас сводились к тому, чтобы… не наброситься на жену прямо здесь. И видно было, как ему было тяжко сидеть, блять — отдельный вид искусства заключался в том, как он выстукивал ногой, мучительно заставляя свой ебанный член… не подниматься. Это было очень тяжело, очень тяжело, блять… — Как же вы меня заебали, — смеясь, протягивает Серафим. Не ругаясь, естественно, а просто, это такой… базовый минимум, блять. — Есть мнение, что после этой прогулки выгуливать придется еще больше детей, блять… Давид отвечает очень одобрительным рыком. И видно ведь, что сам Серафим… уже гораздо проще с Ильей держится. Даже сейчас, пока волчонок сидел в кресле, ворон ухитрился взгромоздиться на подлокотник так, чтобы плечом к нему привалиться, чуть ли не растекаясь. Просто сам… физического контакта хотел. Тактильностей, блять. И даже предстоящая встреча с Глебом ощущалась так… спокойно. Прошло, казалось, всего ничего, но он не убивался, он не пил, и Серафиму даже казалось, что новости, которые он принесет, будут… хорошими. Предчувствие было хорошим, да. — Можно в лес малышню вывезти… — предлагает Серафим. — Набегаются, все такое… поймают себе какую-нибудь белочку… И надо было видеть, как у Серафима-младшего сразу глаза загорелись. Ну конечно, блять, он же первобытный хищник, он мощь!.. И неважно, что этот хищник питался мясными пюрешками, хотя уже очень заинтересованно поглядывал на стейки… — Давай, — неожиданно живо подхватывает Илья. — Я бы и сам размялся. Только… подальше от людей надо. Волка бы они еще просто шугнулись, как и ворона, а вот малышню… И старался делать вид, что ни разу… не смущен поведением Лали и Давид. Нет, он знал и понимал, что это всё инстинкты и все такое, помнил, как себя вели пары в стае… но это же ебля!.. неловко как-то… Зато!.. зато Лали за сегодня ни разу не заикнулась о Уайлдах!.. Конечно, ведь все ее внимание было сосредоточено на том, чтобы игриво тереться ножкой о бедро супруга… — Вот и замечательно, — мурчит она, буквально… Давида глазами пожирая, блять. Казалось, что и сама готова уже всех выпроводить за дверь «вотпрямща», а потом встать на четвереньки и… Но ее сладкие грезы, от которых она уже нижнюю губу облизывала… причем даже не свою, а Давида, прерывает звонок в дверь. — Аргх-х-х… — почти рыкает Лали. — Си-и-им, открой… я ходить не могу, у меня лапки и тд… Нет, ну… ходить действительно было бы сейчас проблематично. Иначе бы… все бы услышали это шедевральное… хлюпанье между ног… — Нахуй ты вообще не перенесла все на недельку попозже?.. — прыскает от смеха Серафим, все-таки поднимаясь. — А, зная вас, и сразу на две… И все равно ведь бросает Илье напоследок взгляд, обещающий, что скоро они из этого царства порока и разврата съебутся. Потому что Серафим-то уже слишком хорошо знал, что будет, и… Нет, волчонок абсолютно точно еще к этому не готов. И вот так Серафим… реально идет открывать. Наверное, это должно было быть как-то неловко, пугающе или что-то подобное, но он ковырялся с замком с удивительно легким сердцем. И он очень быстро понимает, почему, ведь… Сначала Серафим видит Глеба. Он еще улыбается ему — чуть глупенько, но при этом очень тепло, а потом… Он видит, что Голубин пришел не один. Та девочка-рысь, да, которую они с Аней… неожиданно вытащили из Пентекса. Серафим запомнил. Они проходят в квартиру, и Куалми явно выглядит почти напуганной, но… Птичье сердечко в этот момент пропускает удар. Он не болезненный, а такой вот… от которого по телу прокатывается волна какого-то… особенного тепла. Серафим очень глупенько смотрит то на мальчика, жмущегося к Глебу, то на самого Глеба, чтобы в итоге так… тепло признать: — На тебя похож… Он не понимал этого странного порыва внутри. Что-то внутри него буквально вопило, требуя сделать… что-то, но Серафим не понимает. Он просто садится перед мальчиком на корточки, протягивая ему мизинчик: — Привет! Я Серафим. А тебя как зовут? — Р-р-р-рэйн! — все еще рычит мальчик, и… Серафима аж мурашит, блять, когда он понимает, чьи рычащие нотки слышит в этом тоненьком голоске. Взгляд он на Глеба поднимает совершенно обалделый, но вдруг… — Ой! Рэйн успевает скакнуть за Глеба, ведь… услышав детский голос, из гостиной, как по команде, высыпали Серафим-младший и Герман. А маленький Рэйн ведь толком и не видел никогда… других детей, особенно таких… гиперактивных. И надо было слышать, как завозмущался Серафим-младший, когда старший затормозил их обоих рукой, не давая пройти… — Та-а-ак… — смеется Глеб, тут же легко подхватывая Рэйна на руки, и шутливо грозит пальцем племяннику и… бывшему сыну?.. — Спокуха, пацантре. Давайте сначала вас познакомим. И сам… тоже тепло Серафиму улыбается в ответ, пусть и мимолетно — сейчас надо было сосредоточиться на мальчиках. И вот он… произносит это. — Это мой сын, — представляет он малышне. — Его зовут Рэйн. И я попрошу вас обоих быть с ним… не такими шебутными, пока он к вам не привыкнет, хорошо? Вы-то двое всегда были друг у друга, а Рэйн раньше сверстников не знал. Так что… Пожалуйста, будьте гостеприимными и хорошими мальчиками. И Серафим-младший с Германом даже вдруг… садятся на задницы, синхронно кивая. И тогда Глеб продолжает уже для Рэйна: — Малыш, это — Серафим-младший и Герман. Можешь… считать их своими новыми братьями. По духу так точно. А с Симой вы даже… кузены, получается. Ну, дальние, учитывая, что его мама мне двоюродная сестра, но… да. Они очень хорошие ребята, просто… немного панкуши. Попробуй с ними поиграть. Можешь обратиться для удобства. Они с радостью поделятся с тобой своими игрушками. Хорошо? Тебя тут никто и никогда не обидит. Я даю тебе слово. И ведь видно же… Как Рэйн каждому его слову внемлет. Доверяет. Улыбается ему все еще робко, но… стоит папе поставить его на ноги, он ещё раз оборачивается, убеждаясь, что можно… и действительно несется с малышней в детскую, где и находилась заветная коробка с игрушками. А теперь… — Да ладно?.. — раздается шокированный шепот Лали, которая… аж подойти смогла, да, пусть и поплотнее в свой роскошный длинный халатик с черным мехом на рукавах закуталась. — Мальвина?.. Я же… я тебя помню!.. На Великом Вече тогда сразу не признала, но… ты же… с нами в одной школе училась?.. То есть… ого… вау… Она же… успела тоже услышать, как Глеб назвал Рэйна… своим сыном. А теперь Голубин… ещё и прям так по-взрослому улыбается, совершенно по-новому для себя, когда… аккуратно кладет ладонь Мальвине на спину, между лопаток. На талию не решается, пока… она сама не разрешила. Но поддержку ей оказывает максимальную, отвечая сестре: — Да, это она. И Рэйн — действительно мой сын. Если честно… я в восторге от его имени. Дождь. Лучшая погода… которая так часто сопутствует тропическим лесам, правда?.. И подмигивает именно Мальвине. А она вот… видно, что очень сильно смущена. Мальвина провела в стенах Пентекса рекордные три года, но выжила, и… одной Гее было известно, что ради этого ей пришлось вытерпеть. И даже сейчас ее слух был обострен до предела, но… из детской слышалась только возня. Что-то подрявкивал Серафим-младший, клекотал Герман, а потом она услышала недоуменное «ур-р-р?» своего… нет, их котеночка, и… — Они рассказывают, как играть в игрушки, — мягко улыбается и ей Серафим, выпрямляясь. — Сейчас будет устроен показ мышек и мячиков. Но мышки — это святое, да. У нее… в груди екает, потому что… Мальвина все еще не может поверить. Она поднимает взгляд на Глеба, и в голубых глазищах все еще читается такое искреннее… неверие, что им правда… можно. Что весь тот ужас закончился, что теперь можно… не бояться. Потому что вот сейчас ей абсолютно точно… не было страшно. Было… по-другому. И она сама не понимает, как невольно придвигается к Глебу ближе, робко улыбаясь: — Он… очень любит игрушки… — Сейчас ему вывалят сундук с сокровищами, — смеется подошедший к ним и Давид, обнимая Лали со спины. И да, она все еще могла прочувствовать, насколько тяжело ему дался этот подъем… — Ну чего встали, как не родные? Заходите давайте. И вот так… они и собираются в гостиной. Такое… чисто семейное сборище, да. Дети успевают навернуть радостный круг по квартире, гремя игрушками, и Рэйн оказывается действительно очень большим котенком — видно, что именно котенок, да, но по размеру-то уже больше, чем рысь, и пятна такие яркие… И пока они убегают обратно, Серафим, обратно устроившийся на подлокотнике рядом с Ильей, вдруг суетливо выпаливает: — У него же… нет своего пера!.. И столько в этом… совершенно искренней суетливой паники. Потому что Серафим понимает, с чем было связано это странное чувство в груди. — Это должно быть… это должно быть мое перо, — совершенно пораженно продолжает он. — Блин, ребят, это должно быть мое перо, понимаете? В смысле… я чувствую, что это должно быть мое перо! Не понимает только Мальвина. И снова она смотрит именно на Глеба, как-то… даже подсознательно ища все ответы у него. И Голубин… сидя рядом с ней на диване, вдруг даже увереннее положив ладонь ей на талию и даже… чуть сжимая, когда посмотрел на Серафима. Он, блять… он понял, он… и он согласен на все что. Если он может доверить Серафиму собственную жизнь, то… он знает, что сможет и своего котенка. И теперь, тоже как-то невольно придвинув Мальвину к себе ближе… он решается раскрыть главный секрет — свою Яву — ей, что все еще является знаком наивысшего доверия между Бастет… и между видами фера в принципе, блять. Потому что с ними все ещё был Илья, который тоже ничего из этого не знал. — Это Ява Баламов, — поясняет Глеб для Мальвины мягко-мягко. — У каждого ягуара есть перо. Это амулет, освещенный последним племенем ацтеков в Мексике. Считается; что, если сжечь перо на глазах у Балама, он тут же умрет… но и оно же его оберегает. И если Рэйн наполовину Балам, то есть теперь официально Талемур, то… у него должно быть перо. Я тебе клянусь, Маль, что я буду защищать его перо яростнее всего на свете. У меня перо именно Серафима — чуть позже я тебе его покажу. У Лальки — фламинго, у Симки-младшего — орла. И если и у Рэйни будет перо того же ворона, что у меня… это будет не просто символично. Это типа… птица должна сама выбрать котенка. Они вроде как… это прям чувствуют. Так что… считай, что у Рэйни нашелся крестный, да?.. И… вот так спокойно поведав одну из самых страшных Яв ягуаров рыси, Глеб снова поворачивается к Серафиму, оберегая Мальвину в своих объятиях. И в глазах Голубина… сейчас столько понимания и… благодарности, блять. Лали тоже невольно улыбается. Она сидит на коленях у Давида, пряча… кое-какую выпуклость от всеобщего взора, блять… и прям… аж тает вся. Ведь… именно таким она всегда мечтала видеть своего брата, черт возьми. По-настоящему… взрослым, уверенным, спокойным и… явно счастливым?.. — Мне точно можно было это слышать?.. — тихонько уточняет Илья. — Я просто… я, ну… — Можно, — вдруг кивает Глеб. — Во-первых, ты спас мою сестру. А во-вторых… если ты с Симой, то… мы теперь все — семья. Разве не так? — Так, — безапелляционно подтверждает Серафим, и у самого же прямо… аж сердце из груди выпрыгнет сейчас. И он улыбается так, что аж щеки сводит, когда… — Круг жизни! — Круг жизни. У Давида даже находятся силы на него деланно недовольно подрыкнуть, потому что у него только что спиздили реплику, но факт оставался фактом. Это же… все пазлы наконец встали на свои места!.. И все, кажется, пришло к тому, каким должно было быть… с самого-самого начала, да?.. Наверное, вся история должна была вывернуться вот так совершенно лихо, чтобы… У Мальвины глаза блестят. Она так и сидела, быстро-быстро моргая, явно пытаясь не дать слезам пролиться, но… Ее вечно холодная ручка робко касается ладони Глеба. Еще неуверенно, несмело, но… пальцы мягко-мягко гладят его костяшки, когда Мальвина вдруг шепчет Серафиму: — Ты ведь… ты ведь это уже делал… еще… тогда. Вряд ли она когда-нибудь сможет произнести слова «лаборатория» или «Пентекс», но все прекрасно понимают и без уточнений. Серафим, голова которого уже явно была занята мыслями, где бы себе перышки покрасивее выщипать, чуть суетливо отмахивается, возражая: — Да не, там Аня рычаг нажала, у меня же лапок даже нет! Я там только про лекарство от бешенства думал, и… — Секундная пауза. — Ой. Потому что до него доперло, блять. Очевидно, что если бы в итоге они с Крупповой не совершили самую безумную вылазку в истории Фера в логово врага, Глеба бы сейчас просто… не было. И тогда бы… маленький котенок, название которому еще предстояло придумать, сгинул бы в белых стенах лаборатории вместе со своей мамой, даже не узнав, что у него… есть такая большая, такая упоротая, но при этом очень любящая семья. — Сейчас я всплакну, я вам клянусь, — честно признается Серафим. — Это ж… это ж прям… — А Анька-то сама хоть поняла, что выпустила с тобой свою же потерянную одноклассницу, интересно?.. — хихикает Лали. — Но! Давайте-ка не плакать. Никто. От счастья и сентиментальности, конечно, можно, но лучше все равно смеяться. Благо, поводов теперь много… И подмигивает брату. Потому что… удивил так удивил, блять! Оказался отцом уже аж четырехлетнего котенка, и это-то ладно — главное, с каким достоинством он эту роль принял. У Лали, как у матери, у самой сердечко аж забилось крылышками колибри, когда она представила… просто, блять, представила себя на месте Мальвины. Пятнадцать лет. Уже котенок на руках от такого же подростка, как ты сама, который ещё, к тому же, и находился в запое и мятном загуле. Потом… тебя похищает самая страшная организация, не уступающая в своих методах гребанным фашистам. И… непонятно ведь… как Мальвина вообще продержалась так целые… годы?.. — Хотя ладно, кому я пизжу, я сама сейчас зареву… — смеется Лали уже тише. А Глеб в это время… снова Серафиму улыбается. Да, тогда… он сам умирал от бешенства. Но… выходит, если бы Серафим сдался и убил его, как того и просил сам Голубин, тогда бы… Мальвина и Рэйн так и не узнали свободу?.. Нет, блять. Нет. Все закончилось хорошо. И дальше… будет ещё лучше!.. И Глеб это обязательно устроит, ведь… — Слушай, Сим, — усмехается он совершенно заговорщически. — Я же обещал тебе Амазонку… так будет тебе, как нашему, получается, ворону-хранителю, Амазонка. Поедем все в Бразилию, а? Я ведь успел изучить вопрос… вот ещё до всего, да. В отеле бы остановились в Рио, в том же, в котором всегда тормозили семьей. Помнишь, Лаль? А потом бунгало уже в джунглях… — Урашки! — ах подрыгивает на коленях у Давида Лали, и не осознав, как… поерзала на его паху, блять. — В смысле… я буквально недавно ныла и Симе, и Давиду, что снова хочу в отпуск после… всей это истории с Фоморами. В пизду, в пизду, хочу купаться в океане и грызть анаконд. Ну… там все равно ни одна… — Не сравнится с твоей анакондой, — со вздохом заканчивает за ней Глеб. — Все поняли, Лаль… — А… — вдруг снова подает голос Илья, который, будь волком сейчас, уже прижал бы ушки. — А мне тоже можно? Или… — Я же сказал, — подмигивает ему Глеб, вдруг… заметно только для Мальвины переплетая с ней пальцы. — Мы теперь семья. — Он просто чмонечка, — с самым заумным видом кивает Серафим, в итоге сползая со своей импровизированной жердочки так, что устраивает голову подбородком на волчьей макушке. — Я работаю над этим. А что?.. Ну, пусть привыкает!.. Это ж ведь Серафим и Лали еще не посвятили никого в свои гениальные планы, что когда у Серафима-младшего появятся еще мелкие братишки или сестренки, то они… все-таки выкупят соседнюю квартиру, чтобы оставаться соседями и мочь ходить друг к другу, когда захочется, но чтобы при этом было… свое гнездышко. Серафим сам не понял, в какой момент в нем реально вылез вот этот инстинкт… гнездо, блять, вить и заботиться, но… Вот сейчас, блять, он сам страшно захотел в лес. Потому что его… распирало, блять. И в этой суете… наверное, только Глеб и заметил, как Мальвина вдруг… ущипнула себя за руку. На коже остается след, и она по-детски жмурится, так очевидно… панически боясь, что все происходящее окажется лишь сладким сном, но… Они все еще здесь. Рядом Глеб, с которым было совсем не страшно и так… тепло. Она ведь сама не понимала, насколько ласково гладила сейчас его пальцы, потому что в ней, привыкшей бороться за жизнь, было так много всего… теплого. Нереализованного. И они… семья. Годы боли вытравили из нее само понимание этого слова, потому что вся ее семья была только ее котенком… котенком, в котором с возрастом все сильнее угадывались черты, в которые она однажды, почти что с первого взгляда бесповоротно влюбилась и пронесла это… сквозь года. А теперь… теперь… Дети снова врываются в гостиную шумной кутерьмой. И, несмотря на то, что пока что Рэйн именно по размерам был самым большим из всех троих, сейчас над ним возвышался Серафим-младший. Его котеночий рев был воистину торжествующим, когда смеющийся Давид бросил: — Он сейчас такой типа… «Наконец-то достойный соперник!». И надо было видеть эти озадаченные глаза, когда его, великого и опасного хищника вдруг… скинули с себя розовой плюшевой пяткой… И теперь смеются уже все. Но Лали не упускает возможности всем и напомнить сквозь хихиканье: — Он никогда не забудет, что мы с вами стали свидетелями этому, так что… готовьтесь к большой и страшной лилегуарьей мсте… И все же… это не могло не умилять. Но и про Бразилию Лали тоже не забыла, тут же снова заерзав: — О, о, о! Я же могу позвать Нино и Дзеру с Дэнчиком? Я планировала с ними успеть встретиться… даже договорилась уже. Созванивалась с Дзерой, чтобы узнать ее самочувствие и всё такое… в конце концов, тоже семья же! — Конечно, это логично, — усмехается Глеб. — Тогда я займусь организацией поездки. И… не переживай, Сим, по поводу жилья. Оставайтесь с Илюхой здесь. Я уже… снял нам с Мальвиной и Рэйни квартиру. Рядом с Аптекарским городком. Так что… обустроимся и будем ждать вас всех… Типа на новоселье, ага? А сейчас… мы, пожалуй, поедем. Пока что. Он-то… Как и всегда, тоже эструс своей сестры чувствовал, просто никак не реагировал. Но видел, что реагирует ее муж, и как-то… нехорошо, блять… — Супер-супер-супер! — снова и снова ерзает на Давиде Лали, в моменте… аж сама разгорячившись от ощущения… вот этого бугорка, блять, под своей задницей… — Идите! Все-все-все идите, у вас у всех дела… И видно, что в этот же момент… Давид в легкие побольше воздуха набирает, собираясь рыкнуть. Потому что… он и так держался слишком долго, блять!.. А он, между прочим, тоже не железный! — Не смей, епт! — переполошенно каркает на него Серафим, тут же переключаясь на Глеба: — А вы же на машине, да? А можешь, пожалуйста, в какой-нибудь лесной залупе нас выкинуть? Я торжественно всем клянусь, что я обязательно научусь водить свою тачку без риска кого-нибудь убить, честное слово!.. Просто… ну некогда же было! То один конец света, то другой… Рэйн слишком очевидно расстроился, потому что его повели домой. Видно, что даже ушки опустил, хвостик повесил, но… Уже перед тем, как вся эта шедевральная компания должна была выйти из дома, Герман резко вылетает из своего укрытия в папкиной толстовке, в которую уже не помещался, улетает и возвращается с… Разноцветная плетеная мышка — та самая, которой он развлекал грустного Серафима-младшего в лесном домике. Рэйну она уже была на один зубок, на самом деле, но… надо было видеть, как загорелись его глазенки, когда Герман ее ему отдал. Рэйн прижал к себе игрушку, как что-то… самое драгоценное в своей маленькой жизни, а сам грифончик внезапно… так аккуратненько тронул Глеба лапкой, как бы спрашивая у него, правильно ли все сделал. Потому что они — все равно семья, он прав, да. А маленький грифончик просто… очень сильно хотел порадовать своего грустного большого брата. — Я сейчас зареву, — признается Серафим уже гораздо серьезнее и тут же суетится: — Ой, Мальвин!.. Потому что она-то… она уже… — Маль… — смеется и Глеб, уже… гораздо более спокойно и открыто притягивая ее к себе, чтобы поцеловать в висок, потому что… Не выдерживал, блять. Он ведь… и квартиру-то им отдельную снял лишь потому, что понимал, что Мальвине сейчас могло бы быть сложно… адаптироваться сразу к жизни в большой семье. И сам… очень, очень хотел побыть с ней наедине, пусть пока и… не позволял себе ничего лишнего. Но лапы-то ягуарьи так и… тянулись!.. А вот Серафим-младший явно вообще не жалеет, что… вот сейчас ускакивает развлекаться без родителей. Тогда… тогда все было грустно, мама болела, папа переживал… а сейчас им явно очень надо было побыть… друг с другом только вдвоем… И пока все дружно выясняют уже внизу, что, оказывается, Глеб, возя Мальвину и Рэйна, даже перестал привычно лихачить на дорогах… Лали едва ли не с радостным рыком запирает дверь на все замки, наслаждаясь… тишиной квартиры. И теперь… идет обратно к мужу в гостиную, где прям приказала ему остаться сидеть на диване. Ведь… Халат у нее, и правда, был просто шикарный. Очень темный пятнистый, с размашистыми рукавами, обрамленными черным мехом, завязывающийся на шнурочек на тонюсенькой талии и стелющийся по полу, под которым… на ней не было ни-че-го. Только черные туфли с золотыми клыками вместо каблуков. И вот, вернувшись в гостиную, Лали… со всем возможным пафосом туфельки с ног сбрасывает, отправляя их в полет куда-то в угол комнаты. Сама аж… дышит тяжело, блять, когда видит… как расширяются зрачки Давида, когда она… бант, на который был завязан бурлескный халат, наконец… распускает. Струящаяся ткань скользит по обнаженному телу вниз, кинематографично опадая к ногам Лали… а она-то стоит перед мужем вся… готовая. Напряженные розовые соски топорщатся, а между ног так жарко, что… смазка уже блестела на внутренней стороне бедер… и Лали дышала так тяжело, что при вдохах становилось видной тонкие ребрышки… — Стой, — томно шепчет она, тормозя мужа. — Стой-стой-стой… погоди. Пока… смотри. Инстинкты вопили разложиться перед Давидом сию секунду, но Лали… очень хотелось устроить из этого… небольшое шоу. Подобно тому, как она книжкой, блять, раскрылась перед ним посреди чистого поля в их первый раз, ага. И вот она… издевательски медленно, глядя Давиду прямо в глаза, опускается на колени перед ним прямо на пушистый светлый ковер… а потом уже… разворачивается к нему задницей, вставая на четвереньки. И… ноги, блять, расставляет максимально широко. И вот так… ему открывается вид на аж припухшие от возбуждения мокрые розовые половые губы, на аж пульсирующий клитор, на готовый вход… оба входа, вообще-то… В этот момент Давид… и дышит-то через раз. Не сказать, что это как-то облегчает положение дел, потому что… даже вот так, еле дыша, он прекрасно чувствует ее запах, да и он… видит, блять!.. И… Вот теперь он рычит, да. И это был не тот самый коронный рык, с которым Деймур кошмарил врагов или заставлял даже самых брутальных котов буквально пригибаться к земле. Это был рык… совершенно страшно перевозбужденного хищника, который не менее страшно хотел свою женщину, блять. Давид страшно обожал долгие прелюдии. Но в течку… в нем просыпался зверь, блять. Потому что сейчас он усидел на месте… ровно секунд десять, да, прежде чем сорваться с места к ней. Прямо вот здесь. На ковре. Одежда, необходимость надевать которую с утра Давида страшно выбесила, сейчас просто летит далеко и надолго, чтобы он мог… Буквально, блять, одним плавным толчком заполнить ее собой. Лали была настолько мокрая, что это не могло вызвать… вообще никаких неудобств, блять, а они ведь… Слишком идеально друг другу подходили. Во всех смыслах. И Давид лишь… в очередной раз убеждается в этом, когда вбивается в ее тело, и просто… Нет, он даже не собирался сдерживать свои животные порывы. Но как будто вцепиться зубами ей в загривок — это немного пиздец, да?.. Впрочем, сама Лали так не считала. И вот она, прекрасно считав его желание… сама аж подрыкивает, когда чуть сбивчиво подмахивает бедрами ему навстречу: — Кусай. Я тебе… серьезно говорю. Кусай, блять… кусай… ты же так со мной… ещё не делал, и… я хочу. И даже сама… максимально элегантно даже в таком положении взмахивает платиновыми волосами так, чтобы оголить шею сзади, блять. И ведь… Толкается сама назад так, чтобы чувствовать его в себе жестче, сильнее, резче… и буквально мартовской кошкой вскрикивает от того, насколько… хорошо… Гостиная заполняется ее стонами, рыком Давида и такими пошлыми, хлесткими шлепками тела о тело. Кожа к коже. Это ведь… первая течка Лали после родов. И вторая, которую вообще застает Давид. И если в первую он был с ней, лично на ее вкус и взгляд, слишком милосерден, то сейчас… ее звериная натура требовала жести. — А ты помнишь… как в нашу первую встречу… в ресторане Карлтона… ты рычал своей блядской Оле… что я тебя не выдержу?.. — специально драконит Лали. — Спорим… что ещё как, блять… выдержу?.. А вот это было… коварно, блять. Потому что да, Давида это раздраконило… как по щелчку. И теперь вот он… нет, он не просто кусал ее за загривок. Теперь он ее именно своим телом сильнее вжал в пушистый ковер, буквально вынуждая к нему… выше задницу поднять. От этого угол проникновения меняется, становясь гораздо глубже, и Давид сам урчаще стонет, да так, что вибрацию чувствуют оба, но… Толчки становятся чуть жестче и быстрее. Он же из нее буквально… душу, блять, вытрахивал, пока вбивал в этот совершенно невинный ковер. И Давид точно мог бы… извести ее еще быстрее, потому что он прекрасно знал все слабые места своей жены, он буквально, блять, знал ее тело, но сейчас… куда им, блять, торопиться? Они же не зря… раскрывали новые горизонты. И смазки сейчас много. Очень. Само ее тело… буквально зазывало любимого супруга к себе. И Давид пользуется этим, когда, вместо уже… привычных ласок клитора… два его пальца оказываются у другого входа. Сначала кружат вокруг него, просто дразня, чтобы потом в итоге… войти, да, начиная двигать ими в такт движений члена. И в моменте Давид даже пожалел, что они не успели добраться до ебанного секс-шопа, потому что пальцев явно было… мало… Ведь Лали так легко принимала его… во всех смыслах, блять. И сейчас она со стонов… переходит на совершенно блядушный скулеж, когда… сама расслабляется настолько, что, так и держа задницу высоко кверху, по ковру грудью буквально распластывается. Ручки разъезжают в стороны, и Лали… аж лицом в пушистый ворс вжимается. Так скулеж становится немного приглушеннее, но… от этого звучит ещё более порнушно. Она чувствует… наивысшую степень наполненности любимым мужчиной, ага. Она чувствует, как его член, благодаря размеру, упирается в самую чувствительную точку внутреннего основания клитора, буквально… долбя ее, блять, снова и снова… она чувствует и то, как его пальцы создают приятное давление и растяжение в… заднем проходе, блять… и вкупе все эти ощущения буквально заставляют ее прям аж… хныкать и почти всхлипывать от удовольствия. Кажется, аж слюнку на ковре оставила, пока с широко открытым ртом стонала… — Я не знаю… как вообще раньше… — глухо хнычет Лали. — Без тебя… жила… и думала, что… когда сама себя трогаю… это хорошо… не-е-ет, нихуя… вот оно — хорошо, бля… И вот… сама формулировка, блять, сыграла с ней злую шутку. Потому что Давид не услышал про «думала». Давид услышал только… трогаю. Причем именно в настоящем времени. И… Одна-то рука у него все еще оставалась свободной. И он просто… не может позволить себе отказаться… от самой возможности, блять. Вся комната буквально тонет в этих звуках шлепков тела об тело, во влажном хлюпанье и шальных поцелуях, а Давид… разошелся, блять. На ее загривке красовался след. Да, совсем скоро от него не останется и следа, но… метка сейчас горела таким прекрасным красным пятном. А еще прекраснее на шее Лали… Смотрелись пальцы Давида. Как бы сильно не сносило голову сейчас, он… прекрасно контролирует свою силу, блять. И это была такая… очень легкая, контролируемая асфиксия, которая доставляла… Непередаваемые, блять, ощущения. Все ее тело пробивает волной мелкой дрожи — как разряды тока пустили. А в голову при этом… приливает ощущение совершенно нереальной эйфории, словно Лали обтерлась носом о шарик самой ядерной кошачьей мяты. Бёдра тоже мелко вздрагивают то и дело — просто от того, что… Лали чувствовала своего мужа в себе по всем ебучим фронтам. Укус с обратной стороны шеи приятно саднит. Но самым интересным оставалось то, что… Лали все еще хранила от мужа одно священное знание, блять. Уайлды. Буквально прошедшей ночью, пока Давид спал, она… впервые пробовала ритуал призыва. Начала она с простого — природные элементы, на каждый из которых отвечал свой Уайлд. Огонь — Эмпирос. Земля — Террен. Вода — Атлана. Воздух — Мамматус. Лали… призвала всех четверых, черт возьми. И сейчас… ей с огромным усилием приходится свою связь с ними держать под контролем, блять. Нет, Лали не позволяла никому в себя вселяться — они просто установили… сотрудничество. Познакомились, так сказать. Она дала им немного своей крови, они взамен — силу. Эмпирос, очевидно, управлял пламенем, и Лали сейчас оказалось так сложно из-за разгоревшейся страсти случайно не поджечь занавески. Террен могла устраивать настоящие землетрясения, оползни и прочее… и Лали держала ее от того, чтобы у дома не треснули стены. Атлана, размывающая любые преграды, ее самоконтролю отнюдь, блять, не помогала… А Мамматус, позволяющий одному элементу перетекать в другой, по сути, воздушно-капельным… так и подначивал сдаться. Потому что… Уайлды — от Творца. Уайлды — сама Природа, родившая в свое время Гею, уже, в свою очередь, создавшую фера. И, естественно, Уайлдов так триггерит все, что с природой связано, блять. Течки, соития… все туда же. Но Лали держит их. Не время… не время, чтобы узнал Давид. Она сама все расскажет, но… позже. А ведь… вот это вот дополнительное напряжение с сознании, духе и теле… добавляет перчинки, блять. И вот Лали в моменте уже даже дышать не может, буквально переходя на вскрики… Это была классика их личного порнофильма, блять — кончают они одновременно. Лали судорожно сжимает член Давида, пока он… слишком, блять, активно изливается в нее, абсолютно не смущаясь перспективы возможной беременности. Нет, блять, он ее даже… жаждал, блять!.. Потому что… у них будут дети. У них — большая, совершенно бесоебная семья, и… Серафим-младший обязательно даст папке по мордасам за то, что они все-таки наделали ему братиков или сестричек, но… Он же ведь, блять, не останавливается. Он же продолжает двигаться в Лали даже тогда, когда ее… всю трясет от волны накатившего оргазма. Кажется, что даже глаза закатываются, и… Уже намного позже Давид обнаружит на ковре странные следы, как будто что-то подгорело, блять. Но пока он просто продолжает… вбиваться в нее, но гораздо более медленно, плавно, можно сказать, что размеренно… не в контраст бешеной долбежке, которая была буквально только что. Ебырь-террорист. — Так что ты… говорила?.. — хрипит Давид, проводя языком по собственной отметке. И… одного раза им явно было слишком, слишком, блять, мало… — Я… не расслышал… А ведь он все еще помнит, блять. Помнит, что они… открыли новые горизонты. Но пока… так головокружительно быть… в ней. Упиваться запахом, теплом тела… ее… влагой, блять… Лалечка… реально невольно срывается на свое коронное «мявк, мявк», до сих пор ощущая дрожь и пульсацию по всему телу, волнами накатывающую от самой теплой точки внизу живота. Ее всю буквально размазало, разморило так, что тело обмякло тряпичной куколкой, заставляя просто растечься по чертовому ковру… И вот только спустя ещё несколько мгновений, когда Давид все же из нее выходит, он помогает ей вяленько перевернуться на спину… и Лали так и лежит, тяжело дыша и все равно снова оплетя мужа ногами… Было бы сейчас кисой — лежала бы глупенько кверху лапками. — Я… это… блять… бля-я-ять… — скулит она. — Ох, вау… Это было мощно. Пиздец как. Настолько, что она еле сдержалась, чтобы не сорвать кран, не распахнуть все окна, не устроить землетрясение или реальный такой пожар, блять. И сейчас… Лали непослушными ручками тянет Давида к себе, чтобы он на нее буквально навалился, и они наконец могли поцеловаться. И тоже… на контрасте с тем, какая адовая долбежка была у них только что, поцелуи выходят сладкими и тягучими, неторопливыми и почти размеренными. И вот тогда-то… расслабившись до предела, Лали контроль слегка и теряет — распахивается одно из окон в гостиной, причем делает это дразняще медленно, теперь… поливая лежащих на полу Давида и Лали золотистым солнечным светом, блять. — Ой… А Деймур ведь мгновенно переходит в режим глухой обороны. Он напрягается до предела, сам не понимая, что начинает угрожающе рычать, как какая-нибудь бешеная псина. Или вот… самый бешеный кот, да. Взгляд серых глаз судорожно мечется из стороны в сторону, пытаясь понять, откуда может идти возможная угроза, кто к ним вторгся… Но Давид ничего не чувствует, блять. Они были вдвоем, и он не ощущал никакого… чужого воздействия. После того, как они напрямую столкнулись со скверной, Бэйнами и прочими ужасами, Давид стал… особенно трепетно относиться к своим ощущениям, которые и без того доходили у него до чего-то параноидального. Но пока чутье молчало. И Давид не сразу понимает, что молчит оно потому, что… Это сделал не какой-то абстрактный злобный враг. Это сделала его любимая жена. — Это… — хрипит Деймур, и даже вот эта послеоргазменная нега как будто отступает на второй план. Он хмурится на глазах, настороженно спрашивая: — Это что такое, блять?.. Ну, ответ у него был простой. Что-то, что ему совершенно не понравилось при условии того, что… последнее их взаимодействие со сверхъестественными силами могло закончиться плачевным. И сейчас Давид садится, заставляя сесть и Лали, и повторяет вопрос, кажется, уже немного жестче: — Милая, — а обратился-то все равно со всей любовью, — это что, блять, за хуйня?.. И снова в ответ он слышит чмонненькое… мявк, мявк… Ну как она может ему объяснить, что теперь работает с сущностями высшего порядка, которые… тоже способны вселяться в тела, блять?.. Но! Только если их намеренно впустить!.. Но все равно — как это будет выглядеть в глазах Давида? Сможет ли он… правильно ее понять?.. — Котичек… — продолжает мявкать она. — Я сейчас тебе все объясню… в общем… понимаешь… после того, что со мной случилось… вот вся это история с Махаллат и тд… я действительно стала гораздо тоньше чувствовать реальность. И я сейчас говорю не об Умбре, я говорю… а том, что… на несколько рангов выше, и… я могла остаться уязвимой. Уязвимой для воздействия, уязвимой для новых подселений, и тогда… я обратилась к Илюше. Расспросила его, как можно себя защитить, как можно защитить свою семью… и он рассказал мне о Уайлдах — духах таких, как Бэйны у Твари, но принадлежащих Творцу… ну и… оказывается, с ними можно работать. Я не вселяю никого в себя! Сражу говорю, что и не собираюсь! Но с ними можно… м-м-м, как практически ведьма работать?.. типа… жрица там? Это похоже на Вуду по классификации, если честно… что вот есть духи предков, они же — призраки, а есть… лоа. Вот это что-то вроде этого. Для меня это безопасно, я клянусь, я бы не стала делать что-то, что мне могло бы угрожать… я пока только со стихиями и работала, делала призыв свой первый… и я активно изучаю теорию! Это же… круто, разве нет? Твоя жена вроде как ведьмочка теперь… и главное — я могу нас защитить… и знаю, как теперь латать собственную энергетику… и Данечка даже больше не будет нужен с целительством! Я уже узнала имена Уайлдов, которые могут лечить и физически… это же… это духи самой природы, котичек, понимаешь? Клянусь, для меня нет ничего опасного… И вот наконец… под его взглядом замолкает, глупенько хлопая оленьими глазками. Губку даже нижнюю закусила. — Мяу?.. Ответом ей становится мрачный рык. Это даже комично звучит — сидят, блять, голые, потные, у нее между ног еще хлюпает, и его сперма мешается с ее собственной смазкой… А говорят о вещах воистину возвышенных. Про Тварь, про Творца, вуду, духов. Уайлды еще какие-то. Для него Бэйны-то до сих пор были чем-то из ряда вон выходящим, а тут, блять, еще какие-то пидорасы появились. У Давида… не было ни единой причины сомневаться в Лали или не верить ей, но… у него были миллион причин за нее переживать. Не прошло и недели с момента, как он ее почти потерял. Он видел жену, которая его не помнила. Он видел тварь, которая была в ней. Он грызся со львом, который, вообще-то, был человеком, и он видел… совершенно, блять, немыслимые вещи. Он ее почти потерял. А теперь новых духов она преподносит как что-то замечательное, классное и исключительно дружелюбное? Что-то, что не причинит ей никакого вреда? Илюша, значит. Голова Давида быстро докручивает за женой — маловероятно, что волчонок тихо-мирно разговаривал с ней о… небезопасных, блять, вещах один на один. Значит, Давид делает вывод автоматически — Серафим тоже в курсе. А значит, что, раз у Лали уже есть некие… успехи в этом… значит так продолжается уже не первый день. В груди снова зреет утробный рык. — Но ты сама говоришь, что уязвима, — хмуро повторяет за ней же Давид. — И я должен… поверить в какую-то защиту от сущностей, одна из которых уже чуть не забрала тебя у нас?.. — Ты же знаешь, что Тварь и Творец — разные боги, разве нет? — возражает Лали, обиженно поджав губы. — Нас всех этому учат с детства. Тварь сошла с ума, выбившись из Триады, устроила мерзость и разложение, а Творец — есть сам первобытный хаос, начало и конец, он созидает… и его духи отличаются от духов Твари. Бэйны и Уайлды — это разные вещи совершенно. Ты даже не хочешь выслушать, а сразу берешься категорично судить… Нет. Нет, она отлично понимает, блять, в чем дело, она понимает, что он за нее волнуется, но разве… разве стала бы Лали говорить, например, ещё о детях, если бы им могла угрожать даже потенциальная опасность?.. — Я очень осторожна, — сдается она, продолжая. — И ты не можешь судить меня за желание защитить нас. Нашу семью. Если… я могу это сделать, то почему бы не воспользоваться этой возможностью?.. Это было бы глупо. И да, я была уязвима без… именно защиты. А теперь у меня будут покровители. Сильные, которые берут начало от природы и жизни, а не энтропии. Я же… не занимаюсь какой-то черной магией — это к Бэйнам. Они демоны. А я работаю… с кем-то вроде лоа больше, да. И я только начала. Я не собиралась держать это от тебя в секрете, я просто хотела… чтобы у меня что-то получилось. Я не хочу быть бесполезной. Я… тоже хочу что-то мочь, блин… Потому что, по сути… что могла сделать маленькая легуаресса, блять?.. Как она могла бы защитить собственную семью? Особенно в период беременности, когда ей даже обращаться было бы нельзя. И, блять… если один раз они столкнулись с чем-то немыслимым, с чертовыми Бэйнами, это не значит, что… это не могло бы случиться снова. А Лали искренне верила в то, что теперь… это не повторится. Но для Давида это все настойчиво звучало… как безумие какое-то, блять. Паранойя быстро подрисовывает самые безумные варианты, где все складывалось слишком хорошо — неведомая срань, о которой из них всех слышал только Депо со своей памятью динозавров, подселяется в Лали благодаря какому-то сраному экстрасенсу. Потом на них сваливается волчонок, который обладает знаниями, которых нет у того же Макса, умеет в экзорцизм, и вдруг по доброте душевной начинает учить Лали… магии. Она загорается, горит энтузиазмом, и… Давид ведь прекрасно знал, кто такие Тварь, Творец и Ткач, блять. Но при этом он… понимал, что никого из них нельзя назвать… каким-то вселенским добром. Даже Творца, потому что не могут сущности такого порядка быть… добрыми. В том смысле, в котором привыкли люди и Фера. Он хотел сказать, что ей не обязательно… бороться. Что у нее и их сына есть тот, кто весь мир за них перегрызет и лично отпиздит Тварь. Но слова застревают в горле, когда Деймур понимает, что от всей этой мистической херомантии… Он ее не защитил. И вот лицо Давида из воинственного принимает такой… совершенно потерянный вид. Как у глупенького котенка, который вдруг понимает, что все, чем он жил годами, оказалось… разрушенным. Он не сомневался в Лали. Он знал, какой яростной и восхитительно прекрасной может быть его жена в гневе. Но он… боялся. Он боялся за нее, боялся оставлять ее один на один с чем-то… неизвестным. Непонятным. Странным. С чем-то, что может ей навредить, а Давид… Чем он, блять, мог бы ее защитить? Защитить, когда речь идет о том, что неподвластно зубам и когтям? И это так… плохо, блять. Плохо. Плохо, плохо, плохо… Очевидно, что она… делала успехи. Давид все еще тупо смотрит на это открытое окно, не понимая, блять, как это в принципе возможно. Они были оборотнями, они умели немыслимые для человека вещи, но они не были магами в классическом понимании слова. Но Лали… совместила?.. Давид голову склоняет. Пялится на ковер, просто чувствуя… очень странный вайб внутри, да. Это вот через что-то такое, наверное, Глеб проходил?.. Момент осознания собственной… невсесильности, блять, как защитника. — Значит, я в самую последнюю очередь узнал?.. — особенно… устало интересуется Давид. — Какой я хуевый муж… — Ты чиво-о-о-о!.. — тут же протестует Лали, буквально набрасываясь на него и повалив на спину. Упирается руками по обе стороны от его головы, светлые волосы шторками скрывают их от мира, и ещё… почти перед его лицом так призывно качаются ее полные груди… — Ты самый-самый-самый лучший муж!.. В мире пизже нет вообще-вообще никого!.. Буквально же. И тот факт, что Давид не обладает силами Уайлдов, его… совсем, блять, не портит. Даже наоборот — они теперь, получается… — Ты подумай сам, взгляни на это с другой стороны, — мурлычет Лали. — Мы же теперь… Power couple буквально! Ты — сильный, мужественный и невероятно горячий царь зверей, а я у тебя общаюсь с тонким миром как настоящая ведьмочка. Мы же… теперь вместе будем просто непобедимы!.. На самом деле… у работы с Уайлдами, конечно, риски… имелись. Уайлды буквально способны изменять реальность, пусть Лали ещё этому и не научилась… и ещё они способны ввергнуть в безумие. Свести с ума, да. Но Лали… будет очень аккуратна!.. А пока… — Хочешь… посмотреть?.. — предлагает она мужу. — Я могу… немного показать, чему я… научилась… м-м?.. Ладно, признаться, сейчас в дело пошел… весомый аргумент. Точнее сказать, два весомых аргумента. Потому что вот сейчас, пока они покачивались перед глазами, Давид как-то… может, слишком резво, но все-таки позабыл все свои переживания и тревоги. — На самом деле… ведьмочка у меня погорячее… — возражает он, а глаза-то… видно, что очень старательно траекторию отслеживают. Как вот котики за какими-нибудь солнечными зайчиками, так и Давид сейчас — туда-сюда, туда-сюда… — Я готов за это драться… Но в итоге сам же… предательское наваждение смаргивает. Взгляд снова становится более серьезным, и Давид… Видно, что интересно. Видно, что ему… хочется понять. Но единственное, что останавливало Давида сейчас — это… — Это точно никак не опасно для тебя? — прямо спрашивает он. — Лаль, я… родная, я просто… слишком сильно за тебя боюсь, блять, и… — Я не собираюсь никаких духов впускать в свое тело, — заверяет она. — Я именно с ними работаю. Им нужна… живая подпитка, раз они духи буквально Творца, я не буду этого скрывать, поэтому в призывах я использую свою кровь. Но нужна буквально капля — палец проколоть, и нормально. Все сразу заживает, ты знаешь это, не надо так скептически на меня смотреть. Лучше… посмотри на это. И теперь Лали… буквально ложится своей грудью на грудь Давида, чтобы не держаться на руках — правая ладошка ей сейчас как раз пригодится, потому что выбирает она… самый эффектный способ продемонстрировать магию элементов. И вот… она отводит правую руку чуть вправо, шепча совершенно непонятные слова, неизвестные ни одному из языков мира, даже мертвым… и тогда… На ее кукольном личике, в верхней его части, словно в глитч-эффекте проступает… что-то вроде маски, как если бы Лали действительно была вудуисткой и рисовала бы белой глиной черепушку, как у какого-нибудь Барона Субботы… и глаза ее шоколадные тоже становятся абсолютно белыми, пока… На ее ладошке, отведенной в сторону, вспыхивает огонек. Маленький, но побольше пламени свечи — он переливается всеми возможными цветами. То синим, то зеленым, то рыжим… и по итогу становится чистым белым — самой горячей температуры из возможных. Но этот пламенный язычок не причиняет ей боли, не касаясь ладони, а буквально над ней паря, и… Не может же такое… не завораживать?.. И оно завораживало, блять. Давид засмотрелся. Как вот тренд в тик-токе гулял, где кошкам показывали «летающего призрака», то есть, подожженный пакетик из-под чая, который начинал летать — так и он сейчас… смотрел во все глаза. Языки пламени переливались на ладони Лали, но при этом не затрагивали ее, не делали больно, и… Давиду вдруг так глупенько захотелось руку протянуть. И он даже поднимает ладонь, но… в последний момент останавливается. Он посмотрел на Лали. Посмотрел на то, как белое пламя причудливо отдается в ее глазах. В белых, но… в ее. Это ощущалось совсем не так, как в тот момент, когда его прекрасная жена была одержима. Это… все еще была Лали. Просто… другая Лали, но… Как и всегда — прекрасная, блять. Самая… самая прекрасная. И Давид вдруг забывает и о пламени чудесном, и о духах, и вообще обо всем на свете, когда… резко подается вперед, чтобы смять ее губы в жадном, но таком чувственном поцелуе. И Лали сквозь него сладко-сладко смеется. Огонек на ее ладошке гаснет сам собой, и она… отдается уже иным ощущениям — вновь нарастающему неутолимому желанию к своему супругу, блять. — Ну что… раунд два?.. — чуть невнятно мычит она, стонет практически прямо в поцелуе. — Только в этот раз… сверху… буду я… И пусть, блять… весь подождёт. Даже духи. *** Лес встречает такой привычной… как бы это каламбурно не звучало, лесной суетой. Где-то пытался проломить себе черепушку дятел. Стрекотали какие-то жучки, а как только цивилизация осталась позади, мимо них пронеслась жирная рыжая белка. Издав воинственных клич первобытных Симб, Серафим-младший бросается вперед, пока Герман проводит разведку с воздуха, и все под предупредительный крик Серафима: — И чтоб я вас обоих видел!.. Потому что он сам пока обращаться не спешил. Нет, они еще побегают и полетают вместе, но сейчас Серафима… разъебало, блять, в общем. Ведь после всего мракобесия последних дней все, наконец-то, было… хорошо! И страшно хорошенький мелкий, который сам еще не понял, какую власть имеет над большим и страшным ягуаром, и предстоящая поездка в Бразилию, и их очень сильно пополнившаяся семья… И один чмонечка-волчонок, который до сих пор выглядел так, словно боялся, что его побьют. Нет, эти несколько дней Серафим… он ведь лип к нему страшно. Даже в половину не в таких масштабах, как делал это обычно, но просто… переживал, чтобы глупенький Илюша потом не винил себя во всех грехах человечества. Что, видите ли, воспользовался ситуацией, да. Но Серафим-то сразу понял, что… все. Он отпустил еще тогда, сразу почти, и теперь понимал, что не зря. Что вообще все… было не зря. И теперь, когда их пиздец какая эпичная история открывала новую главу, Серафим страшно хотел… и им новую главу открыть, что ли. Потому что из него… перло, блять!.. — А ты меня тоже боишься? — самым лукавым тоном интересуется Серафим, пока они идут по этому пиздец какому красивому лесу. — В смысле, как этих ваших, да простит меня Гея, страшных и ужасных сексов? Что?.. Он, может, не относится к Бастет, но он уже хуй знает сколько времени живет с ними, и потому нихуя себе какой эмпат!.. И Илья ведь аж тормозит. Благо, волосы у него длинные, и со стороны незаметно, что краснеет он… аж до кончиков ушей, блять, пока старательно пялится куда-то в мох под своими ногами. Осенний лес пах прохладой и сладковатым разложением. Природа… не умирала. Она затихала до начала следующего цикла. Именно об этом таком всем… пространном старался думать Вознесенский, чтобы перестать пунцоветь, блять. — А почему я должен тебя бояться?.. — глупенько переспрашивает он. — Ну типа… ты разве мне чем-то угрожаешь?.. Или… че… Типа не понял, да. Нет, на самом деле, он действительно не слишком понял, что Кайнов имеет в виду, но… вот про сексы было страшно, да. Потому что волнительно. Потому что стремно облажаться. Потому что… смущающе и стеснительно. Потому что… не было никогда, блять. Но… вот чего-то невинного, почти… сказочного, да?.. раз уж они в буквально огненно-золотом октябрьском лесу… хотелось. Например, это… удивительно удачный момент, чтобы… поцеловаться, да?.. Но… нет, Илья слишком смущен… ведь, едва подумав даже о потенциальном поцелуе, он все равно… снова предательски покраснел. — Ну, не знаю, — самым задумчивым тоном протягивает Серафим, очень стараясь сдержать улыбку. — Мало ли, знаешь. Малые ж тебя спасать не будут. Так что мы тут вдвоем, и, может, мне вдруг захочется… ужасов каких-нибудь ужасных… Нет, он не про совсем ужасы!.. И это ведь так… глупенько ощущается, потому что… все время своих первых легендарных отношений на позиции чмонечки всегда был сам Серафим. А сейчас вот роли поменялись, и вот это понимание того, что он-то, блять, знает, чего волчонок аж краснеет весь, ощущалось особенно трепетно. И вот это смущение бедного застеснявшегося Гару и подводит, потому что под его ногами вырастает коряга. И как бы Илья не делал вид, что мох под ногами пиздец какой интересный, именно об нее он в итоге и запинается. Чисто инстинктивно Серафим пытается фееричное падение затормозить, потому что это точно было бы больно… Но он же птичка, блять. От него в таких вопросах толку ноль, и в итоге… в мох они благополучно падают оба. Серафим-младший еще оборачивается назад, привлеченный шумом, а потом страшно страдальчески вздыхает. Что-то вроде, мол, «и эти туда же!..». А Серафим ведь еще успел изъебнуться так, чтобы Илья упал на него. Мох смягчил падение, так что все обошлось без сломанных костей, и вот… По глазищам почти черным Кайнов филигранно считал, что сейчас будет. Начнет винить себя во всех грехах человечества, извиняться за все и сразу, расстроится… Не. Не дали. Потому что Серафим, может, не слишком церемонится, но… Он просто берет лицо своего страшно глупенького волчонка в ладони, зарываясь пальцами в волосы и… затыкает, собственно, поцелуем. А глупенький Гару сначала сквозь этот самый поцелуй аж мычит… и даже едва не подвывает от неожиданности, блять. Да, у волков так-то имелись все те же Дары Геи, что и у тех же Бастет — и ловкость природная, и грация… но, в случае Ильи, кажется, его все это обошло стороной. И грация у него имелась разве что… картошки, да. Как в дурацкой древней шутке. И он же… действительно испугался. И что Серафима повалил с его полыми костями, и… поцелуя, блять. Поцелуя!.. Первого в его жизни и… прям настоящего. Черт, Вознесенский, ты… слишком много думаешь!. И вот Серафим уже, кажется, его мычание и отсутствие ответных действий принимает за протест, отстраняется… и снизу вверх на него очень глупеньково смотрит очень красный Илюха. Аж дышит тяжело, вытаращив свои черные глазища… А потом… — Прости!.. — ожидаемо начинает извиняться он, выпаливая буквально пулеметной очередью: — Я просто… не ожидал!.. Я… блять, я… поцелуй ещё!.. Я сделаю всё нормально, клянусь!.. Серафим аж дышать не может от того, как лыбится сейчас. Это вот был тот самый момент, когда тебе просто… до дурноты мило, блять. Настолько, словно в груди сейчас не сердце, а такой вот… сахарный сироп какой-нибудь. С карамелькой. — Заметь, я тебя предупредил!.. — ласково смеется Кайнов, пока… нет, он, блять, не полез целовать губы. Он намеренно целовал везде, кроме губ — и в висок, взмокший от ужаса, и щеки, и скулы… — В следующий раз… прямо анонс делать?.. Уважаемый Илья, я намерен неистово сосацца завтра с десяти ноль-ноль примерно до бесконечности… Краем глаза Серафим все-таки поглядывает за детьми, гоняющими ни в чем не повинную бабочку. Но сейчас он… нет, он бы не стал делать ничего… прямо возмутительного сейчас!.. Разумеется, нет, но… Он все равно не может отказать себе в сладеньком, блять, удовольствии пройтись дорожкой точечных поцелуев по линии, кажется, аж сведенной от перенапряжения челюсти. Можно было и без суперслуха и зрения увидеть, как кадык ходуном ходит, как вена на шее бьется, как сумасшедшая, и Серафим… как бы не хотелось, но нет. Надо ж геройствовать, начиная… с маленького… — А сам чего?.. — самым ангельским голоском интересуется ворон, пока переходит на вторую сторону челюсти, но в этот раз поднимается от подбородка к уху. — Сам меня даже не поцелуешь?.. Илья аж сглатывает, блять. Кожа буквально горит во всех тех местах, где ее коснулись губы Серафима, и он… реально же уже подвывать готов… Он рос в обособленной стае с чертовой мыслью, что однажды ему придется жениться на ком-то из местных девчонок, и вся его суть этому аж противилась, блять. Да, было больно и обидно лишиться семьи, когда твои же гнали тебя не один километр, изнуряя, а потом… просто бросили умирать, надеясь, что растерзали. Но сейчас… Илья понимает, что, если бы мог повернуть время вспять, то… ничего бы не менял. Не отказался бы заново от этой трепки, потому что… этот путь привел его вот в эту самую точку. В этот момент. Момент, когда Илья впервые за все восемнадцать лет почувствовал себя… нужным и важным. Когда он начал понимать, что такое… именно семья, а не община. Когда он… чувствовал губы парня, на которого ему хотелось выть вместо луны, блять. А ведь это… наивысшая волчья романтика, ага. И теперь он… наконец решившись, без слов ловит губа Серафима своими. Выходит немного неуклюже и очень слюняво, они стукаются зубами с непривычки, но… Илья ни о чем не жалеет и прет буквально напролом, когда… размыкает губы Кайнова языком, чтобы скользнуть внутрь, углубляя поцелуй… И даже… сам не осознает, как наконец обвивает его шею руками. Те немного дрожали от полноты чувств, но… не страшно же?.. Серафим не уворачивается, конечно же. Наоборот, только еще сильнее ластится, в моменте аж… толком и не разрывая поцелуев, трется об глупенького волчонка то щекой, то носом, то по щеке гладя, чтобы… чтобы весь аж, блять, перьями пропах. Может, у него самого и в половину не такое сильное обоняние было, как у кошек или вот волков, но Серафим уже понял, насколько вот для таких видов важны… запахи. А ему ж и в кайф, блять, и… В моменте он и сам, блять, чуть… не заскулил сквозь поцелуй. Это вот тот самый блядский звук, когда… тоже вот от переизбытка чувств, блять. Впрочем, Серафиму героически удается скрыть этот ебанный пиздец за шумным карканьем, перетекающим в самый ласковый смех: — И вот совсем не страшно же, да?.. И сам же очень глупенько в кончик носа целует… потом не удержав себя от искушения его прикусить. Впрочем, пока волчонок возмущается, Серафим все равно успевает поцеловать то тут, то там… — Ты красивый, — вдруг… аж залипнув, блять, выдает ворон, потому что было что-то такое… вот прям щемяще-уютное в груди от растрепанного, смущенного, но явно такого счастливого Илюши. И смотрит-то Серафим так, как вот… на сокровище прямо. — Слу-у-ушай, а это что, к тебе в детстве даже не приходил серенький волчок и не кусал тебя за бочок?.. — Нет?.. — глупенько тявкает Вознесенский, совершенно… оглушенный, блять. И случившимся, и… вот этим почти что стоном Серафима, который карканье все же не перекрыло — Илья успел услышать, и… можно сказать, что… Вознесенский реально… вознесся, да?.. Это было похоже на настоящую сказку. Но… в каждой сказке всегда есть… какой-то монстр, верно?.. Дракона там какой, или чудовище… И вот сейчас… в какой-то момент становится слышно хлопки крыльев. Илья сначала не придает этому значения, просто глядя в сияющие глаза Серафима и ошибочно приняв шум за полет Германа, но… лишь потом он понимает, что для маленького грифончика хлопки кажутся чересчур… тяжелыми. И вот тогда… Илья аж подскакивает, силясь найти источник странного звука, готовый обращаться, чтобы защищать Серафима и детей… но… он же не знал, блять, что… Сейчас речь тоже пойдет о ребенке. И уже второй раз за этот день… Серафима опять сшибают с ног. Он успевает только глупенько каркнуть, но звук этот обрывается в процессе, когда… на него орут. Орут очень драматично, в истинно… Пумонковской манере. Шерсть вздыблена, уши прижаты, зубы обнажены, оскал угрожающий. Непередаваемого вайба прибавлял… бешено бьющий по бокам чешуйчатый хвост. Химера явно была настроена воинственно. На шорох сзади от того, что Илья попытался подойти поближе, существо реагирует ещё более громким ором… И надо было видеть, как резко оно переменилось даже в самом выражении морды, когда Серафим вдруг ласково позвал: — Эй, малыш… Малыш. Его называли… по-разному. Тварью, ублюдком, мерзостью. Выродком. Эти слова существу были знакомы, но то, что говорила эта странная птица, он слышал впервые. Тем более… таким голосом. На него часто кричали, срывались, и это всегда… было больно. Существо хорошо знало боль. И нежность, которая сквозила в голосе, почему-то, знакомой ему птицы, пугала его сильнее, чем самый страшный удар. — Мог бы и не улетать, на самом деле… — продолжает ласково-ласково Серафим. — Я бы тебя забрал… Ты… голодный еще, наверное?.. Бля, я вижу, аж ребра торчат… что же они… с тобой делали… А еще он видел раны. Раны, нанесенные металлом — у самого были такие же после нахождения в Пентексе. Серафим… осторожно тянет руку, которую еще не прижали к земле, и химера скалится снова, но он… не касается ран. Он вдруг кладет руку на голову, зарываясь пальцами в шерсть между ушей, и просто… чешет. Выражение пумьей морды становится… по-человечески озадаченным, непонимающим, потому что… он был ребенком — это Серафим понимает четко. Ребенком, который не знал, как можно… не по-злому. Он знал только боль, крик, агрессию, и… Так глупо потерялся, когда его просто почесали. Искал ведь, это видно. Долго летел. Глаза — усталые совершенно, но видно, что еще не доверяет настолько, чтобы прямо… уснуть. И потому Серафим продолжает болтать первое, что приходит на ум: — Я тут подумал… Герман-то сам себе имя выбрал в итоге, а ты, наверное, даже не знаешь, что так можно… Будешь Сенечкой?.. В смысле, Арсением. Мне почему-то подумалось, что тебе подойдет… Картина ведь — чистое безумие. Коракс, во многом беззащитный и слишком хрупкий, лежит, прижатый к земле неведомой хтонью, один взмах когтей которого может превратить его во вкусненький бифштекс. Лежит, и ведь… Не боится, блять. Вообще. Глупости ему всякие говорит, Сенечкой зовет… А вот Илья… все же немного озадачен. Нет, Герман действительно не вызвал у него абсолютно никакого шока. Скорее… сначала даже теплую жалость, что, блять, кому-то пришло в голову создать гибрида, боялся, что это может как-то отразиться на малыше и психологически, и физически… но нет. Герман оказался очень смышленым и добрым грифончиком. Он совершенно точно не источал никакой угрозы. А химера… все же немного пугала, да. Ну вот, вблизи. Крокодилий хвост, пумье тело, бычьи рога, вороньи крылья… И теперь Илья почти крадучись подошел ближе. Малыш на него тут же рявкнул, и Гару поднял руки вверх, буквально показывая, что безоружен и не желает зла… Но на всякий случай все равно контролирует, чтобы очень заинтересовавшиеся новым малышом Серафим-младший и Герман не подходили близко. — Эй… привет?.. — аккуратно подает голос он. — Я типа… волк. Чувствуешь же? К счастью-то… химере точно неоткуда знать, что Гару так-то… истребители остальных фера, блять. Зато… как будто волчий запах для него был привычен? Ну… за счет тех Гару, что тоже были Фоморами там, в усадьбе… — Тебя никто не тронет… Сень, — продолжает Илья, быстро подхватив… новое имя химеры и словно проверяя, как на это будет реагировать сам гибрид. — Но… давай, я подниму с земли твоего папку? Или… дедку, блять?.. И… мы тут взяли из дома… еды вкусной. Хочешь?.. Видно, что… Сенечка, блять, понимает не все. Не потому, что он глупенький, как Герман, а потому, что многие вещи для него были… странными, блять. Непонятными. Неизвестными. Кажется, что его озадачило даже слово «еда», но гораздо больше вопросов вызвало… Папку. Дедку. Он просто… смотрит. Взгляд должен был быть очень страшным, но на самом деле, кажется, Сенечка… только сейчас начинал осознавать, почему так реагирует на Серафима. Вряд ли он осознавал, что такое… семья как таковая, но… Кажется, он… не хотел их убивать. Герман тихо клекочет рядом. Он… аккуратненько, буквально бесшумно крадется ближе, чтобы… Он был выше Сенечки, и за счет этого казался крупнее, хотя Серафим экспертно считал, что… младшенький, конечно, будет сильно потяжелее. И сейчас… Герман подходит, чтобы по-кошачьи боднуть Сенечку в бок. Большая и страшная химера пугается. Он резко отшатывается назад, буквально слетая с Серафима, неуклюже садится на задницу, и… Его инстинкт — рычать, кидаться, защищаться, но очень умилительно виляющие хвостиками Серафим-младший и Герман ставят его в ступор. А потом он унюхивает еду. И вот, вся эта дружная, но весьма разношерстная ОПГ крадется потрошить прихваченный из дома рюкзак. Сенечку страшно заносит из-за крокодильего хвоста, он явно еще плохо управляется со своими рогами, превышающими размер головы, но Серафим-младший неиронично благородно подставляет ему плечо, и они идут на дело, пока… Серафим так и лежит. Над головой оказывается пиздец какое красивое небо, и он залипает, ощущая… страшно преисполненный вайб. Во второй раз новость… о ребенке, блять, воспринималась как будто бы даже еще спокойнее, чем в первый, хотя он и в первый-то особо не сопротивлялся… Но сейчас, пока над головой плывут пиздец какие красивые облака, а Сенечка неожиданно профессионально вскрывает банку с пюрешкой… — А ты знаешь… — вкрадчиво интересуется Серафим, протягивая руки к Илье. — Ты знаешь, что если я — дедка, то ты — бабка, технически?.. — Блять, ну… — вздыхает Вознесенский, тут же резво Кайнова на ноги и поднимая. — Чего уж я точно не думал, это что… стану когда-нибудь чьей-то бабкой… Тем более — в восемнадцать-то лет… Хотя среди фера и было принято начинать размножаться весьма рано, да. Около двадцати точно — плюс-минус. И вот… они стоят, да. Илья ещё периодами с подозрением косится на детей, которые разом налетели на пакет с куриной грудкой в кляре… но вроде… все в порядке?.. И вот Герман и Серафим-младший даже… уступают кусочки побольше новоиспеченному… другу? Брату? Племяннику?.. И тогда Илья выдыхает. Оборачивается на Серафима снова и… ему улыбается облегченно даже. — Знаешь… — смеется он. — Я раньше думал, что моя жизнь ебанутая, потому что я буквально из стаи, увлекающейся магией и спиритизмом, но теперь… у меня что ни день, то перфоманс… И даже вот… робко совсем руку к Кайнову тянет, чтобы… сухой осенний листик вытащить из его кудряшек. Видно же, что и поцеловал бы снова, но… даже от одной мысли снова покраснел… — А ты против, что ли? — с самым искренним удивлением спрашивает Серафим. И он сам смеется, когда… аж наваливается на Илью, чтобы обнять за шею. Сам-то с ног не сбил, даже при всем желании, но… ластиться хотел. Очень. — Не знаю, знаешь, я сначала хуел смачно… особенно когда весь пиздец потоком шел, типа… Как когда Пентекс похищал. Вот сейчас это воспринималось… просто. Особенно пока малышня была занята едой, и ты типа понимаешь, что если бы не весь этот пиздец — их бы не было. Ничего бы не было. И Илюши бы вот… не было. И Серафим, в моменте опять залипнув на то, какие же у него чернющие глаза, как агаты, блять, какие-нибудь, заканчивает мысль: — Но в этом и есть… вся семья, знаешь? Типа… что несмотря на весь пиздец, несмотря на то, что что ни день, то Апокалипсис, вы все равно всегда вместе. Ну, в этом же как бы… семья вся и есть. И я просто, пользуясь случаем, хотел напомнить, что ты теперь… тоже часть этой ебнутейшей семейки, понял, да? И… И вот тут-то удержаться не может. Аж глаза засияли совсем-совсем лукаво, когда Серафим протягивает: — А мы уже с Лали решили, что, ну… Соседи снизу давно сдались, но по площадке еще держатся, но их тоже закошмарить можно. И типа, вот соседняя квартира… будет наша. Прям гнездышко. Я не шучу, между прочим, у меня впервые в жизни реально вылезло желание гнездо вить и все такое… И как будто бы вот… вроде прижаться поближе хотел, а все равно… как бы между делом губами чуть по шее мазнул. Так. Случайно. С кем не бывает. — Знаешь, я жил буквально в общине, — усмехается Илья, невольно… аж сглотнув, блять… — Нет, у нас у всех были свои дома и все такое, но… я не могу сказать, что у меня был свой угол, хоть и была отдельная комната. В общине-то… все общим считается. Ну, на то она и община, бля… ну и… я умею, если надо, и на коврике у входной двери спать, но… своя квартира… это было бы прям круто?.. можно было бы обустроить там все… по-лесному. Мне очень нравится квартира Лальки и ее анималистический интерьер, все эти ее люстры с розовыми фламинго, столики на золотых львах и леопардах, обои с животными принтами, экзотические растения… но для меня такое буйство красок, как в саванне или джунглях, наверное… немного ту мач. Я бы, как истинный эмо-бой, хотел свою хату в темных тонах. Всякие индейские ловцы снов с волками, можно перьев черных чутка… но чтобы было помрачнее, да. Как в таежном лесу. Вот… И ведь у самого… реально внутри аж все затрепетало от мысли, что… это реально была бы именно их квартира. Конечно, наверное, рановато такое ещё планировать, они знакомы-то меньше недели, но… но!.. Уже пережили вместе некоторое дерьмо, как говорится, да и если… позволять себе мечтать, то… эти мечты станут явью рано или поздно, да?.. И теперь… Илья и сам Серафима обнимает. Мягко, по-детски почти, но так… тепло-тепло… — Забились, — смеется Серафим, очень так… уютно клюнув-чмокнув его в висок. — Будет тебе и лес таежный, и снег, если захочешь, и… вообще все будет. Я ж… запомнил… Потому что ему-то как-то… так похер, блять. Вдуматься вот, ну… кому какая, нахер, разница, сколько вы вообще знакомы, если… екает, блять, в груди?.. Екает так, что аж сладко, и… — Но в джунглях будем орать, — прыскает от смеха Серафим. — Потому что мне, если честно, все-таки немного ссыкотно, хотя и интересно. А ему вот… думается про то, что как будто бы добыть какие-нибудь еловые лапы… вообще не проблема будет. Особенно во времена, когда есть такая крутая штука, как искусственный снег… *** Однако… жизнь за пределами явно разросшейся, но такой страшно бесоебной семьи, продолжалась. И продолжалась она… не в самых радужных тонах. Когда Сеге была представлена полная картина произошедшего… он не мог оставить это без внимания. Что-то внутри него давно навязчиво шептало, что московские Фера прихуели, перестав считаться с авторитетом Бон Бхата, и… Он, определенно, должен был напомнить о том, что таких проебов в их обществе не прощают. И вот… не все, но многие Фера снова собираются на Великое Вече в Тагаирме. И в центре импровизированного круга сейчас находился… Константин Гецати, собственной персоной. — Для тех, кто еще не знает, — чуть устало начинает Сега. — Этот Хан… поспособствовал началу маленькой катастрофы среди Фера. Он стал причиной проклятия нашей гостьи Дзерассы, а также был союзником человека, который проклял Лали и Вику. В ходе этого… мы могли потерять всех троих. Я не буду отрицать, что именно благодаря Константину мы нашли место, куда увели девушек, но… Очевидно, что это лишь частично смягчало наказание. И, судя по тому, каким напряженным был Константин, он прекрасно это осознавал. — Я хочу выслушать ваши мнения, — продолжает Круппов, — а потом вынести свой вердикт. Кто-то желает высказаться? Надо сказать, что Дзерасса не без удовольствия наблюдала за виновато стоящим в центре круга Гецати, который сейчас выглядел почти как провинившийся школьник, ожидающий решения взрослых. После всего, что произошло, видеть его в таком положении было почему-то приятно, хотя Калагкова и сама прекрасно понимала, что её гнев уже давно не был настолько сильным, чтобы всерьёз желать ему чего-то страшного. Она вообще предпочитала не носить в себе обиды слишком долго: выплеснула злость, высказалась, а потом уже могла спокойно смотреть на человека и думать, что, в конце концов, жизнь сама всё расставит по местам. — Проклясть бы его в ответ, — совершенно собранно и даже почти буднично подаёт голос Дзерасса. По кругу тут же прокатывается несколько заинтересованных взглядов, а сама Калагкова лишь чуть приподнимает уголок губ, явно не испытывая ни малейшего желания объяснять, насколько серьёзно она это сказала. Скорее всего, она просто не могла удержаться от возможности немного позлорадствовать над человеком, который едва не угробил ей жизнь, а потом ещё и оказался достаточно честным, чтобы признаться во всём самостоятельно. Нино при этом предпочитала пока не вмешиваться. Её собственное отношение к произошедшему было куда сложнее, и если уж говорить честно, она сама не была уверена, какое наказание действительно заслуживал Константин. Да, он виноват, и отрицать это было бы глупо, но он ведь в итоге сам рассказал правду, помог им найти Дзерассу, Лали и Вику и фактически дал возможность спасти их до того, как всё закончилось гораздо хуже. По мнению Нино, за такое всё равно следовало отвечать, но между наказанием и прямой расправой была огромная разница. Работы какие-нибудь, обязанности, что угодно, что заставило бы его исправлять последствия собственного поступка, — вот это она ещё могла понять. — Попросим того волчонка, что нас привёл в чувство, что-нибудь намагичить в сторону Константина, — уже чуть серьёзнее продолжает Дзера, но в голосе всё равно слышится откровенная мстительная насмешка, а на лице появляется лёгкая улыбка. Ну а что? Калагкова действительно могла быть весьма злорадной, особенно когда речь шла о человеке, который успел так основательно испортить ей жизнь. — Я против, — неожиданно громко отзывается Нино. Дзерасса тут же поворачивает к ней голову, а Гасанова после короткой паузы переводит на любимую уже несколько недоуменный взгляд. — Ты правда кому-то пожелаешь того же, что переживала сама? — спрашивает она заметно тише, уже без прежней резкости. В её голосе не было настоящего осуждения: Нино прекрасно понимала, что Дзера скорее издевается, чем всерьёз предлагает устроить Константину то же самое. Но сама она слишком хорошо помнила, чем обернулось подобное вмешательство для их семьи, сколько страха и боли принесло им это проклятие, и потому даже шутить об этом ей сейчас было неприятно. Калагкова удивлённо выгнула бровь, на мгновение задерживая на Нино взгляд. Вот значит как. После всего произошедшего её женщина всё-таки решила публично встать на сторону этого Хана. Впрочем, Дзера не стала спорить и тем более устраивать новую перепалку: лишь едва заметно усмехнулась, пожала плечом и отступила назад, решив пока промолчать и послушать, что скажут остальные. В конце концов, ей самой было любопытно, что именно решит Великое Вече. Несмотря на то, что это был его суд, Костя пришел… спокойным. Лишь косвенные признаки выдавали его напряжение, но в момент, когда он услышал голос Нино… в его взгляде мелькает такое… особенное неверие. Это был взгляд человека, который потерял всякую надежду, но сейчас… кажется, по-настоящему почувствовал ее слабенький огонек?.. Ведь все это время Костя действительно звонил. Даже тогда, когда Денис откровенно послал его нахуй, Гецати не испытал… ни намека на злость в адрес мальчика. Он признавал — да, это было абсолютно заслуженно, но… все равно не оставлял попыток узнать о состоянии Нино и Дзеры, искал любую лазейку… И сейчас даже Дзерасса, мечтающая его проклясть, вызывала только… улыбку. Ведь Костя был искренне рад, что с ней все хорошо. Настолько хорошо, что она могла весьма успешно ему угрожать. — Я не думаю, что он заслуживает смерти, — резонно вмешивается абсолютно невозмутимый Артем. — Если бы он не рассказал, поиски… определенно, заняли бы гораздо больше времени. — Но нет никаких гарантий, что он не устроит такой перфоманс снова, — вдруг… слишком воинственно рычит Володя. — Что он… не выбирает уже, кого проклясть на этот раз. Ведь да, для него все, что было даже косвенно связано с Пентексом, было… самым страшным триггером. А тут — связь была… запредельной, блять… Зарина первой нарушила тяжёлую тишину после слов Володи. Она стояла чуть в стороне, сложив руки на груди, и теперь медленно покачала головой, а потом вдруг солнечно, почти по-детски улыбнулась — так, что в наэлектризованном воздухе суда это выглядело почти вызывающе. — Ну ты прям пессимист, Володь, — сказала она мягко, но твёрдо. — Человек один раз оступился, и всё — сразу казнить? Зара всегда считала, что любой заслуживают хотя бы шанс на исправление. И даже зная, что для её нового приятеля Симбы эта фраза звучала несколько остро она не могла её не озвучить. Хотя после мягко погладила его по плечу. Рядом с ней заметно оживились Багира Руслан и Свара Катя. Оба до этого держались чуть в стороне — не из страха, скорее из ощущения, что они всё ещё догоняют поезд, который давно ушёл. Историю с проклятием Дзерассы, Бейнами и всем остальным кошмаром они узнали уже постфактум. Когда самое страшное позади. Бибертовы потом приходили проведать подругу, приносили еду, сидели рядом, но до конца осознать масштаб происходящего так и не успели. Особенно Руслан. Для него, человека рационального до мозга костей, вся эта история до сих пор ощущалась как что-то из плохого триллера. То, что он сам оказался оборотнем, его в своё время знатно поразило — но даже это он сумел разложить по полочкам, обдумать, частично «приручить» логикой. А вот духи, Бейны, Фоморы, проклятия… это уже было совсем другой уровень абсурда. И теперь посреди всего этого стоял ещё и Хан Константин, который был повинен во всем этом пиздеце. Руслан слегка прищурился, изучая Гецати так, будто пытался разложить его на составляющие. Потом сухо, без лишних эмоций спросил: — Как ты вышел на Пентекс? Ты на них работаешь? Вопрос прозвучал жёстко и по делу — классический Русик. Но внутри у него крутилось ещё кое-что, гораздо более личное и куда менее удобное. Он знал Нино двадцать лет. Знал её реакции, её привычку отводить взгляд, когда что-то цепляло глубже, чем следовало, знал это лёгкое, почти незаметное напряжение в плечах. И сейчас между ней и этим грёбаным Ханом тянулась странная, тонкая, но вполне ощутимая ниточка. Не просто интерес. Что-то более тяжёлое, неловкое и…взаимное? Гецати смотрел на неё слишком внимательно. А Нино… Нино смотрела так, будто сама ещё не решила, хочет ли она, чтобы он смотрел. Руслан скосил глаза на Дзерассу. Интересно, она это чувствует? Или уже давно почувствовала — и сейчас просто молчит, стиснув зубы, потому что сейчас не время и не место для личной ревности посреди чужого суда. — На них не выходят, — вдруг серьезно возражает Костя. — Это они выходят на тебя. В воцарившейся на мгновение тишине особенно громко слышно раздраженное фырканье Володи. Он нервно ведет плечом, которого коснулась Зарина, но не потому, что ему было неприятно ее прикосновение, а просто… Как они всерьез могут рассуждать даже теоретически о том, чтобы оправдать ублюдка, который уже имел дела с этими тварями? Ведь Володя еще… помнил. Помнил боль уколов. Помнил непередаваемые ощущения… изнасилования, блять. Помнил, как над ним тряслись чисто с надеждой, чтобы такой ценный биологический материал не помер. Володя все помнил. И вряд ли когда-то забудет. — Я знаю не многое, — продолжает Костя. И в моменте… его взгляд снова задерживается на Нино и Дзере. — Они — не просто жестокость ради жестокости. В Пентексе существует несколько… проектов, где они работают и с людьми, и с Фера. — Спасибо, кэп, — фыркает Володя. — Еще расскажи о том, что они гибридов пытаются создать. — Пытаются, — подтверждает Гецати, искренне не поняв причины… такой активной иронии. Ведь он не видел полноценно Германа, не знал и того, как сам молодой лев прибыл к ним. — Бэйны — это тоже… один из проектов. Они предлагали подселить его ко мне, обещали… неслыханное могущество. И… — Сам отказался, а в других напихал, — фыркает Саша, заливаясь койотьим смехом. — Мы поняли. Руслан скептически поднял бровь на сказанную Константином фразу, а Нино от услышанного, наоборот, заметно напряглась. Она, если честно, не знала многого из того, с чем уже успели столкнуться московские Фера, и из всех созданных Пентексом чудовищ лично видела максимум… Германа. Именно гибрида несовместимых видов, одного взгляда на которого ей тогда хватило, чтобы понять, насколько далеко эти люди готовы зайти в своих экспериментах. И это он был еще миленьким. Поэтому мысль о других, ещё более безумных созданиях, которых могли разрабатывать где-то в лабораториях, заставила Гасанову неловко поёжиться и плотнее обхватить себя руками. Дзера стояла чуть позади, скрестив руки, и всё ещё слишком хорошо помнила чужое присутствие под собственной кожей. Поэтому промолчать не смогла. — А чего ж отказался? — с лёгкой, почти ядовитой иронией поинтересовалась она. — Чувствовал, что это то ещё говно? В голосе не было настоящей шутки. Слишком мало времени прошло с момента подселения, чтобы она могла просто отпустить. Сучонок ведь прекрасно понимал, насколько сомнительной была авантюра с Бейнами. Сам отказался. А её — пустил в расход. Нино бросила на неё короткий взгляд, но вмешиваться не стала. Вместо этого шагнула чуть вперёд и уже совершенно серьёзно, почти жёстко спросила: — Что за проекты? — голос у неё был спокойный, но твёрдый. — И как мы можем быть уверены, что ты не станешь сливать им какие-то наши данные? Что нас не возьмут на прицел следующих? Ей важно было прояснить всё до конца. И ещё важнее — не выглядеть в чужих глазах всепрощающей нюней, которая уже готова закрыть глаза на всё, лишь бы человеку дали второй шанс. Дзерасса скользнула по ней взглядом и едва заметно удовлетворённо мотнула головой. Правильно. Именно так и нужно. Им требуются гарантии. Не красивые слова и не раскаяние — гарантии. И в этот момент у неё в голове вдруг щёлкнуло. Идея была ещё сырой, но уже вполне оформившейся. Гецати мог оказаться не просто проблемой, которую нужно решить. Он мог стать очень полезным кадром. Особенно если правильно его… мотивировать. И поставить в такие условия, в которых предательство станет для него лично невыгодным. Дзера чуть прищурилась и молча решила: сейчас он ответит. А потом она озвучит своё предложение. И ведь сейчас Костя мог начать… оправдываться. Именно так все его аргументы выглядели бы в глазах остальных, потому что… никто бы в жизни не поверил в то, что он действительно не знал, что именно задумал Череватый. Никто не поверил бы, что он не замышлял что-то… действительно ужасное. Он думал… на болезнь. Легкую. Он думал на банальный отворот — такие, как Череватый, должны были уметь проворачивать подобное на раз-два. Он напрягся и даже испугался сам, когда подумал о бешенстве… Но никак он не ожидал, блять, одержимости! — Проект, в ходе которого скрещивают Фера между собой, называется «Ликаон», и его цель — извратить саму суть нашей жизни, — вдруг… неожиданно легко говорит Хан. — Проект, занимающийся Бэйнами… Я знаю, что его называют «Одиссея». Есть третий. «Илиада». Я… не знаю, в чем его суть, потому что… — Не заслужил, — фыркает неугомонный Володя. — Мы поняли. — Возможно, — соглашается с ним Константин. Но вдруг… он смотрит в глаза Дзерассе. Он был хомидом, она родилась хомидом, но… даже они прекрасно понимали, что настолько прямой взгляд — это вызов. Только вызов Гецати… не нес негативных намерений. — Но я… могу узнать. А что он мог еще?.. Ведь Костя не был дураком — он понимал, что банальное «простите, пожалуйста» никогда не перекроет его вину. Он должен был… заслужить свое прощение, а Костя был на редкость… целеустремленным Ханом. А Дзерасса не только не отвела взгляд — она приняла вызов полностью. Чуть вздернула подбородок, расправила плечи и продолжала смотреть прямо в золотые глаза Хана с холодным, почти вызывающим упрямством. Уж в чём-чём, а в уверенности этому коту было не занимать. И именно эта спокойная, тяжёлая уверенность вдруг заставила что-то тонко и неприятно-сладко дрогнуть у неё внутри. Калагкова почувствовала это движение, но тут же задвинула его подальше. Не сейчас. И вообще незачем это разбирать. Ещё чего не хватало. Она чуть наклонила голову, всё ещё не отпуская взгляда Константина, и только потом медленно перевела глаза на главу Тагаирма. — Предлагаю оставить Константина в роли двойного агента, — ровно и чётко сказала она. — Пусть добывает для нас информацию о проектах Пентекса. О «Ликаоне», об «Одиссее», об этой чёртовой «Илиаде». А мы будем готовы. Что думаете, Бон Бхат? Голос звучал деловито, почти холодно. Но внутри Дзера уже успела оценить собственную идею как исключительно удачную. Этот олух получит шанс загладить вину делом, а местные Фера — реального человека внутри вражеской структуры. Красиво. Практически идеально. Стоявшая рядом Нино молча переводила взгляд с Дзеры на Костю и обратно. Что-то в воздухе между ними вибрировало — тонко, странно и совершенно не вовремя. Гасанова прищурилась. Ей на секунду показалось, что её обычно такая собранная и язвительная кошечка… смутилась? На лице Нино появилась лёгкая, недоумённая улыбка, но она быстро спрятала её, шагнув ближе и уткнувшись лбом в плечо Дзеры. Сделала вид, что просто устала стоять. Хотя на самом деле теперь ей очень хотелось поймать взгляд любимой и молча спросить: «Ты чего это вдруг?» — Это… резонно, — соглашается Сега задумчиво. — Предупрежден, значит вооружен, верно? Он… порядком уже заебался, блять, от постоянного пиздеца, который происходил в его городе. Хотелось… спокойствия. Для всех. И сейчас тяжелый взгляд Пумонки останавливается на Хане, когда Сега выносит вердикт: — Мы будем ждать информации, Хан. — И я не подведу, — выдыхает Константин твердо. — Я… сделаю все, что в моих силах. Язвительная усмешка Круппова так и говорила что-то вроде «Уж постарайся». А потом он бросает взгляд на Дзерассу и Нино, и… Костя думает абсолютно о том же самом. Гораздо правильнее… и гораздо проще было бы его убить. Но они обе его пощадили, хотя именно они и пострадали от него, и это… не могло не вызвать странное, особенно… трепетное ощущение в груди. И он ведь, как самец, слишком… хорошо считал это смущение. Фера начинают расходиться, однако сам виновник торжества… не спешит уходить. Он дожидается, когда в Тагаирме останется как можно меньше Фера, и тогда… он вдруг сам идет в сторону Гасановой и Калагковой. Он не подходит близко. Сохраняет дистанцию, даже поднимая руки вверх в примирительном жесте. И тогда вдруг… — Я просто хотел узнать, как вы, — честно говорит Костя. — Но я… я искренне рад, что все хорошо. Правда. Дзера едва слышно прокашлялась, будто пыталась физически стряхнуть с себя это странное, липкое ощущение и вернуть себе привычный контроль. Не особенно удалось — особенно когда под боком тихо, но совершенно предательски фыркнула Нино. Гасанова всё ещё явно забавлялась реакцией любимой. В их паре именно Дзера обычно была той, кто смотрит на самцов с холодным презрением, отмахивается, фукает и вообще предпочитает держать дистанцию. А сейчас… сейчас в ней явно что-то коротнуло. И Нино, которая чувствовала свою кошечку порой лучше, чем саму себя, эту неловкую нотку смущения уловить успела. Неужели Константин умудрился задеть не только её саму, что Гасанова с лёгким стыдом уже была готова признать, но и Дзеру? Это было… неожиданно. И откровенно любопытно. — Она хорошо себя чувствует, — ответила за возлюбленную Нино, всё ещё с лёгкой улыбкой в голосе. Дзера бросила на неё короткий предупреждающий взгляд, но тут же вернула внимание к Хану. Держаться сарказма было проще. Привычнее. Безопаснее. — Интересно, были бы вы так же рады моему прекрасному самочувствию, если бы изначально сами его не подпортили? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал сухо и язвительно. Получилось почти убедительно. — И да. Было бы славно, если бы вы действительно нашли что-то дельное по Пентексу. Для наших сородичей. Не для очистки собственной совести. Она говорила ровно, почти официально, но пальцы на мгновение сильнее сжали локоть Нино — единственный маленький жест, который выдавал, что внутри у Калагковой сейчас было совсем не так спокойно, как снаружи. — Я был бы рад вашему прекрасному самочувствию при любом исходе, — возражает Константин, — возможно, даже если бы вы меня все-таки прокляли. И снова — этот взгляд. Кошки — очень тонкие эмпаты, прекрасно чувствующие ложь. И Хан перед ними… абсолютно точно не врал. Даже наоборот, он был удивительно, абсолютно честен с ними, и эта честность… не могла не обезоруживать. Что бы сделал любой другой тигр на его месте? Очевидно, был бы уязвлен. Это Симбы растут в культе матриархата — для Хана подобная дерзость со стороны женщины была бы оскорбительна, но… было слишком очевидно, что Константин… почти что в восторге. При этом они все еще имели дело с восторгом взрослого мужчины, который прекрасно понимает, когда… самым правильным ходом будет сделать несколько шагов назад. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы добыть как можно больше информации. Не для очистки совести — хотя, признаю, не без этого. Я лишь действительно хочу помочь, и… — И вот тут он позволяет себе мягкую улыбку. — Я не подведу ваше доверие. Ведь очевидно, что… если бы Дзера и Нино настаивали на его убийстве, Бон Бхат бы не отказал. Это, в том числе, показало бы и его самого, как сильного лидера, который не прощает подобных фокусов на его территории. Однако обе женщины были единодушны в том, что не пожелали его убивать, хотя имели на это самое полное право. — Прекрасного вечера, дамы, — кивает им Константин. — Я правда рад, что с вами обеими все хорошо. И, на самом деле, весьма тактично удаляется, прекрасно понимая, что иногда… лучше не просить прощения словами. Лучше делать. Они обе проводили Хана коротким кивком. Костя развернулся и ушёл спокойно, без попыток задержаться или сказать что-то ещё. Несколько секунд в зале стояла тишина, прерываемая лишь легкой суетой оставшихся Фера, занимавшихся своими делами. Нино медленно выдохнула. В голове всё ещё звучал его голос — низкий, ровный, без фальши. И как ни странно, от этой честности внутри разливалось совсем не раздражение. Скорее… лёгкое, почти осторожное воодушевление. Несмотря на всё, что он натворил, в нём ощущалось какое-то старое, тяжёлое благородство. Настоящее, не показушное. Нино поймала себя на том, что думает об этом с неожиданным теплом. И тут же, как заноза, всплыл другой вопрос: все же зачем ему вообще нужно было проклинать Дзеру? Зачем было тянуть её в эту грязь, если сейчас он смотрит так, будто готов нести за них обоих ответственность? Она покосилась на Дзеру. Калагкова стояла слишком ровно. Слишком собранно. Плечи напряжены, взгляд упрямо направлен в сторону — классическая поза человека, который категорически отказывается что-либо сейчас разбирать. В голове у Дзеры было коротко и зло: не думать о нём. Он не достоин даже лишней мысли. Вообще фу. Всё, что связано с этим Ханом, следовало задвинуть как можно дальше и плотнее, пока оно снова не начало расползаться внутри неприятным теплом. Нино тихо фыркнула, глядя на неё. — Дзе-е-е-ер… — Давай не будем, — тут же ответила Калагкова, резко подняв ладонь, даже не глядя на неё. Голос прозвучал почти ровно. Почти. Нино всё равно услышала в нём эту тонкую трещинку, но спорить не стала. Только шагнула ближе и коротко ткнулась носом Дзере в плечо. Разговор действительно можно было оставить на потом. *** На самом деле… Лали хотела поговорить с Дзерой о многом. Для начала — узнать об ее самочувствии, а потом уже… пожалуй, поведать то, что она сама узнала о Уайлдах. Не ради того, чтобы… в секту какую-то заманить, блять, а просто… потому что Дзера должна знать о том, какие последствия могли ждать и ее после подселения Бэйна. Должна знать, как она могла бы себя защитить. И свою семью тоже. А там… захочет она пользоваться этим или нет — решить могла только сама Калагкова. Вике Лали тоже поверхностно рассказала, прекрасно зная, что Лысюк подобное может напугать… и оказалась права. Но долг свой… выполнила. Последние сутки сама Лали вообще провела… в лютейшем секс-марафоне. Они с Давидом толком не ели и не спали даже, блять, буквально… растворяясь друг в друге — течка не отпускала обоих, хотя… как тут не соврать, блять. Они вели себя так и вне ее эструса. Но… после вчерашнего, когда не могли насытиться друг другом до глубокой ночи, пока не вернулись Серафим и Илья с детьми, Лали и Давид резонно решили денечек… передохнуть. Ну или… хотя бы до вечера… И Лали назначила встречу Дзерассе в «Гараже» — семейном проекте в парке Горького. В конце концов, там можно было не только найти всю историю бренда «Silver Jaguar Jewelry» в личном музее, но и… картины Лалиного отца. Получается… дяди Калагковой, да. Это было бы… символично. Серафим-младший был отправлен, пусть и все еще в образе львенка, в большую коляску, которую катал Давид, не желавший отпускать жену куда-то одну после случая с Череватым. Лилегуаренку выдали айфон с включенной игрой для кошек, где надо лапками ловить мышек, так что ребенок не жаловался. А Лали… уже встречала новоиспеченную родственницу в главном холле картонной галереи «Гаража». — Дзера! — тут же разулыбалась бывшая Лапина. — Как я рада тебя видеть… в здравии, блин. Я слышала, вчера состоялось Великое Вече? Мы с мужем не смогли присутствовать… э-э, по семейным обстоятельствам. Что там вообще было?.. — Здравствуй, Лали! О, поверь, это взаимно, — приветливо улыбнулась Дзерасса своей новоиспечённой кузине, подходя ближе. На самом деле всё это до сих пор казалось Калагковой каким-то совершенно сюрреалистичным совпадением. Всю жизнь она искренне считала себя практически единственным ребёнком своей семьи, потому что мать Орзета была человеком крайне закрытым и никогда особенно не распространялась ни о дальних родственниках, ни о семейной истории. Лишь после смерти матери и бабушки Дзера совершенно случайно наткнулась на старые дневники Дандаки, где между бытовыми записями, рецептами и воспоминаниями вдруг обнаружилось упоминание еще одного сына, уехавшего много лет назад в Москву. Тогда эта информация показалась ей просто любопытной исторической деталью, а сейчас перед ней буквально стояла дочь этого самого Виктора. Наверное, поэтому она и согласилась встретиться практически сразу. Хотелось поближе познакомиться не просто с очередной Бастет из московского Тагаирма, а именно с человеком, который каким-то совершенно невероятным образом оказался частью её собственной семьи. У Нино, например, всё было иначе: у неё когда-то была большая семья из пяти котят, сама Ниноша и четверо братьев, которых она безумно любила, пока всех их не забрали бешеные Гару. Дзера помнила, насколько тяжело тогда переживала любимая, как долго могла просто лежать в кошачьем облике, свернувшись клубочком и молча принимая ласку, потому что никакие слова не могли заменить потерянных братьев. Ей было больно смотреть на это, но даже спустя столько лет Калагкова понимала, что сама никогда не сможет до конца прочувствовать именно эту утрату. А теперь, кажется, судьба решила неожиданно подарить уже ей совершенно другую историю. И встреча именно здесь, в «Гараже», казалась почти символичной. Вместо обычного кафе Лали позвала её в место, где хранилась память о её собственном отце, который одновременно приходился Дзере родным дядей. Поэтому Калагкова даже решила немного принарядиться для такого случая, выбрав одно из своих любимых платьев-туник с широкими развевающимися рукавами и мягким анималистичным принтом, которое она особенно любила за ощущение лёгкости во время ходьбы. Ей вообще нравилось, когда одежда красиво двигалась вместе с телом, словно повторяя пластику большой кошки. На вопрос о Великом Вече Дзера чуть прокашлялась, потому что вчерашний день оказался настолько насыщенным, что до сих пор напоминал какой-то бесконечный спектакль с совершенно ебанутым количеством участников. — Судили Константина за то, что он сделал со мной, — спокойно поделилась она, чуть скривив губы в лёгкой усмешке. — И, знаешь… по итогу вроде пришли к достаточно прагматичному решению. Теперь этот придурок будет двойным агентом и станет вытаскивать информацию из Пентекса уже для нас. В голосе Дзеры даже прозвучали нотки искренней гордости за собственную идею. Ещё вчера ей хотелось исключительно швырнуть в этого белого тигра чем-нибудь тяжёлым, желательно прямо в идеально выбритую физиономию, но после долгих обсуждений стало очевидно, что живой и виноватый Константин приносил московским Фера куда больше пользы, чем мёртвый и героически растерзанный. — Вообще, если подумать, это ведь гениально, — совершенно деловито продолжила Калагкова, будто обсуждала рабочую сделку. — Он сам знает Пентекс, знает их людей, знает, как они работают, а теперь ещё и будет обязан нам по самые уши. Бесплатный информатор с тигриными лапами. Она тихонько хихикнула собственной формулировке, а потом наконец перевела взгляд на окружающее пространство, с неподдельным интересом рассматривая высокий светлый холл, огромные стеклянные поверхности и людей, неспешно проходящих между выставочными залами. Лали тоже чуть нервно посмеялась. Она была наслышана от мужа, что тогда усадьбу им помог найти Константин… очевидно, сразу и зная, где будет находиться Череватый. В новостях до сих трубили, что кто-то устроил погром в усадьбе Трубецких в Битцевском лесу, и что там же… был найден труп льва необычного белого, почти серебристого окраса. Новая загадка для правоохранительных органов. И, собственно… Лали и сама догадалась, что, если Константин был в курсе, значит… он мог работать на Пентекс. Но она не жалела, что пропустила Великое Вече, ибо… ну, во-первых, они с мужем были заняты, да. А во-вторых… кажется, вопрос с Гецати был решен и без их участия. — Пусть работает, — соглашается Лали. — Это действительно куда целесообразнее, чем просто его казнить. Хорошо, что… все закончилось, и что мы… даже, получается, смогли найти в произошедшем что-то хорошее. И она сейчас говорит и про двойную агентуру Хана, и про… Уайлдов, да. — Я хочу тебе кое-что тоже рассказать, — продолжает Лали, коснувшись локтя Дзерассы, направляя ее за собой в зал, отведенный под картинную галерею. — Но сначала… покажу. Я помню, что ты искусствовед, а я сама, к своему стыду, не слишком разбираюсь в стилях живописи, хоть мой отец и был художником. И вон там — в том зале, куда я тебя сейчас приведу… там представлены его работы. Он часто рисовал животных, в частности — кошек. И женщин. Это… действительно очень красиво. Пойдем, я хочу, чтобы ты оценила. Дзера заинтересованно проследовала за кузиной, уже заранее предвкушая то, что увидит. Искусство действительно было одной из тех немногих вещей, которые Калагкова могла обсуждать часами: она получила искусствоведческое образование, с детства увлекалась рисованием и вообще всегда обладала этой почти болезненной тягой к прекрасному, умудряясь находить красоту даже там, где другие её попросту не замечали. Особенно в своей женщине, конечно, но это уже совершенно отдельная история. Однако стоило им войти в зал, как Дзера буквально остановилась посреди прохода. Перед ней были работы Виктора Лапина, и Калагкова сначала просто молча переводила взгляд с одного полотна на другое, постепенно осознавая, что уже видела их раньше. Не в семейном альбоме, не на старой фотографии, а на выставках, в каталогах, в разговорах искусствоведов и художников, где имя Лапина нередко звучало как имя одного из действительно сильных мастеров, особенно в изображении животных. Как же она сразу не подумала, что этот самый Виктор Лапин может быть связан с её семьёй? — Боже… я никогда бы не подумала, что могу быть связана с таким именитым художником, — с искренним благоговением произнесла Дзера, подходя ближе к полотнам. Она действительно крутилась в кругах художников, коллекционеров и оценщиков и Владикавказа, и других городов, поэтому прекрасно знала, насколько высоко ценили Лапина за умение передавать не просто внешность животных, а именно их пластику, характер и ту особенную грацию, которая отличала хищника от любого другого существа. И теперь от осознания, что человек, чьи работы она столько раз видела в профессиональной среде, оказался её собственным дядей, всё это воспринималось совершенно иначе. А мысль о том, что художник, так много рисовавший кошачьих, сам был Фера, казалась Дзере одновременно удивительно простой и почти гениальной. Она медленно прошла вдоль стены и остановилась перед одним из полотен, где прекрасная женщина с арфой сидела среди множества животных: у её ног элегантно раскинулась львица, леопард положил морду ей на колени, чуть поодаль виднелись рыси и даже козлы. Дзера невольно задержала взгляд на каждом из них, рассматривая позы и движения зверей почти профессионально, будто пыталась понять, насколько хорошо художник действительно чувствовал их природу. — Твой отец любил классицизм и барокко, это особенно заметно здесь, — задумчиво произнесла Калагкова, кивая на полотно, а затем перевела взгляд на соседнюю картину, где старинный паша сидел рядом с погибшим тигром, окружённым рассыпанными лепестками роз. — И немного ориентализм, да… Вот это особенно интересно. «Скорбь паши», если я правильно помню. Она ещё несколько секунд рассматривала картину, после чего тихо усмехнулась, словно только сейчас до конца осознала всю иронию происходящего. — Забавно получается. Я всю жизнь изучала его работы как искусствовед, а теперь выясняется, что это мой дядя. И что он ещё и Фера. Кажется, мне придётся пересмотреть вообще всё, что я о нём знала. — Ого-о-о… — воистину благоговейно тянет Лали, тоже озираясь на картины отца новым взглядом. — Нет, я всегда знала, что папа очень хорош, он тоже вертелся во всяких крутецких кругах, но… я представляю, как это сейчас видишь своими глазами ты. И честно, Дзер, я так рада, что… мы друг друга нашли. В наше время, когда Фера почти истреблены… это особенно важно. Семья. И сама улыбается кузине так мягко, так тепло… тут же вспоминая ещё кое-что, что хотела обсудить прежде, чем заговорить о первобытной магии духов Творца. — И по этому случаю я… хотела кое-что предложить, — заговорщически подмигивает она. — Мы хотим отправиться в семейное путешествие. В Бразилию. И я хотела позвать вас с Нино и Денисом. Как будто бы… после всего случившегося хочется развеяться и зарядиться положительными эмоциями. Не переживай, все расходы на нас. Перелет, отель, рестораны и прочее… полетим Я, Давид, Серафим с Ильей и Мальвина с Глебом. Ну, не считая наших замечательных детишек, конечно!.. Что скажешь? Дзера удивлённо перевела взгляд на кузину. После того как Лали с Давидом сняли им с Нино и Денисом квартиру, Калагкова уже понимала, что семья Лапиных явно не бедствует, а теперь, после выяснившегося родства с Виктором Лапиным, многое и вовсе становилось на свои места, но предложение оплатить целое семейное путешествие в Бразилию всё равно казалось ей каким-то совершенно запредельным жестом. — Слушай, Лали… ты уверена, что это не ударит по вашему бюджету? Мне правда как-то уж совсем неловко, — после небольшой паузы осторожно произнесла Дзера. Она искренне считала, что их с Нино семья жила вполне достойно: основной добытчицей была сама Калагкова, которая устраивала выставки, оценивала картины, сотрудничала с аукционами и постепенно наработала достаточно хорошую репутацию в своей сфере. Денег хватало на дом, машину, хорошую одежду и нормальную жизнь, но сейчас от всего этого практически ничего не осталось. Пришлось бежать из Осетии, бросив имущество и привычную жизнь, и Дзера совершенно не хотела превращаться для недавно найденных родственников в нахлебницу, которой теперь нужно оплачивать буквально всё. Она, к слову, уже вовсю пыталась наладить связи с московскими искусствоведами и подыскивала работу, чтобы поскорее снова встать на ноги самостоятельно. — Я всё ещё не отошла от того, что вы снимаете нам квартиру, — неловко усмехнулась Калагкова, слегка пожав плечами. — А тут ещё и Бразилия… Мы вам, получается, просто на голову свалились и теперь сидим на вашей шее. Я, кстати, толком даже не поблагодарила вас за помощь с жильем. При этом сама мысль о путешествии всё-таки приятно грела где-то внутри. Они с Нино действительно всегда мечтали однажды выбраться куда-нибудь далеко за пределы привычного мира, посмотреть другие страны, познакомиться с их культурой, но обычно их семейного бюджета хватало разве что на Турцию или ближайшие страны СНГ. Да и отдых у них всегда получался скорее культурным: выставки, музеи, архитектура, исторические места, бесконечные прогулки по городам. А вот просто взять и улететь всей семьёй в Бразилию, чтобы отдыхать, никуда не спешить и наконец немного пожить для себя, казалось чем-то совершенно новым. И, несмотря на всю неловкость, уголки губ Дзеры всё-таки предательски поползли вверх. — Хотя… Бразилия, конечно, звучит очень заманчиво, — призналась она уже заметно мягче. — Особенно после всего того, что на нас свалилось. Думаю, Нино и Денис тоже были бы не против немного развеяться. — Вот и я о чем, — лукаво улыбается Лали. — Не отказывайся, пожалуйста. По нашему бюджету эту действительно не ударит, все в порядке. В конце концов… Они ж практически наследники, блять. Давид унаследовал деньги всего своего вымершего прайда, Лали и Глеб — известный на весь мир бренд украшений по линии ее матери и его отца, плюс «Гараж», плюс наследство по сторонам вторых родителей, ну и… да. Некрасиво о таком говорить, но деньги у них есть. Особенно учитывая, что Марк Тишман, будучи юристом, помог признать Геннадия Голубина не без вести пропавшим, а прям умершим намного быстрее, чем то должно было быть. Через него же удалось ускорить и всё процессы, связанные с документами Мальвины и Рэйна. — Я буду лично очень рада видеть вас с нами в путешествии, — продолжает Лали. — Ничто так не сближает, как совместная поездка, а я… я хочу сблизиться. Плюс… это не все, что я хотела тебе рассказать на самом деле. Но для новой темы… я хочу сначала спросить — ты не ощущала в себе ничего… странного после… ну, случившегося с нами?.. Я имею в виду… более тонкую связь с той же Умброй, например?.. — Я тоже хочу стать ближе, Лали, — искренне признаётся Дзера с тёплой улыбкой. Ей действительно хотелось узнать кузину получше, тем более теперь, когда выяснилось, что Лали фактически единственная живая родственница, которую она нашла после стольких лет. В мире, где Фера и без того становились всё более редкими и каждый день сталкивались с новыми угрозами — Пентексом, бешеными Гару, Бэйнами и прочей хернёй, — сама возможность иметь рядом родного человека казалась Калагковой чем-то особенно ценным. Иронично, конечно, что именно через эту ебучую одержимость они в итоге сблизились, но жизнь вообще иногда умела шутить совершенно отвратительным образом. А вот следующий вопрос Лали заставил Дзеру заметно напрячься. На самом деле это было именно то, о чём она сама думала последние несколько дней, просто до сих пор не решалась признаться даже самой себе. После экзорцизма с ней происходило что-то странное: иногда в углах комнаты ей мерещились тени, которых там не было, иногда появлялось неприятное ощущение чужого взгляда, будто кто-то наблюдал за ней из-за границы видимого мира, а порой возникало совершенно необъяснимое чувство, что окружающее пространство стало каким-то… более глубоким. Калагкова уже несколько раз рассказывала об этом Нино, но та только обеспокоенно косилась на любимую и осторожно спрашивала, не нужно ли ей ещё немного отдохнуть или, может, снова позвать Илью. И Дзера всё больше начинала думать, что, возможно, действительно просто не до конца пришла в себя после пережитого. Но теперь Лали сама заговорила об этом. — Ощущала, — наконец признаётся Калагкова, внимательно всматриваясь в лицо кузины. — У тебя тоже такое есть? Я, если честно, уже думала, что схожу с ума… В её голосе впервые за весь разговор прозвучала настоящая тревога, потому что услышать от другого человека подтверждение собственных странных ощущений сейчас было одновременно страшно и невероятно облегчительно. Значит, дело всё-таки могло быть не в том, что с ней что-то не так. — Ты совершенно точно не сходишь с ума, — доверительно заверяет Лали. — Я тебе сейчас все объясню… И вот она снова пускается в весьма увлеченный рассказ о том, что… что-то вроде их ауры истончилось после подселения — они же буквально на целые сутки стали Фоморами. О том, что, помимо Бэйнов, существуют Уайлды. Пересказывает вообще практически все, что успела узнать… и про возможную одержимость — Горгонов, и про остальное… — …пока я сама успела поработать только с теми, что отвечают за элементы, — рассказывает она. — Но они бывают самыми разными. Они все требуют хотя бы буквально капельку крови, но… зато они защищают. Они будут защищать и тебя, и твою семью. Ты буквально сможешь управлять такими силами, какими не могла раньше. Я теперь могу управлять огнём, ветром, водой, землей… и это только малое! Элементали называются так: Эмпирос, Террен, Атлана и Мамматус. И есть другие виды. Например, есть целая группа, которая называется Эхо — они появляются, когда какой-то вид животных или растений вымирает. Они существуют как идеализированные образы вымерших существ и сохраняют расовую память всего вида. Еще есть Безымянные — они одни из самых могущественных и… немного пугающих Уайлдов. Они меня завораживают особенно, потому что они отвергают имена, потому что имя даёт определение, границы и порядок, а это уже юрисдикция не Творца, а Ткача. Без имени у них нет твёрдой формы — постоянно меняющийся, текучий сгусток, который никогда не застывает. Они парадоксальны, не поддаются никакой классификации… и они буквально способны переписывать реальность. Они — чистый Хаос. Могут помочь, если предложение звучит достаточно «интересно». Еще есть Серпентины — духи роста, регенерации и исцеления. Готовы жертвовать собой, чтобы исправить любой дефект в живой ткани. Понимаешь? Мы сможем буквально исцелять без помощи Гуралов. Дзера слушала всё это буквально заворожённо, почти не перебивая Лали, хотя по выражению её лица было видно, что внутри у неё одна за другой переворачиваются какие-то очень серьёзные мысли. Особенно зацепило последнее. — Лечить без Гуралов? — мечтательно переспрашивает Калагкова, и на несколько секунд её лицо становится непривычно задумчивым. Если бы у неё были такие возможности раньше… Если бы она могла тогда остановить то, что уже случилось, вернуть силы тому, кому их не хватило, исправить то, что казалось необратимым. Возможно, ни Аслан, ни Имран не погибли бы. А сама мысль о том, что теперь она потенциально сможет предотвратить подобное в будущем, если кто-то из близких окажется на грани, была для Дзерассы почти болезненно привлекательной. После всего, что произошло с ней самой, она особенно остро понимала цену беспомощности, когда ты видишь, как кто-то рядом страдает, а сделать ничего не можешь. Но Безымянные тоже не выходили у неё из головы. Переписывать реальность? Просто… взять и изменить то, что существует? Для человека, привыкшего всю жизнь работать с историей, искусством и материальными вещами, сама идея казалась почти абсурдной. И именно поэтому завораживала ещё сильнее. Чистый Хаос, существа без имени, формы и определённых границ, которые способны изменить саму ткань происходящего, если им понравится предложение… звучало одновременно как величайшая возможность и как очень плохая идея. Дзерасса ненадолго задумалась, а потом совершенно серьёзно посмотрела на Лали. — Интересно, а с помощью таких сил я могла бы наколдовать Константину вечную порчу на понос? Дзерасса сохраняет совершенно невозмутимое выражение лица, словно действительно сейчас обсуждает перспективы практического применения Уайлдов для защиты семьи. — Нет, я серьёзно, — добавляет она после паузы. — Ну а что? Он заслужил хотя бы маленькую неприятность. В её голосе впервые за весь разговор появляется знакомая сухая ехидность, и становится совершенно очевидно, что обиду на Хана она, конечно, никуда не дела, просто теперь, когда опасность миновала, наконец может позволить себе относиться к ней с юмором. — Сделал пакость — душе радость, — философски заключает Калагкова и только после этого наконец улыбается. — Знаешь… ты меня действительно заинтересовала. Причём очень сильно. Лали же не выдерживает — заливисто смеется, представляя, что можно было бы устроить этому засранцу… — Я думаю, это возможно, — хихикает она. — Это как раз делается через Безымянных. Они и сами ребята… с юмором, как настоящие лоа у вудуистов. Они бы… оценили. Или, знаешь… бля, порча на вечную невставайку… ну или хотя бы временную… И теперь уже посмеиваются обе, да. Впрочем, Лали быстро возвращает разговор в более серьезное русло, предлагая: — У нас будет много времени в Бразилии. Можно будет и поучиться магичить вместе… и подумать, как поднасрать обидчику, да. Потому что… возможность создать что-то типа своего ковена, пусть пока и из двух ведьмочек… звучала как будто бы весьма соблазнительно?.. *** А пока Дзера и Лали бродили по картинной галерее, в музее бренда «Silver Jaguar Jewelry» все в том же «Гараже», где когда-то Давид изъял помолвочное кольцо для Лали, гуляли… Серафим и Глеб. Илья остался дома развлекать Германа и… Сенечку, и Серафим проводил время с ними, когда вдруг ему неожиданно позвонил Голубин. Он привез Мальвину и Рэйна к Илье, чтобы они с Германом и теперь ещё и Арсением могли поиграть, а сам… Кайнова просто похитил. Потому что… У него была важная миссия, блять. И ему очень нужен был советчик, а пока сестра оказалась занята… Глеб по-прежнему считал Серафима своим близким человеком, несмотря на то, что их романтические пути разошлись. Они… все ещё семья — теперь просто в иных ролях. — Короче, — начинает Голубин, пригладив свои светлые волосы, когда они вошли в зал с драгоценностями. — Я, конечно, уже выбрал… но мне нужно… хз, одобрение что ли? Помощь короче, да. И сразу повел Коракса к витрине, находящейся неподалеку от той самой, где Давид забирал кольцо для своей, на тот момент, невесты. И вот тут… обнаруживается похожее. На колечке Лали был огромный белый, полностью усыпанный бриллиантами ягуар, черные пятна которого были сделаны ид черных сапфиров, а глаза — из изумрудов. На ее кольце ягуар полностью обвивал собой огромный малиновый рубин-кабошон. Лали до сих пор носила его с огромной гордостью — оно же буквально было самым первым в коллекции их семейного бренда ещё в девятнадцатом веке. Но помимо него… в этом музее хранились и другие коллекции, более поздние. И среди них… было кольцо сразу с двумя небольшими ягуарами, тоже усыпанными бриллиантами и черными сапфирами с изумрудными глазами… они должны при ношении буквально обнимать пальчик, и в центре, между кошками, сверкал синий сапфир-кабошон. Похоже на Лалькино кольцо, но все же немного отличающееся, получающееся, скоре… парным, чем скопированным. — Видишь? — усмехается Глеб. — Мне кажется, цвет этого сапфира похож на цвет глав Мальвины. И то, что ягуара сразу два… они могли бы символизировать меня и Рэйни. Что… думаешь? Он не сказал прямо, что собирается делать предложение, но… кажется, все было очевидно?.. Но Серафим не сразу понимает, потому что… птичка залипла. Синий сапфир переливался от глубокого синего к нежно-голубому, в зависимости от того, с какого ракурса смотреть, а черные сапфиры были такого насыщенного черного цвета, как… сама бездна. У Серафима в моменте дух перехватывает, потому что ему вспомнились чернющие глаза Илюши. Облепленный детьми, он не так сильно расстроился, когда Серафим уехал, хотя ушки явно бы повесил, и… До Кайнова доходит. Он резко оборачивается к Глебу, пялясь на него совершенно круглыми глаза… А потом верещит. Суетливое карканье мешается с беспорядочными попытками их поздравить, а потом ворон просто… Серафим думал, что это может быть неловко. Ну… взаимодействовать. А сейчас сам ему на шею бросился, поздравительно обнимая, но тут же отлепляясь, чтобы залепетать: — Пиздец как похож!!! Бля буду, ты когда ее привел, я сразу про камушки подумал, потому что у нее на свету глаза почти прозрачные, а вот когда темно, такие синие, и… Блин, ягуары!.. Бля-я-я-я… О, а знаешь, что еще красиво? Это же как океан! Мы будем у океана, ты сделаешь предложение, и это будет… ну просто разъеб! Это будет просто нереально красиво, а еще, а еще… И сам же аж словами захлебывается в моменте. И на лице — такой совершенно искренний, теплый восторг, когда Серафим завороженно протягивает: — Это что, я тебя… получается, все-таки… о, а можно говорить тип — женю?.. — Ну, получается, — усмехается Глеб, одним пафосным щелчком пальцев подзывая администратора музея… Чтобы снова потребовать выдать ему кольцо. Вот так вот медленно, но верно их семья разграбила семейную коллекцию старинных украшений… — Спасибо тебе, Сим, — вдруг выдыхает Глеб. — За то, что… мы все ещё есть друг у друга. И я… блять, я сначала думал у той статуи Иисуса в Рио сделать предложение, но потом решил, что это слишком примитивно что ли… и, короче, сделаю, когда прям у Амазонки будем. Прям в джунглях. Как думаешь, ей понравится? Только на этот раз я забиваю тебя в друзья жениха. Мальвине пусть Лалька готовиться помогает, а ты будешь… кем-то типа моего свидетеля, а? — Бля, ну знаешь, я совершенно экспертно говорю, что все, что ты делаешь, это охуенно по определению, и я уверен, что ей очень сильно понравится, но, знаешь, все-таки… вот в джунглях предложение делать — это про тебя, а в каком-то популярном месте — вообще нет, — тут же подхватывает Серафим… и опять на полуслове осекается: — Прямо свидетелем?.. Это же… круто! И как будто бы все равно ощущается пиздец как ответственно, особенно при условии, что он… все еще типа хранителя семьи, на секундочку!.. В дороге Серафим еще успел нашутиться, что если вдруг Глебу и Мальвине захочется еще котят, то, в сущности, перья у него отрастают очень быстро, и на парочку хватит точно… Он же реально заставил Илью выдрать себе самые красивые длинные перышки, чтобы у Рэйна получился по-настоящему волшебный и надежный амулет. — Не, ты еще спрашиваешь? — смеется ворон в итоге. — Я типа… Мы все равно будем семьей. Такой, конечно, припизднутой семьей, да, но я все равно… я все равно буду защищать и тебя, и твоего сына, и… твою жену. Бля-я-я-я, сына и жену… И сам аж на месте подпрыгивает от переизбытка эмоций. Вот казалось бы, что он, как будто бы, должен был Глеба уже со всех сторон знать, но нихуя. Вот такого Глеба он не знал. Какого-то… по-особенному сильного, взрослого, такого вот… спокойного. Потому что… не сомневающегося?.. В том, что его любят и всегда ждут. Это же надо было видеть, как Рэйн повис у него на ноге, отказываясь отпускать и срочно требуя вернуться… Ему ж ведь никто не устраивал какого-то… официального представления типа «Рэйни, дорогой, это твой папа». Глеб называл его сыном открыто, но… Как будто все-таки сложно было объяснить четырехлетнему ребенку, почему они встретились только сейчас. А самое главное — почему папа их не спасал. Это ж ведь… цепануло бы, блять — понимание, что папа про тебя еще тогда даже не знал. Но… По глазенкам мелкого было понятно, что он понимает поболе, чем всякие взрослые. И у Серафима аж все трепетало внутри, когда он представлял, как же сильно разъебет Глеба, когда Рэйн его… прямо назовет папой. — Ты такой… другой, — вдруг выдыхает Серафим вслух. — В смысле такой прям… отец. И муж. Ну, почти что, но неважно. И это вот прям… прям… разъеб, короче!.. — Я стараюсь, — мягко смеется Глеб, хотя потом… все же головой качает: — Хотя пизжу. Это так странно, но… стараться даже и не приходится. Типа… знаешь, все само собой как-то получается. Просто вот… и отцовство, и с Мальвинкой. Но мне при этом и хочется стараться быть ещё лучше. Я даже не представлял раньше, что когда-нибудь смогу… так. И теперь, когда в его руках оказывается заветно колечко… он и сам не может перестать улыбаться. — Я пока саму свадьбу не планировал, хочу дать больше воли ей, — продолжает Голубин. — Сначала предложение. Хочу, чтобы… действительно красиво было, да. И будет, блять. Обязательно будет. Ведь билеты в Бразилию они берут уже завтра, как только Лали договорится с Дзерассой. И впереди… всех ждет воистину незабываемое путешествие.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!