Вернутся к фанфику
Глава 17. Resident Evil.
30 августа 2026, 23:42Несмотря на поздний час… Тагаирм не спал. Здесь снова были все — и московские фера, повидавшие всякого дерьма, и беженцы из Осетии. Даже малышню пришлось брать с собой — Герман сопел на Серафиме, пока трясущийся Давид вцепился в сына так, словно его в любой момент могли у него забрать.
Сна, разумеется, не было ни в одном глазу. А сам московский Бон Бхат мерил шагами помещение, и если бы он был в кошачьем обличии, то он бы точно сейчас бил хвостом себя по бокам.
— То есть… — А эти орливые пумьи нотки у Сеги все-таки прорезаются. — Мало нам было бешеных волков каждый день, как по расписанию… Мало нам было бешенства… Мало нам было странных гибридов, которые от тебя плодятся, как нехуй…
Нет, разумеется, Сега не со зла, Серафим это знал. Но… губу все-таки закусил, чтобы не раскаркаться от недовольства.
— Так теперь ты еще притаскиваешь сюда бездомного щенка, который рассказывает нам про… одержимость, блять? Бесноватость? — И это последнее, во что Сеге… хотелось бы, блять, верить. — И теперь… у нас операция спасения Лали, Вики и Дзерассы?.. А спасаем мы их…
— Неизвестно откуда, — совсем севшим голосом рычит Давид. Но даже в этом рыке не чувствовалось ни намека на его обычное львиное величие. Скорее… блеклое подобие. — Я не могу ее найти.
Лали буквально словно… испарилась. Он не мог ее найти. Он буквально, блять, оббежал и объехал весь город, но… Он не чувствовал запаха. Самым страшным для Давида казалось то, что он не чувствовал запаха Лали даже от ее вещей. Словно Лали… исчезла совсем. Словно что-то забрало ее личность, стерло ее, и…
Как тут было не поверить в бесов, блять? Или в этих…
— Какой резон мне верить свалившемуся из неоткуда Гару? — в итоге прямо вопрошает Сега, оборачиваясь на щенка. Он явно с трудом стоял на ногах, но при этом он все жался именно к Кайнову, и…
— А мне поверишь?
Вперед выступает… Артем. Оставшийся последним московским Моколе, сегодня он держался в стороне, но… Услышав о сомнениях, их личная оборотничья энциклопедия выходит вперед, говоря:
— Мальчик говорит правду. Если говорить по-простому, Фомор — человек, зараженный Бэйном. Бэйн — это то, что люди испокон веков называли демонами. И… мы говорим именно об одержимости. Но…
Каким, блять, образом Бэйн оказался и в Лали, и в Вике, и в Дзерассе одновременно?..
— Именно так, — глупеньким щеночком кивает Илья, как выяснилось, Вознесенский. Не из простых деревенских волков он был, блять. — Моя стая передавала эти знания из поколения в поколение. Почти все мы были наделены Даром от Геи… экзорцизма. Не всем Гару передается этот Дар, но у меня он есть, и, технически, я бы мог…
Глеб, на удивление многих собравшихся, не стоял рядом с женихом. Он… он, блять, искренне не понимал, какого хуя происходит — этот Илья уже восстановился. Его раны превратились в блеклые шрамы, и уже к утру от них не останется ни следа — они ж его и напоили, и наркомили, блять.
Но он не говорил ни слова. Позволял волчонку выступать — но лишь потому, что у того, судя по поддержке и Артема, реально имелся способ… спасти Лальку. И за сестру Голубин был готов следовать в бой.
— Я мог бы им помочь, — продолжает Илья, стараясь звучать увереннее. Даже подбородок вскинул. — Но у меня не такой сильный нюх. Я думаю, что их запах перебивает скверна Твари, и… поэтому вы не можете их найти. Но Гару могут, — его взгляд смущенно скользит по стоящему неподалеку рядом с Аней Максу. — Если другой волк… напал бы на след, а вы бы смогли их… как-то поймать что ли… я бы, теоретически, смог бы… их вернуть. Нужно действовать как можно скорее, ведь… они еще не до конца связанные с Бэйнами Фоморы, раз прошли всего сутки. Если же связь окрепнет… даже Дар экзорцизма окажется бесполезен. Носители… носители обычно в таким случаях…
Он не договаривает. Но всем становится очевидно, что именно он не договорил.
Носители… умирают.
— Я сейчас же могу… — соглашается Макс, ведь всем было известно, что Дары Гару превосходили тот же поисковый дар кошек раза в два. Потому что волки буквально были созданы для того, чтобы убивать всех остальных Фера. Но…
— Не нужно.
И вперед… выступает Константин. Тот самый загадочный Хан, которого не знал… да никто тут толком. И сейчас никто и понять не мог, каким образом он может быть связан со всей этой загадочной историей. Но… Гецати преподносит информацию коротко:
— Насколько я понимаю, они… в Битцевском лесу. Я знаю, что Дзерасса абсолютно точно там, а значит остальные — тоже. И, если верить вашему волчонку…
Им надо поторопиться. Костя… Черт, он уже понимал, что он сделал то, чего не следовало, ослепленный своим… желанием. И Костя мог бы сколько угодно находить себе оправдания, но… гораздо более правильным ему показалось сейчас признать свою ошибку, пока не стало непоправимо поздно.
Он ведь не хотел ее убивать. Не хотел. Он просто думал, что… устранит… соперницу. Но сейчас, когда Костя видел, насколько напугана Нино, насколько переживает Денис, когда он сам лично видел раны… Он ведь не знал, что это будет одержимость. Череватый… обещал другое!..
— Я…
Всех оглушает львиный рык. Прикованные к месту, представители Бастет не могли сделать и шагу, и могли только… наблюдать за тем, как Давид бросается к Константину. Деймур уступал ему в росте, но… в ярости, пожалуй, точно нет, ведь большие шкафы громко падают — и сейчас Симба толкнул Хана с такой силой, что тот едва устоял на ногах.
— Я тебя убью!!! — беснуется Давид. — Я тебя уничтожу, блять!!! Я…
— Я не знал! — рычит Константин в ответ. — Меня обвели вокруг пальца!
Их тормозит драматичный пумий ор. В этот раз Сега был нисколько не смущен своим воплем, совсем не подходящим к его брутальному облику. Он влетает между ними, разъединяя едва не сцепившихся котов, и напоминает главное правило:
— Никаких пизделовок в Тагаирме!
— Бэйна можно подселить через генетический материал, — вдруг задумчиво протягивает Артем. — Значит ты забрал у них…
— У нее. Я взаимодействовал только с Дзерассой, — хмуро уточняет Костя. — Я забрал только волосок. Но Влад… он мог встретить… ваших девушек.
Нино в ужасе отшатнулась в сторону, словно услышанное физически толкнуло её назад. Всё это время, блять, Костя знал причину, по которой Дзерасса себя так вела, и, что хуже всего, сам оказался причастен к тому, что с ней произошло. А она ведь… она всё это время разговаривала с ним, доверяла ему, поверила, что он действительно может помочь, позволила ему успокоить её, когда сама едва держалась от страха за любимую и сына. От осознания этого внутри словно что-то перевернулось, а по спине прошёл холод, мгновенно сменившийся обжигающей злостью.
— Ты… ты… — Нино не может подобрать слов и вместо них издаёт низкое, хриплое рычание, совершенно не похожее на человеческую речь. Её тело само напрягается, плечи подаются вперёд, пальцы сжимаются, и на мгновение Гасановой действительно хочется броситься на Хана прямо здесь. Но она заставляет себя остаться на месте. Во-первых, Сега только что напомнил всем главное правило Тагаирма: это место неприкосновенно, и здесь каждый Фера должен находиться в безопасности. Во-вторых, Константин знает, где находится Дзерасса, а значит, пока он нужен им живым и способным говорить. И наконец, Нино прекрасно понимает собственные размеры: двадцатикилограммовая Багира, да ещё и одна из самых небольших леопардесс аравийской разновидности, вряд ли сможет всерьёз что-то противопоставить взрослому Хану, особенно если тот действительно решил защищаться.
Но здравый смысл совершенно не означал, что Нино обязана перестать злиться.
— Хæйрæг!!! — срывается с неё яростный окрик, и в этом одном слове оказывается столько накопившегося ужаса и бешенства, что она сама едва удерживается от нового рыка.
И тут в памяти всплывает тот самый вечер: Константин, его безупречно вежливые манеры, слишком внимательный взгляд и пальцы, осторожно подцепившие волосок с одежды Дзерассы. Тогда Нино ещё подумала, что это просто странновато-галантный жест, который прекрасно вписывался в его образ загадочного Хана. Теперь же от одного воспоминания ей становится мерзко. Так вот что это было.
Не галантность. Не случайность. И даже не безобидная попытка познакомиться поближе.
Он тогда буквально забрал у Дзеры то, что ему было нужно, а она сама ещё чуть ли не благодарила его за эту «любезность».
— Я не знал, — повторяет Костя, но звучит гораздо мягче, чем до этого, и… слишком очевидно виновато. — Нино, я действительно не знал, я…
— Потом, — рычит Давид раздраженно. — Все потом.
Сейчас гораздо важнее… было вернуть их всех домой. Целыми и невредимыми. На самом Деймуре буквально висел разбитый Коля, который… как оказалось, он успел узнать о беременности Вики, и теперь прекрасно понимал, что значило то, что она обратилась. Она бросалась на дверь именно в обличии койота, а потом… так же, как и все остальные, сбежала через окно.
Давид тоже был разбит. Но… в нем еще горел этот отчаянный огонек надежды. Он ее вернет. Сука, они столько пережили вместе, что… сама Тварь не смогла бы забрать ее у него. Нет. Он вернет свою жену. Они еще будут вместе, они… они проживут еще десять жизней вместе…
Но он никогда не забудет. Никогда не забудет момента, когда Лали смотрела на него… не узнавая. Когда она бросалась на него, потому что для нее он был чужим человеком. Потому что для нее… их истории действительно не было.
Нет. Пусть там будут хоть демоны, хоть сам Сатана, хоть само зло… Им не устоять перед гневом льва, блять. И вот Давид оборачивается в сторону Данечки, который совершенно устало выдыхает:
— Я понял…
Он забирает к себе и Серафима-младшего, и Германа. И все-таки, ни от кого не ускользнуло то, как долго Давид держал пальцы на мягкой шерстке сына, словно… и его видел в последний раз.
Потому что никто полноценно не осознавал, с чем именно им предстоит столкнуться.
— Я все равно пойду с вами, — предупреждает Макс. — Я думаю, что здесь… любая помощь будет не лишней.
— Я тогда полетел? — немедленно интересуется Серафим… и все равно взгляд на Глеба бросает, не зная, блять, подойти ему вообще или что… Он же просто информацией делился, блять!.. И помог… — Че мы вообще ищем?
— Это должна быть… какая-то усадьба, — тихо говорит Костя. — Какое-то… здание в Битцевском лесу…
— Я кажись понял, — тут же выпаливает Серафим. — Я тогда стартую, хотя бы понять, че там, а вы того-этого, выдвигайтесь! В теории, мы даже быстренько все успеем…
— Будь… аккуратен, пожалуйста.
— Будь осторожен!..
Первые слова, сказанные уставшим, обиженным, но все же заботливым тоном, принадлежали Глебу. Вторые же… вот этот перепуганный скулеж волчонка, которому впервые придется взять на себя такую ответственность, едва убежав от собственной стаи, что пыталась его растерзать… принадлежал Илье.
И на мгновение взгляды Балама и Гару пересекаются. И в глазах ягуара читается такое… очевидное понимание, граничащее… с отпусканием?..
Он ведь… давно понимал, что они с Серафимом… разные, блять. Не просто как виды — как личности. Глеб старался бороться. Долго. И он все ещё готов, особенно после всего пережитого… но сейчас он просто… он так устал…
— Тогда отправляемся нашим обычным составом? — обращается Голубин к остальным.
— Разумеется! — с готовностью отзывается Круппова.
Сега и Аня из Пумонок — оба знали Лальку с яслей. Давид, как ее мужчина. Глеб, как брат. Вызвался нахуя-то и Коля, от которого точно не будет толку, но его понять было можно. Нино и… Константин, прости господи, с которым они все еще поговорят, блять. Максон.
И вот так… они стартуют.
Спасибо, что лес — не будет проблем с обращением.
***
Разумеется, Лали, Дзерасса и Вика были… не единственными. Они были самыми ценными сосудами, потому что в их тела проникли сильнейшие Бэйны, но «Пентексом» было поймано и множество мелких Гару, в которых подселили простых мелких бесов — для охраны территории. И для этого же случая… они использовали Химеру. Он ещё был мал, детеныш совсем, но… один его вид должен был вызвать омерзение у возможных противников.
Это была усадьба Трубецких на тридцать шестом километре МКАДа. Место было выбрано не зря — как и многие заброшенные или полузаброшенные здания, оно хранило в себе темную энергию, регулярно подпитываемую мрачными событиями — тем самым, открывало врата для Твари.
Все здесь поразила скверна.
— Чувствуете?.. — спрашивает Глеб, когда они буквально подкрадываются к забору. — Здесь… все кричит о Твари. Но я не чувствую девочек…
— Это нормально… — робко поясняет Илья. — В смысле, что… ожидаемо. Их личности сейчас практически перекрыты.
— Тогда обращаемся? — выдыхает Аня, оглядывая всех присутствующих.
— Мне чет не нравится… — тихо признается Серафим. — Там… я сколько кругов намотал, там нихуя не было, понимаете?.. Ну типа… просто миленький древний домик. Насквозь, сука, пропитанный скверной. И…
Но к этому моменту рядом с ними уже возвышался ебанный берберийский лев. Серафим в этот момент аж ежится, потому что это воистину непередаваемый вайб, когда ты дышишь ему… буквально в подбородок, блять. Кайнов неуклюже каркает, мгновенно буквально выпархивая их своей наспех напяленных шмоток, и вот в небе оказывается… хотя бы немного поспокойнее, ага.
Обращаются все остальные. Чуть неуклюже, отворачиваясь друг от друга, но все равно светя… интимными частями тела, блять. И вот тогда обнаруживается… проблема.
Большая часть уже видела друг друга в обращении, но среди них были новенькие. Оказалось, что тигр Константин уступает льву Давиду, что явно не привело его в восторг. Но самый пиздец — это был то, что…
Нино. Она оказалась очень маленькой, аккуратненькой леопардессой, в которой едва ли набралось килограмм двадцать веса, и роста соответствующего. На фоне Давида… она была буквально маленьким котеночком, и Деймур по-львиному ворчит. В этой напряженной ситуации было как-то даже приятно подумать о чем-то относительно веселом. Типа… как бы ее не затоптать, блять.
Но потом одним могучим ударом лапы Давид сносит ебанный забор и первым врывается внутрь. И тогда становится понятно, что их ждали.
На территории раздается оглушительный волчий вой.
Нино приятно потянулась, чувствуя, как привычно напрягаются и перекатываются под шерстью мышцы, а вместе с ними возвращается то знакомое ощущение силы и свободы, которое всегда появлялось после обращения. Вот только удовольствие от собственного облика довольно быстро сменилось несколько менее приятным открытием: стоило Гасановой оглядеться по сторонам, как она вдруг особенно остро осознала, насколько огромные хищники сейчас находятся рядом с ней.
Облик Пумонок Ани и Сеги Нино ещё могла воспринимать совершенно спокойно — они были примерно сопоставимы по размерам с Дзерассой, которая сама была переднеазиатской леопардессой и потому считалась одной из наиболее крупных представительниц своего вида. Но вот Константин в тигрином облике и Давид-лев были уже совершенно другой историей. Рядом с ними Нино чувствовала себя почти крошечной: в холке она едва доставала этим гигантам до живота, и от одного осознания такой разницы в размерах у неё невольно прижались уши. В какой-то момент Гасанова даже подумала, что если слишком долго смотреть на них снизу вверх, то у неё действительно разовьётся мегалофобия.
Особенно впечатляющим оказался рык Давида. Нино буквально почувствовала его всем телом, и где-то внутри на секунду неприятно дрогнул тот самый древний инстинкт, который совершенно не интересовался человеческими рассуждениями о том, насколько грозный на вид лев на самом деле дружелюбен. Это был огромный хищник, способный одним рыком заставить окружающих замолчать, и находиться рядом с ним в кошачьем облике было одновременно восхитительно и немного жутко.
Но звуки приближающихся разъярённых Гару очень быстро возвращают Нино к реальности. Уши мгновенно разворачиваются в сторону источника шума, тело само собирается, лапы плотнее упираются в землю, а мышцы напрягаются, готовясь к рывку. Страх перед размерами союзников отступает, уступая место совершенно другому, гораздо более знакомому чувству — необходимости защищать своих.
Пускай рядом с ней стоят тигр, лев и ещё несколько куда более крупных Фера, это совершенно не означало, что Нино собиралась прятаться за их спинами. Она была Багирой и Чатро, а значит, если потребуется, будет драться вместе со всеми, даже прекрасно понимая, насколько маленькой выглядит на фоне остальных. Тем более что, судя по тому, как мужчины уже заняли позиции впереди, похоже, они и сами вовсе не собирались позволять кому-либо приблизиться к женщинам.
Волков было… много. Очевидно, что это тоже были Гару, только из тех, в кого подселили менее важных представителей демонической иерархии. И все они, как один, были настроены весьма недружелюбно, но…
Они не ожидали, что им дадут отпор.
Давид, кажется, даже не замечал, сколько серых шкур исчезало под его могучими лапами. Он их просто давил, перемалывая хребты в крошево. Тех, кто успевал ускользнуть, он почти играючи перекидывал назад, где их встречали или тигриные, или ягуарьи челюсти. Кровь лилась рекой, стремительно напитывая землю.
От одних только звуков, которые издавали Сега и вырвавшаяся вперед к недовольству своего брата и парня Аня, многие волки прижимали уши, а потом познавали истинный пумий гнев. Ошибочно многие нападавшие посчитали легкой целью Нино, но никто и подумать не мог, что в ней может быть столько первобытной ярости. Настолько, что, блять, в моменте полетела оторванная лапа одного из несчастных.
Не были сородичи помехой и для Макса. Своими основными целями для защиты он выбрал Аню… и Колю, блять, который вообще не пойми, зачем, поперся в бой. Но Нувиш, уступавший в размерах даже Нино, смог их удивить. Ведь в моменте…
Со стороны можно было подумать, что это отработанная схема, на деле — чистая импровизация. Серафим с неба заманивал волков, отвлекал их, давая большим котам грохнуть их вообще без проблем. И в моменте вдруг… перед волками выскочил Коля. Коракс громко каркнул, пытаясь их отвлечь, но тогда Коля…
Завыл.
Агрессивно настроенные волки рядом с ним вдруг замерли, а потом начали вилять хвостами, как глупенькие щеночки. Их глаза почти что принимали формы сердечек, и они явно готовы были дружить со всеми… если бы их не добил Глеб. Это был один из Даров Нувишей — возможность обращать ярость врагов в чистое веселье, ведь… Коля не собирался сидеть на месте, пока Вике угрожала опасность.
И вот так вся их команда спасения, блять, за вычетом Ильи, которого резонно было решено оставить за забором, как того, от кого зависит весь экзорцизм, пробралась к самому входу. И когда Давид сносит дверь…
Их ждали, разумеется.
Волки оказались побеждены, но… это был лишь отвлекающий маневр.
Пушечное мясо, если угодно.
Ведь внутри усадьбы… когда-то главный зал был пудрово-розового цвета, был полон фресок и барельефов, ажурных перекладин и лепнины… а теперь вся эта красота была покрыта физическим воплощением скверны. По стенам тут и там стекала черная вязкая жижа, которая, казалось, даже бурлила. Летали агрессивные мясные мухи, готовые напасть и начать заживо жрать все живое… но пока они не наступали — лишь жужжали хлеще роя шершней.
Здесь было… тихо.
Абсолютная, мертвенная, звенящая тишина, словно усадьбу накрыло настоящим вакуумом. И из настолько глубокой тьмы, что с ней не могли справиться даже кошачьи глаза, выступили… они. Три женские фигуры в черных балахонах с большими капюшонами — точно образы ведьм древности, собравшихся на инфернальный шабаш. И с ними — высокий мужчина, не просто не боящийся раскрыть свою личность — даже ею гордящийся, ведь на его одежде имелась даже нашивка — «Череватый В.В.».
И вот… в тишине шуршит ткань — все три девушки синхронно снимают свои капюшоны, и под ними…
У всех троих — эффект сильно потекшего макияжа. Вокруг ртов — кровавые разводы, словно они по-вампирски пили кровь. Глаза горят змеиным золотом. Жуткие, маниакальные улыбки…
Одна из них — Лали — вдруг выступает вперед, оглядывая всех прибывших, задержав взгляд на исполинском льве… и явно по итогу даже не придав ему значения.
А потом… она оплетает руку Влада своими двумя, поднимается на носочки, чтобы потереться щекой о его плечо и промурчать сладко-сладко:
— Они хотят нас разлучить, милый… не дай им… не позволь, милый… ты… теперь ты можешь…
Очевидно, она намекала… на звериную ипостась.
Давид ревет. От этого звука мелко вибрируют стекла, которые еще остались в окнах, и он бросается вперед, даже… не вникая в подробности, блять. Головой он понимал, что это не Лали. Не его, блять, Лали! Но инстинкты… вопили убивать.
Наперерез ему кидается серебряный лев.
Никто не понял, как, блять, это произошло, но Влад обратился буквально в полете, словно всегда был Симбой, хотя точно им не был. Клубок из двух львов катится по земле, и от их рычания кажется, что сам пол вибрирует. Влад в обращении уступал в размерах Давиду, но сущность, теперь живущая в нем, придавала ему сил. Отовсюду летят клочки шерсти, когти распарывают плоть, но они дерутся ни на жизнь, а на смерть…
За нее. За Лали.
Коля, увидев Вику, буквально теряет голову. Он бросается к ней с каким-то щенячьим визгом, глупо виляя хвостом, но… Он сам не осознает, как оказывается у стены. Удар оглушает, и Ромадов сползает вниз, не понимая, как, что, почему…
Понял Макс, блять. Потому что он увидел, как Вика смахнула Колю в сторону едва заметным движением руки.
Телекинез?..
Они получают подтверждение, когда… Дзерасса поднимает в воздух рояль, находясь на расстоянии от него. Костя рычит, бросаясь вперед, чтобы сбить Нино с ног… однако тем самым спасти ее от столкновения с тяжеленной махиной.
Они стояли втроем — сама невозмутимость. Холодные, далекие… чужие. Очевидно, что пока они просто… пускали в расход менее значимые вещи. Серафим матерится в голове, вслух каркая, потому что ему приходится пробиваться сквозь полчища жирных мясных мух, которые кусали, жалили, как пчелы, не давая лететь…
А потом его сбивает на пол… что-то.
Оглушенный болью в переломанных костях Кайнов нихуя не успевает понять. Просто… мгновение — и он на полу. Птичья головенка судорожно вертится по сторонам, пытаясь понять, что произошло, пока остальные буквально борятся за жизнь, уворачиваясь то от мух, то от летящих предметов, и…
Сначала он подумал, что это Сега или Аня, потом понял — оно было… мельче. Тело, определенно, было пумьим, но вместо кошачьего хвоста по бокам бил… крокодилий. Ебанный крокодилий хвост, который без колебаний снес Аню, словно она ничего не весила. Не меньшую опасность представляли длинные острые рога, очевидно, взятые от быка, и…
Крылья, блять. Ебанные, сука, крылья ворона, хотя и превосходящие по размерам обычную птицу.
И в одном из них… было слишком узнаваемое белое перышко.
Серафим орет дурниной.
И сверху на всю эту какофонию раздается… смех. Мелодичный высокий смех Лалечки, с ней в унисон — бархатистый Дзерассы и совсем визгливо-безумный, принадлежащий Вике.
Три чертовы одержимые ведьмы, как какие-то сестры Димитреску, блять, просто… смеются. Фоморы — это, оказывается, очень страшно.
Но страшнее всего… им было внутри, но никто не мог об этом знать. Лалечка смотрит на то, как ее родной, любимый берберийский лев едва ли не проигрывает в схватке своему демоническому подобию неестественного серебристого окраса. Ей хочется кричать, хочется плакать, хочется выть, чтобы Давид был осторожнее, хочется броситься, блять, ему на помощь… но вместо этого ее звонкий голосок выдает:
— М-м-м… кровь!.. Какая же вкусняшка…
И она… бесстрашно идет к ним ближе. Именно ко львам. Череватый в какой-то момент придавливает отвлекшегося на нее Давида к холодному каменному полу, едва не сомкнув челюсти его хребте, но тут… Лали и сама рыкает, резко махнув рукой. Серебряный лев отлетает к стене, ударясь о нее так, что старинный мрамор трещит, осыпаясь каменной крошкой. Он непонятливо хлопает глазами, совершенно, блять, не осознавая, какого черта произошло… но прежде, чем он успевает сориентироваться, его шея громко хрустит. Она проворачивается буквально на сто восемьдесят градусов с самым мерзким звуком, какой Лали когда-либо слышала, блять… но жизнь в львиных глазах стремительно тухнет. Они закатываются.
Давид… смотрит на нее.
Лали сейчас не может понять, какую именно эмоцию юзает ее, блять, муж, то ли это надежда, то ли откровенный испуг, и ей бы хотелось его хоть как-то успокоить, попросить… возможно, убить ее?.. чтобы все просто… закончилось…
Она же видит… знает… он пришел сюда за ней. Ее чудесный львенок, ее муж, ее солнце, ее всё… он не должен быть здесь! Он должен быть с их котеночком, с их сладеньким сыночком, он… она должна ему сказать!..
Но вместо этого…
— Шваль! — рычит она сама на себя, срывая высокий голосок. — Идиотка! Кретинка!
И тогда… сама же впускает когти, ударяя ими по своей же собственной щеке. Наперерез пытается броситься белый ягуар — но и Глеба Лали отшвыривает в сторону. Он ударяется головой о ту же трещину, которую своей башкой продырявил Влад. Валится без чувств. Мясные мухи путаются Аню, Макса и Сегу, на Серафима наступает Химера, Костя пытается защитить Нино…
А Лали — Лали ли?.. — вдруг скрывается в тенях с жутким заливистым хохотом, отдающимся от стен жутким эхом…
А тем временем Дзерасса вдруг замечает Костю и Нино, и где-то глубоко внутри настоящая Калагкова едва ли не воет от одновременно накрывшего её ужаса и ревности, которая вспыхивает настолько резко, будто кто-то плеснул бензином в уже полыхающий огонь. Она не контролирует собственное тело, не может даже заставить его отвернуться, а перед глазами снова и снова оказывается этот ебучий белый Хан, который находится слишком близко к её Нино, касается её, заслоняет собой от остальных, и от одного этого зрелища внутри поднимается такое болезненное, собственническое чувство, что Дзера сама уже не понимает, где заканчивается её собственная ревность и начинается чужая воля Наамы. Её ли Нино вообще? — мелькает в сознании совершенно отчаянная мысль, и тут же демоническая сущность словно подхватывает её, превращая в приказ: отделить их от остальных, забрать себе, не дать никому приблизиться.
— Повеселимся, малыши? — приторно тянет голосом Дзерассы Наама, и её губы растягиваются в совершенно неуместной улыбке, после чего она лишь лениво поднимает палец, заставляя тяжёлый канделябр сорваться со своего места и с грохотом полететь прямо в сторону Нино и Константина.
Нино едва успевает отскочить, рывком уходя с линии удара, и тут же разворачивается к Дзерассе с оскаленными клыками. Всё происходящее кажется каким-то чудовищным издевательством: ещё недавно она отчаянно пыталась понять, что происходит с её любимой, боялась, что Дзера больна, а теперь наконец знает правду — только от этого легче почему-то совершенно не становится. Это действительно не сама Дзерасса, а какая-то тварь, поселившаяся в её теле, и оттого Нино одновременно страшно и до боли жалко свою кошечку. Где сейчас сама Дзера? Помнит ли она хоть что-нибудь? Помнит ли их двадцать лет вместе, их дом, их сына, все эти годы, когда они были друг для друга самым близким существом? Или Наама уже забрала абсолютно всё, оставив от её любимой только тело, которое теперь смотрит на неё чужими глазами?
От этих мыслей Нино буквально трясёт, но отступать она не собирается, поэтому рычит, стараясь казаться крупнее и страшнее, чем есть на самом деле, и всё же продолжает коситься на остальных, пытаясь понять, что происходит вокруг. Давид куда-то исчез из поля зрения, остальные тоже разбились по залу, и Нино вдруг приходит в голову мысль, что им с Костей неплохо бы отвлечь Дзерассу и увести её подальше от остальных, чтобы она хотя бы не могла зацепить кого-нибудь ещё. Но именно в этот момент её внимание на долю секунды переключается в сторону, и она совершенно не замечает, как Наама уже снова делает едва заметное движение рукой.
Очередной тяжёлый предмет срывается с места и летит прямо в неё.
Нино успевает только резко вскинуть голову.
Но перед ней… в последний момент оказывается уже знакомая белая шкура.
Это был канделябр, да. При этом в полете свечи, которые еще оставались в нем, горели, и потому… когда Костя, не успевая сделать ничего лучше, словил его мордой, его шерсть занялась огнем. На мгновение всех дерущихся оглушает еще и тигриный рык, раздающийся одновременно с ревом Давида, когда Костя просто… валится на землю, катается по полу, тщетно пытаясь сбить с себя неестественное пламя.
Раны заживут. Должны ведь, да?..
Даже Сега орет, потому что треклятые мухи отвратительно жалят, заставляя просто метаться из стороны в сторону. И это все было похоже… на какой-то ебанный сюр. Коля, разбивший голову, тщетно пытается подняться на трясущиеся лапки, но в итоге просто ползет к своей женщине, Дзера швыряется канделябрами, явно выбрав своей целью уже горящего, блять, Костю…
А химера все облизывается.
Он наступает все ближе, а Серафим… даже отползти, блять, толком не может. В итоге тяжелая лапа давит на грудь, заставляя захлебнуться воздухом. Зубастая пасть раскрывается, и…
Серафим не вкладывал в это карканье чего-то конкретного. Ему просто, сука, было больно, но существо вдруг замирает над ним. Неестественное в своей сути, оно вдруг склоняет голову в воистину птичьей манере, выдавая в себе просто… ребенка, блять.
Ребенка, который что-то понял.
А Косте удается сбить пламя с себя. Его морда выглядит обожженным шматом мяса, но он все равно… Левый глаз заплыл, и сложно было представить, каких трудов Хану стоило сейчас сохранять хоть какую-то ясность сознания, но он едва заметно кивает Нино, как бы обозначая свой план…
А потом бросается в одну из комнат, надеясь, что привлечет этим внимание Дзерассы.
Нино в ужасе смотрела, как бедный Константин полыхает, и на несколько секунд совершенно терялась, не понимая, чем вообще может ему помочь, однако стоило тигру наконец сбить с себя огонь и рвануть прочь, как она без раздумий бросилась следом. Они почти одновременно влетают в один из нарядных залов, проносятся между мебелью и декоративными колоннами, а на резком повороте обоих едва не заносит в стену, но они каким-то чудом удерживаются на лапах и выскакивают дальше в коридор. Через секунду в то же место с оглушительным грохотом прилетает очередной канделябр, следом за ним разлетаются несколько книг, и Нино даже не успевает толком осознать, насколько близко они только что были к удару.
Дзерасса действительно повелась на приманку: Наама, смеясь голосом Калагковой, тут же бросается за ними, по пути хватая в новой изящной комнате всё, что можно было превратить в оружие, и швыряя это вслед беглецам. Она вылетает в коридор, но Нино и Константин уже успевают скрыться за ближайшей дверью, и тогда Наама довольно останавливается посреди разгромленного прохода, словно хищница, которой только что дали достаточно интересную добычу для игры.
— Ну куда же вы, сладкие? Я ведь вас всё равно догоню! — ласково кричит она им вслед, совершенно искренне наслаждаясь этой погоней. Ей даже понравилось, как белый тигр взвыл, когда на нём вспыхнуло пламя, и теперь в голове у Наамы уже рождаются совершенно идиотские идеи: интересно, как он завоет, если в следующий раз припалить его с другой стороны? Например, под хвостик. Вот это было бы забавно.
Тем временем Нино и Константин наконец забиваются в одну из проходных комнат, и Гасанова, тяжело дыша после бешеной гонки, на несколько секунд прижимается спиной к стене. Только теперь до неё доходит, что Дзерасса исчезла из поля зрения, и от этой мысли внутри всё неприятно сжимается: они оторвались от неё или просто выиграли несколько секунд, прежде чем она снова найдёт их? А если Наама ворвётся сюда и им действительно придётся отбиваться от неё вдвоём, когда перед ними будет Дзерасса, только совершенно не понимающая, кто они такие?
Нино переводит взгляд на Константина и только сейчас по-настоящему замечает, насколько сильно пострадало его лицо. Ещё недавно она злилась на этого Хана, подозревала его в случившемся с Дзерой и едва сдерживалась, чтобы не броситься на него, но сейчас злость неожиданно отступает перед обычным человеческим ужасом и жалостью: он ведь прикрыл её собой, приняв удар на себя. Нино уже делает шаг к нему, собираясь хотя бы проверить, насколько он вообще способен нормально видеть и двигаться, но именно в этот момент ближайшая дверь с оглушительным грохотом распахивается.
На пороге появляется Дзерасса. Вернее, её тело, снова занятое Наамой.
— Вот где вы спрятались, котики, — сладко протягивает она, и в этой улыбке нет ничего от привычной сдержанной Калагковой.
А где-то глубоко внутри настоящая Дзерасса уже почти захлёбывается собственным ужасом, пытаясь докричаться до собственного тела, до Нино, до кого угодно, лишь бы кто-нибудь понял, что она всё ещё здесь и отчаянно сопротивляется тому, что происходит.
Забавно, что это… неиронично понимает Костя.
В момент, когда Дзерасса и то, что занимает ее тело, отвлекаются, он бросается с ее правого бока, буквально сшибая Калагкову с ног. Весь тигриного тела прибивает ее к земле, и…
От боли Костя действительно уже ничего не соображал, но он додумывается до того, чтобы выпустить когти. Они впиваются в плечи Дзерассы, заставляя ее закричать от боли, но Гецати давит еще сильнее.
Она оглушена. Оглушена тем, как неожиданно упала, как когти тигра впиваются ей в плечи. И именно в этот момент к ним поспевает Нино. Нино, которой пришлось обратиться в человека, чтобы воззвать в своей женщине, и…
Надо заметить, что Костя очень старается отвернуть морду. И все равно, блять, он старается не отвлекаться от Дзерассы, а потому он… видит аккуратную грудь Нино, оказавшуюся именно со стороны его здорового глаза.
А ведь Нино не могла не обратиться в человека: сейчас ей нужно было не сражаться, а говорить с Дзерой, добраться до той части любимой, которая всё ещё где-то там, внутри собственного тела, и напомнить ей, кто она такая и кто находится рядом. Опустившись перед Калагковой на колени, Гасанова осторожно склоняется к её лицу, стараясь поймать взгляд, и почти сразу замечает то, ради чего готова была сейчас сделать что угодно: в мутных глазах на мгновение появляется знакомое выражение, и Нино понимает, что Дзера её слышит. Не темная сущеность — именно Дзера. От этой маленькой перемены у неё внутри будто что-то болезненно отпускает.
— Дзера, пожалуйста, родная, услышь меня, — тихо просит Нино, осторожно касаясь ладонью её щеки. — Я знаю, что ты там. Я же знаю тебя, слышишь? Это я, Нино. Твоя Нино. Посмотри на меня, пожалуйста.
Калагкова едва заметно дёргается, словно пытается сопротивляться чему-то невидимому, и Нино тут же продолжает говорить, уже почти умоляя, потому что теперь она точно знает: до любимой можно достучаться.
— Ты меня помнишь? Мы вместе столько лет, Дзер. У нас Денис есть. Ты сама его растила, сама за него переживала, сама называла своим котёнком… Пожалуйста, родная, вернись ко мне. Я здесь.
А внутри Калагковой действительно происходит какой-то ебаный кошмар. Она всё ещё чувствует тяжесть чужого присутствия, слышит голос Наамы, ощущает сопротивление собственного тела, но сквозь всё это постепенно пробиваются знакомые слова Нино, её голос, её запах, её интонации. И вместе с этим возвращается то, что Наама никак не может вытравить до конца, — память о двадцати годах рядом с этой женщиной, о сыне, о доме, о привычных прикосновениях и бесконечных мелочах их совместной жизни.
И тут Калагкову окончательно пробивает ревность, потому что единственное, что её сознание способно отчётливо разглядеть сквозь весь этот демонический туман, — Константин рядом. Этот ебучий Хан слишком откровенно разглядывает её женщину. Даже в таком состоянии Калагкова не способна спокойно это принять, и именно эта злость неожиданно оказывается той самой эмоцией, которая окончательно пробивает демоническую пелену.
— Хватит смотреть на мою женщину! — неожиданно рычит она уже своим, совершенно узнаваемым голосом.
Нино замирает, а затем облегчённо выдыхает, потому что узнаёт эту интонацию сразу. Это была её Дзера. Та самая ревнивая, ворчливая и совершенно родная кошечка, которая даже посреди всего этого кошмара нашла в себе силы возмутиться из-за чужого внимания к любимой.
— Дзера… — почти благоговейно выдыхает Нино, наконец понимая, что до неё действительно удалось достучаться.
Но времени на радость почти нет.
— Нужно позвать Илью! — тут же спохватывается Нино, резко поднимаясь на ноги и бросаясь к двери, чтобы подать сигнал их союзнику-Гару. Если Дзера смогла пробиться сквозь влияние Наамы хотя бы на несколько секунд, значит, у них появился шанс вернуть её окончательно.
***
Она убила Череватого.
Она убила Череватого!
Мысль об этом стучала в голове Давида набатом, пока он в пару размашистых прыжков преодолел ебанную лестницу, бросаясь следом за женой. Ему бы подумать о том, что странно, что ни одна из одержимых не стала пытаться его удержать, ни одна сраная муха не попыталась его ужалить, но… Мысли все выключились.
Был только совершенно адекватный инстинкт — найти свою женщину.
Он слышал ее смех, разливающийся по коридорам. Давид с размаху выносил двери, переворачивал мебель, заглядывал в каждую комнату, но… он не понимал, где она. Как только казалось, что Лали ждет его за закрытой дверью, внутри оказывалось… пусто, и Давид бросался все дальше…
Он даже не понимал, что блуждает по одному и тому же коридору уже в который раз. Он не понимал, что следы разрушения — это то, что сделал он сам. Деймур летел вперед, пытаясь найти свою Мур, а Лали все смеялась и смеялась, смеялась и смеялась, путая ему путь.
Кошачий Дар не способен был почувствовать ложь. Кошачий Дар ломался вдрызг перед мощью сердца мужчины, который сходил с ума от ужаса, пытаясь найти свою женщину.
Но в какой-то момент… не проверенных комнат просто не остается. Давид уже был потрепан — что-то из этого было следами укусов ебанных мух, что-то — когтями и зубами Череватого, но он все равно перся вперед, оставляя за собой кровавую дорожку. Шел и шел, шел и шел…
Казалось, словно руки Лали фантомно касаются его гривы, но когда лев оборачивался, он обнаруживал, что остается в коридоре один. И тогда…
Давид рычит вновь.
Стены сотрясаются так, что создавалось ощущение, будто сквозь здание промчал грузовой поезд. И тогда наконец… она показывается. Элегантно выходит, словно парит, из одной из комнат в раскуроченный коридор. Она все еще смеется, но уже… более приглушенно — сквозь зловещую улыбку.
И как же… крипово, блять, она выглядела в сочетании с… полными боли глазами, в которых стояли слезы.
Вот почему у них тушь была… потекшей.
Они плакали.
— Как это невероятно, — обманчиво ласково по-змеиному шипит она, медленно наступая. — Красиво, сказочно… великий царь зверей явился за своей маленькой женушкой. Вы же такой видите свою историю? Сказочкой их Диснеевского кино? Обязательно нужен злодей. Но что если… плохой парень умер? Ты сам видел. Там. Внизу. А что если…
Она тормозит буквально в двух метрах перед львом, совершенно его не боясь. Напротив — проверяет свои выпущенные коготки, как могла бы смотреть на свеженький маникюр, оценивая его. Усмехается.
— А что если это… ее желания? Мои? Наши? — снова хохочет она. — Что, если мы теперь — единое целое? Если ты не сможешь получить одну, просто избавившись от другой? Если теперь… ты больше никогда не увидишь свою маленькую плаксу?.. плак-плак-плак, как грустно… а ведь теперь мы с ней свободны. Можем найти и оприходовать ещё много таких котов… пока она будет скрестись внутри и умолять ее убить, как она делает прям сейчас. Пока я… не сотру ее личность в пепел.
Давид сам не понимает, как бросается вперед.
Его целью было не навредить в полной мере — он отдавал себе отчет в том, что эта тварь… все еще находится в теле его Лали. Он хотел просто… удержать. Но она рассеивается сквозь пальцы, как ветер, оказываясь совершенно в другой стороне от него, и тогда Давид рычит вновь.
Кажется, что в доме… наверное, даже стекла полопались. Давид больше не пытается напасть. Он просто… ревет, взывая не к демонице, взывая к тому кошачьему, что еще было внутри его прекрасной принцессы.
Ему нужно было… заставить ее остановиться. Для начала — хотя бы это. И забавно, что…
Желаемого Давид достигает. Он ревет так долго, что горло даже в зверином облике начинает болеть, но он наступает, и все это время Лали не исчезает. Видно, что хочет. Видно, что пытается. Но то самое львиное начало в ее муже не дает.
И тогда… Давид обращается. Человеческие ноги держат его гораздо хуже, чем четыре лапы, но в этот момент ему абсолютно поебать на то, что его шатает, что он голый, блять. Потому что он… вцепляется в худые плечи, даже в человеческом облике рыча:
— Не смей! Говорить так! О моей жене!
Ей хочется снова взорваться хохотом. Ей хочется дернуться, хочется впечатать его в ближайшую стену — неважно, своими силами или телекинезом. Но…
Ее желания не совпадают с желаниями самой Лали.
Лали, которая сейчас смотрит на Давида своими оленьими глазками. Хлопает пышными ресничками, что слиплись в пучки от слез. Он держит ее за плечи сильно, но ей совсем не больно. Куда больнее, например, видеть на его теле раны, которые не заживали — напротив, только кровоточили и кровоточили… он же изнурен, блять…
— К-котеночек… Д-давид… — прорезается ее, Лалькин, плаксивый голосок. — Она… она меня не… отпустит… она не… не дает… не п-пустит… ты… п-пожалуйста… ты помнишь, о чем я тебя просила?..
Позаботиться об их ребенке, если с ней что-то случится. Лали боится сейчас даже представить, как себя чувствует их сладенький малыш… оставшийся где-то там… вероятно, с Данечкой?.. Олег и остальные питерские пока вернулись домой, и… Лали помнит!.. Лали все это помнит!..
— Родной… родной, я… — всхлипывает она, подняв свои дрожащие ручки. — Ты п-правда… д-должен… меня…
Убить.
— Я все помню… я тебя помню, Давид… и… люблю…
Она помнит все. Свой первый робкий, перепуганный взгляд. Решимость… сразу сделать то, что от нее требуется, чтобы отмучиться. Его отказ, его откровенный протест, его помощь и ее спасение раз за разом… первый поцелуй, первое признание, то, как они едва не расстались, то, как он ее вразумил… как они впервые переспали, когда он забрал ее невинность… Явы…
Явы.
Явы, блять.
Лали вспоминает об этом в последний момент, перебирая воспоминания. Симба никогда и никак не сможет навредить своей женщине. Он… он не сможет ее убить.
— П-прости… — сбивается она окончательно, пытаясь отшатнуться назад. — Ты же… я помню… я помню, что ты не… не можешь, тогда просто… не мешай… мне… пока я… это я…
И теперь ее собственная когтистая лапка оказывается у ее же горла.
Давид кусает.
Он сам не понимает, что делает, но он не может отпустить руки, потому что тогда она исчезнет. И тогда он просто… впивается зубами в тонкое запястье. Человеческая челюсть не имела и половины той силы, которая была у львиной, но Давид кусал не для этого. Он просто… тормозил ее. Не давал сделать задуманное.
Он давит, блять. Аж… треплет. И только тогда, когда понимает, что рука обмякает…
— Моя!!! — рычит Давид, сам… дурея. Кажется, что в его рту даже остается привкус ее крови, но Деймур все равно упрямо ревет: — Моя!!! Никому… никому не отдам!!! Моя!!!
У него было… так много слов в голове. Он мог бы говорить про их сына, про свадебные клятвы, про то, насколько сильно они друг друга любят… про параллельные вселенные мог говорить, да.
Но Давид не мог говорить.
Одну руку он все-таки высвобождает. Держит ее лицо, возможно, даже чуть грубовато сейчас, но… все для того, чтобы впиться в ее губы жадным поцелуем. Он целовал, блять, как умалишенный, целовал, буквально долбясь об нее лицом, целовал, целовал… И все упрямо рычал:
— Моя… никому… никогда… не отдам… Ни за что… моя…
Лали дуреет к чертям. Она сама не понимает, в какой момент расслабляется настолько, что… ее руки его шею сами оплетают. Она и отвечать на поцелуи начинает не менее бешено, не менее по-звериному и по-человечески в одно и то же время. Она мявкает глупенько сквозь бесконечные потоки поцелуев, и даже… когти в моменте обратно убираются. Сами.
Потому что Лали… млеет.
Она бы тоже рискнула жизнью ради него. Не раздумывая. Она бы тоже… не сдалась. Ни за что и никогда. Лали бы не смогла жить без Давида, но она так боялась, что… следующей целью Махаллат могли бы стать именно он или их малыш. Беззащитный, совсем маленький лилегуареночек… плод их любви.
Но то, как сейчас Давид, ее прекрасный муж, самый лучший кот упорно не сдавался…
Лали все еще чувствует влияние Махаллат. Бэйн, демоница эта проклятая, она… шипит внутри, беснуется, пытается ядом плеваться, чтобы снова отравить кошку изнутри, но… Лали вдруг отстраняется, но только для того, чтобы сбросить с себя балахон и практически пихнуть его Давиду:
— Я… понятия не имею, что ты… собрался делать… — а ей все равно еле хватает воздуха, пока она сдерживает одержимость. — Но хоть прикройся… не хочу, чтобы все… на мое смотрели…
И даже… улыбку вымучивает:
— Я… я пока в норме, но я… я не думаю, что это надолго…
— В душе не ебу, что собираюсь делать! — убийственно честно признается Давид… даже смеясь. Сука, даже сейчас… собственница, блять… — Но мне похуй, потому что я собираюсь это сделать!!!
Он даже осознать не может, что сейчас весь успех операции зависит от какого-то пацаненка, которого Серафим притащил не пойми откуда, и которого страшно не переваривает Глеб. Но Давид реально напяливает этот балахон, а потом просто… закидывает Лали себе на плечо.
Теперь коридор вдруг снова становится… вполне естественным. То тут, то там появляются следы старости, разложения какого-то, но сама Тварь словно отступает сейчас… под мощью любви.
И вот так, на трясущихся ногах, Давид… спускается вместе с Лали вниз. Вниз, где Вика уже вполне осознанно рыдает над окровавленным Колей. Вниз, где какое-то… непонятное существо нависло над Серафимом. Вниз, где последние мухи исчезают, оставляя после себя запах сырого мяса. Судя по запаху, Костя и Нино где-то в соседних комнатах с Дзерой, и тогда…
Наспех удостоверившись в том, что все остальные более-менее целы, Деймур… снова рычит, тем самым подавая сигнал Илье.
И тот показывается весьма быстро. К тому моменту, как Вознесенский прибегает, не забыв, кстати, охапкой притащить всю оставленную за забором одежду, Аня уже хлопочет ещё в образе пумы над бессознательным Глебом, а Сега рычит на химеру, спугнув детеныша так, что тот сам забился в угол, отпуская Серафима…
Лали вцепилась в Давида буквально мертвой хваткой. Обвила его шею своими ручками, жмурясь от страшнейшей мигрени… и практически пропищала:
— Я не смогу… держать долго… больно… очень…
— Сейчас-сейчас! — аж подтявкивает от волнения Илья. — Доверьтесь мне, пожалуйста… ты меня не знаешь, но… я клянусь, я знаю, что я делаю…
Но Лали все равно решает довериться лишь после того, как ей кивает Давид, аккуратно удерживая ее стоя в своих объятиях. Она решительно оборачивается лицом к незнакомому Гару, и тогда… тот прикладывает ладонь сначала к ее лбу, а потом — к грудной клетке. Видно, что у самого рука буквально ходуном ходит, как у заправского алкаша, но он… старается. Читает себе под нос что-то корявое на латыни, запинаясь в словах, что используют католические священники… смешивая текст с вкраплениями на родном для всех Гару французском.
И тогда…
Лали начинает хрипеть. Она буквально оседает в руках Давида, вынуждая его снова ее подхватить под спину и колени, и, кажется, теряет сознание, но… в этот же самый момент ее вены взбухают толстыми черными жилами, пока… через приоткрытые губы не выходит тонкой струйкой черный дымок, напоминающий очертаниями змейку.
Дым воспламеняется прям в воздухе над их головами, едва покинув тело Лали. Раздается последнее бесноватое змеиное шипение, и…
— Все?.. — сам себе удивляется Илья. — То есть… она чиста. Теперь нужна только помощь Гурала, чтобы она пришла в себя, и… все будет хорошо… где… остальные пациентки?..
Лали в руках Давида обмякает, и его самого едва не заносит в сторону, но он держит крепко, чувствуя себя таким… изможденным, блять. На заплетающихся лапах Коля подползает к волчонку, тащит его зубами к рыдающей Вике, для которой тем самым холодным душем, приводящим в чувство, стало осознание того, что ее малышей больше нет… что она навредила Коле…
И на мгновение всех отвлекает звук мощных крыльев. Ебанная химера взлетает вверх, оставляя переломанную птичку валяться на полу. Через разбитое окно это существо покидает усадьбу, успев неожиданно легко ускользнуть от лап Сеги.
В воздухе нестерпимо воняет кровью, сыростью и гнилью. Илья уже скачет совершать следующий экзорцизм, направившись на звук голоса кричащей Нино, и…
Это действительно… было все.
Но восстанавливаться после этого придется еще долго…
***
Лали приходит в себя лишь спустя практически сутки, проведенные в тотальном коматозе даже без привычного отлета в Умбру. Периодами она открывала глаза, что-то бормотала, цепляясь за Давида даже сквозь отключку, но все происходящее тогда вокруг теперь кажется лишь смазанным пятном, как если бы в глаза насыпали песка, а потом сверху хорошечно залили щиплющими и жгучими каплями.
Кажется, она помнит голос Данечки. Помнит, как он обещал, что ее состояние теперь стабильно. Помнит, как протяжно выдохнул Давид…
Но сейчас… она приходит в себя, потому что прямо ей в личико обеспокоено тычется маленький мокрый нос. Лали медленно размыкает веки, хлопает глазками пару повелений, пытаясь поймать фокус… но по совершенно особенному молочному запаху сразу же поняла… что это сын.
Их маленький лилегуаренок.
Сима-младший.
Ее губы тут же трогает робкая, но такая теплая улыбка… и Лали буквально обхватывает котенка слабыми ручками, прижимая его к своей груди так, что тот аж от неожиданности тоненько рявкнул.
— Мой маленький… — чуть с хрипотцой шепчет Лали. — Мой хороший, все, все закончилось… мама тут… мама тут… и никогда… никогда вас с папой не бросит…
Судя по всему, сейчас было даже не утро — где-то середина дня. И вот теперь… едва услышав ее голос, и смежной с их спальней ванной практически вываливается Давид.
Он замирает, просто… смотря на самую прекрасную картину в его жизни. Лали снова здесь. С ними. Серафим-младший, который тоненько рявкал и клацал молочными зубками, всем своим видом намекая, что он не какой-то там котенок, а великий и ужасный лев. И… Лали. Живая. Здоровая. Очень уставшая, но… его Лали. Лали, которая Лали, а не какая-то хтонь, Лали, которой он делал предложение и сделал своей женой, Лали, за которую он боролся каждую секунду жизни, Лали, Лали, Лали…
Если бы кто-то спросил, насколько много для него значат эти четыре звука, складывающиеся в одно имя, он бы не переслушал Давида еще ближайшие девять кошачьих жизней.
Но сейчас он просто… падает рядом с ними на кровать. Голова оказывается на животе Лали, он крепко ее обнимает, не забыв, разумеется, получить розовой пяткой по башке от сына, потому что вдруг папка забудет, где его место, и…
Он ничего не сказал. Давиду кажется, что в момент, когда он просто увидел ее шоколадные глаза, у него все слова из головы вылетели, и сейчас он просто обнимал Лали, и… Нет, вот с такого ракурса его прекрасная жена просто не могла не заметить, как слишком красноречиво задрожали плечи Давида, потому что…
Все напряжение этих бесконечных суток вылилось в, блять, слезы. Великий и ужасный лев, не побоявшийся вступить в прямое противостояние с самими порождениями Твари, чтобы отбить у них свою жену, сейчас плакал, как мальчишка, просто… только сейчас понимая в полной мере, что он…
Он ее вернул.
Котенок, топтавшийся у Лали на груди, тут же недоуменно спрыгивает на соседнюю подушку, внимательно следя за родителями своими шоколадными, как у матери, глазками, а она… тянет мужа к себе выше, чтобы теперь вакантное место мог занять Давид. Обнимает его пока тоже совсем слабенькими ручками, потому что подселение не прошло без последствий для организма, но вот… цепляется за него, как может, в макушку целует, чувствуя, как ткань его же футболки, в которую он успел ее переодеть, намокает в районе груди…
Последние сутки… действительно были ужасны. Лали боялась представить, как себя чувствует Вика, которая даже не успела познать радость беременности, тут же своих щенят и потеряв. Ей очень хотелось связаться и с Дзерой, с которой они, пусть ещё и не успели сблизиться, но все-таки оказались родственницами…
Узнать, как Серафим, потому что смутно Лали действительно вспоминала… химеру, которая их охраняла. И она тоже ведь успела разглядеть… то белое перышко… и как там Глеб, который, очевидно, тоже должен был за это время поседеть, блять… хотелось сказать спасибо этому волчонку Илье…
Но сначала… сначала Давид и Сима-младший.
Они всегда будут главным приоритетом, и сейчас… сейчас ее муж тихо всхлипывал у нее на груди, пока Лали оплела его, блять, и руками, и ногами.
— Тш-ш, все, мой львеночек… — шепчет она, снова и снова целуя его в макушку, гладя его плечи… — Все закончилось… я с тобой, я с вами… прости, пожалуйста, за то, что… что тебе пришлось увидеть…
Она сейчас… сразу про все, блять. И про Череватого, к которому открыто ластилась, и про… момент, когда сама была готова… сдаться?..
И в этот момент… ей прилетает кусь. Укус был без предупреждения, и прилетел он в место, которое было к Давиду ближе всего — ну, в грудь. Уже потом он понимает, что, по сути, оттянул сосок, но…
Он ни о чем не жалеет.
У него был очаровательно-глупенький вид, когда он приподнимается на локтях. Слипшиеся от слез ресницы и чуть покрасневшие глаза давали ощущение того, что он был лет на десять моложе. Не спасала даже сильно отросшая щетина, потому что последнее, о чем думал Давид в последнее время — о бритье.
— Знаешь… — хрипит он, и в голосе прорезаются рычащие нотки. — Я подумал… и мы будем… буквально все делать вместе… И даже ходить в туалет!.. Мы будем вместе… каждую секундочку времени… И я больше никогда… и ни за что… не отпущу тебя одну… Слышишь?.. Буду, блять… буду… тираном-абьюзером… буду, блять… по пятам ходить… Буду…
И аж сам эмоциями в итоге и захлебывается. Редко когда модно было увидеть Давида настолько размазанным, но сейчас он… снова к ней ластится, снова трется щекой колючей, словно… стремясь перекрыть все чужие запахи. Перебить их своим мускусом. Напомнить… да блять, всей вселенной, всему миру, что это — его жена. Что он ее никогда, никому, ни за что не отдаст…
— Моя… — сбивчиво урчит Давид. — Моя, моя, моя, моя…
У Лалечки у самой сердечко аж трепещет, и она очень глупенько пищит, ощущая, как колется его щетина везде, где он о нее трется. И сосок-то укушенный аж напрягся, блять…
И сама-то его тоже в охапку сгребает своими тоненькими ручками-ножками, буквально своей грудной клеткой ощущая, как ребра вибрируют от его урчания. И даже ведь… подумать, блять, не могла, что когда-нибудь полюбит… так сильно. То есть… нет, будучи романтичной натурой, Лали всегда знала, что избранника будет буквально обожать, но… одно дело — фантазии, и совсем другое — реальность. И реальность… все ожидания, блять, превзошла. Потому что… это же ее лев. Ее мужчина. Ее муж. Самый прекрасный кот на свете, самый… самый любящий, самый лучший, самый любимый…
— А знаешь, чем я развлекалась, пока мой разум был заперт… — смеется она тихонько. — Я имена придумывала. Думала о том, сколько бы ещё котят у нас могло быть, все такое… чтобы просто с ума не сойти. Помнишь, мы говорили про Селину и Саванну? А я вот ещё резонно подумала — а почему нам не приходило в голову, что дочь можно было бы назвать Киарой? Типа ну… ты понял, да. Я не придумала ещё ничего, если бы захотели ещё сыновей, но…
Серафим-младший тоненько рявкает с соседней подушки. Ему явно не слишком понравилась идея быть не единственным в своем роде, но… это ещё хорошо, что он пока не знал, откуда дети вообще берутся…
— Зато ты будешь самым крутым старшим братом, — глупенько улыбается ему Давид… за что снова получает лапкой по лицу. У сына с отцом разговор был явно короткий, но Давид все равно протестует: — Считай, что это твой личный прайд!..
Девочки. Чисто инстинктивно, по-мужски, перспектива быть отцом сразу трех девочек приводила Давида в ужас. Ведь это… внуки!.. Женихи!.. Это… вести ее к алтарю, отдавать в руки какому-то… парню… вверять ему свою маленькую кошечку!.. Это даже звучало страшно, а на практике будет еще в миллион раз страшнее, но…
Кажется, после того, как Лали исчезла, Давид просто не может испугаться сильнее. Да и… вчера-то произошло… кое-что еще интересное, да.
— Меня неиронично обрадовало то, что, получается, Серафим стал дедом раньше, чем я… — глупенько отфыркивается Давид, снова ложась головой на грудь Лали. Стук ее сердца — это сейчас… самая прекрасная музыка, особенно в сочетании с ворчанием их сына. — Но… у Киары же должен быть свой Кову, правильно?.. Я не хочу… эм… нехорошо себя вести с ребенком…
Симба-то оставил сыну Шрама шрам. А Давид плохо представлял себе ситуацию, чтобы он мог замахнуться на какого-то пиздюка, но… Киара же…
И поняв ход его мыслей, Лали снова смеется.
— Но травмировал не Симба, это была Зира, — напоминает она, тихо хихикая. — Ты снова все перепутал, мой Мур. Но ладно, тебе простительно… ты был на нервах… и ещё будешь, когда у нас появятся дочери, и мы будем выдавать их замуж. Но это… отличное основание пересмотреть все мультики! И, кстати, в Симбы и Налы был ещё младший сын Кайон, но я не уверена, насколько уместно было бы это имя в России…
И вот они — снова их теплые семейные беседы. Лали зарывается пальчиками в мягкие русые волосы мужа, перебирая пряди и почесывая кожу голову, пока сама буквально млеет от его близости…
— Но ты не переживай, первым по старшинству должен жениться наш Сима… — продолжает вбрасывать свои провокации Лали, на что их сын…
Сначала ничего не понимает, да. Глупенько хлопает глазками, а потом, когда до него начинает медленно доходить… он аж рявкает снова, изображая крайнюю степень отвращения.
Женитьба!.. Девчонки какие-то!..
И Лали снова смеется. Смеется уже гораздо более живо, заливисто и звонко, пока и у самой… медленно шестеренки в голове вертятся, чтобы…
— Стоп… Серафим — дед?.. — теперь настает ее очередь хлопать глазками. — Это ты про… химеру?..
Она-то события минувших двух дней вообще помнила смутно. Звуки как сквозь толщу воды, обрывки фраз, мутные картинки… но да. Она помнила то абсолютно неестественное существо, помнила и перышко, как у ее друга… и… блять, все-таки да?..
Серафим-младший рядом с ними, услышав незнакомое слово, склоняет голову к плечу, непонимающе хлопая глазками. Давид еще чуть рыкнуть успевает, больше шутя, чем реально ругаясь, потому что ну, придумал тоже, жопой на подушке сидеть, они же тут все-таки не звери на сто процентов, но…
— Я подумал, что да, — пожимает плечами Давид. — Ну, теперь уже не сын, потому что… там явно слишком много всего намешано, но… внук. Так что перспектива того, что я не первый становлюсь дедом, меня все-таки весьма радует…
А Серафим-младший продолжает очень старательно греть уши. Очевидно, что разговоры про потенциальных новых союзников в играх понравились ему гораздо больше, чем про женитьбу и каких-то там девчонок. Давид, считав это, резонно говорит:
— С сестренками ты тоже можешь играть, к слову.
Встречают его новым фырканьем. Очевидно, что их малышу еще только предстояло познать, в чем вообще прелесть девочек. А пока котеночек остается переваривать новую информацию, Давид снова к Лали льнет, и…
Он сейчас задохнется, блять. Он ластился к ней, он чувствовал ее запах, он ощущал ее тепло. Это была… абсолютно точно была именно его Лали, без всяких демонов, без всего, и ее сердце стучало ровно, и она была с ним, она их помнила, она… рядом…
— Я… я поверить не могу… — задыхаясь, признается Давид. — Кажется… что просто… сплю…
И вот тут-то… Лали игриво сама сползает чуть ниже, чтобы Давида за ушко прикусить. Она чувствует, как его сразу же мурашит, и теперь она смеется гораздо более тихо и даже томно:
— Вот, видишь? Ты не спишь.
Для самой… тоже всё было нереально немного. Но Лали-то, блять, повезло, Лали почти ничего не помнит… и потому она боялась даже на мгновение представить, каково было ее мальчикам. Сначала она смачно шизела, причем у них обоих на глазах, потом малыша увезли, заставляя его теряться в неизвестности, что с мамой, придет ли она вообще в себя… а потом Давид боролся не на жизнь, а на смерть, стараясь ее вернуть, даже не зная, получится ли… но ведь… не сдался…
Не сдался.
Она бы тоже не сдалась.
— Я тебя заставлю ещё поверить, — обещает Лали, глядя в его серые глаза своими… буквально сияющими. — Много-много раз и как захочешь. У нас впереди… вся жизнь. Много кошачьих жизней. И я согласна ходить с тобой вообще всюду. Хоть в туалет. Хоть куда. Но…
И вот тут… ее улыбка становится гораздо более лукавой.
— Мне очень жаль, что ты регенерировал сам, и я не смогла лично зализать каждую рану, которую тебе оставил тот уебок.
Серафим-младший снова рявкает, причем со звуком, больно напоминающим чисто человеческое, детское такое «фу», и аж с кровати спрыгивает, явно отправляясь на поиски Германа. Лали, так и лежа под Давидом, смеется снова, глядя на то, как кисточка на хвостике сына скрывается за приоткрытой дверью спальни…
— Мой Мур, — продолжает мурлыкать она. — А между прочим… у меня течка-то, кажется, прям, ну… на днях, если верить моему приложению… а ты… чувствуешь?..
И надо было видеть, какой глупенько-озадаченный вид принимает его лицо. Давид замирает, а потом… аж носом в Лали еще сильнее утыкается, втягивая носом воздух и… чувствует. О, он чувствует!..
— Зачем тебе приложение… — искренне озадаченно интересуется Деймур. — Если у тебя есть я?..
И ведь… глаза-то загорелись. И он смеется, когда сам набрасывается на нее с поцелуями, в моментах аж прикусывая кожу, потому что… кое-кому явно понравилось кусаться. Дорвался, да. И вот, чуть отстранившись, Давид доверительно интересуется:
— То есть мы… скоро идем делать дочерей?..
Ответом им становится трагический рев Серафима-младшего из-за двери.
***
Естественно, Серафим прекрасно понимал, что всем… мягко говоря, не до него будет. Поэтому следующие сутки прошли в коматозе и для него.
Он так и не вспомнил, кто вообще притащил его домой, но последним, что помнил, был Сега, поэтому не исключал, что это был он. Момент, когда перекинулся обратно в человека, тоже не помнил вообще, но… было хуево. Кости судорожно собирались заново, и от этого бросало то в жар, то в холод, постоянно снилось всякое мерзкое, гадкое, липкое, а еще…
Огромные крылья с ебанным белым перышком в них.
Было бы глупо предполагать, что Пентекс… использовал бы такой выкрутас всего один раз, правильно? Та лаборатория, где появился Герман, была уничтожена, но они могли передать… ценный биоматериал, блять, и… Он был Пумонкой. Пумонкой с рогами Аписа, хвостом Моколе и крыльями Коракса. Химера, которую ссаные ученые буквально слепили из того, что было. Первая попытка — грифон — еще была милашкой на фоне… этого.
И Серафиму бы триггернуться, потому что… Ну, новоиспеченный внучок, собственно, пытался его убить. Он еще помнил это непередаваемое ощущение тяжелой лапы на своей грудной клетке. Но малой ведь… среагировал. Он не стал его добивать, когда услышал, он вообще в итоге никого и не тронул, в итоге просто улетев через открытое окно.
Он не был… злом. Он был, блять, ребенком, которого, очевидно… истязали. Пытались сделать из него то самое, что делают люди обычно с питбулями и стаффами, когда берут их с целью сделать бойцовскую собаку. Получилось хуево. И в липких болезненных кошмарах Серафим его все искал, искал, но не мог найти, и…
Внук, блять. Какой ужас…
Но ебало Серафима не только это. Все было хорошо, но очевидно… что не у него. Именно это было первым, о чем подумал Кайнов, когда, открыв глаза, обнаружил, что он в комнате… один. Очевидно, что давненько. И…
Он заслужил, да. Разумеется, заслужил, в этом Серафим не сомневался, потому что даже тогда… он не смог сказать всю правду. Но вот… его можно… бросить, видимо, за то, что он… просто помог другому Фера, блять?..
Тупое, липкое непонимание, намешанное с чувством брошенности, затапливает все внутри, когда Серафим свешивает ноги с кровати. Их еще противно покалывает, потому что кости срослись окончательно как будто бы не так давно, и даже просто напялить штаны для него оказалось тем еще квестом. Он выполз из комнаты, невольно даже шуганувшись того, насколько тихо было в залитой дневным светом квартире, и… побрел на кухню, держась за стенки, стараясь сильно не шуметь тоже. Страшно хотелось пить и есть, но когда уже на кухне Серафим потянулся за стаканом…
Он феерично вывалился из рук, разбиваясь на мелкие осколки.
— Да ты ебанная сука, — выдыхает Коракс, тупо смотря на переливающиеся блестяшки, и… Это вот ощущалось, как момент, когда тебя доведет до срывного нерва любая мелочь.
Вот он сейчас, как будто бы, был уже в микрошажочке от него.
— Не собирай, — раздается голос сзади. — Я помогу.
Глеб, на самом деле, тоже очнулся не так уж давно. У него после удара о стену в усадьбе был… немно-о-ожко так проломлен череп, так что и ему понадобилась помощь Данечки. Кость чудом не раскрошилась в мозг и срослась обратно совсем недавно. И тогда он… чтобы не тревожить ещё спящего Серафима, отправился… к Илье, блять. Илье, которого, за неимением дома, оставили ночевать в гостиной. Волчонок тоже был весьма истощен после трех экзорцизмов подряд, на которые пришлось потратить много энергии…
И между Баламом и Гару состоялся… разговор.
Глеб поблагодарил за помощь сестре и даже… извинился за то, что сначала хотел Илью убить. А тот все рвался проверить Серафима, как уж Голубин уже очнулся, и…
Глеб чувствовал, как внутри него расползается настоящая бездна. Просто вот… пусто стало, что пиздец. Но при этом не так, как было, когда его бросила вся семья на месяц, а как-то… более меланхолично-спокойно, чем злобно, как тогда. Он, наверное, принимал… тот факт, что сейчас могут выбрать не его?..
Он не знает, откуда вообще взялись эти мысли. Почему какого-то волка он вообще воспринял за соперника. Но… само чутьё подсказывало, что… он прав?..
И вот сейчас он присаживается на корточки, аккуратно собирая осколки дрожащими пальцами. С такого ракурса особенно хорошо заметно кровь, запекшуюся на его пшеничных волосах — ни помыть, ни вычесать их он ещё не успел.
— Ты… Как себя чувствуешь? — тихо спрашивает Голубин.
— Как червяк, — глупо откликается Серафим. — В смысле… без ручек… без ножек…
И как будто бы без мозгов, да.
Он же заметил… кровь, блять. Сложно было не заметить. И просто от самого ее вида предательски замутило, потому что… сука, он же, кажется, в первый раз вообще кровь Глеба видел?.. Сходу не вспоминалось, и Серафим матерится, когда… страшно неуклюже эти осколки у него буквально вырывает. Острые края режут руки, но Коракс даже внимания не обращает, пока выбрасывает их, а потом буквально насильно усаживает Глеба на стул, и…
Все вот эти птичьи инстинкты вопили аж на голову залезть, но Серафим смутно вспоминает бессознательное ягуарье тело и в итоге не рискует. Вместо этого… сам стоять остается, но к Глебу жмется так, что был бы чуть посильнее — уже бы придушил, наверное. За шею обнимает, косясь на кровавые корки в волосах, начиная глупенько суетливо рассуждать:
— Я тебе… за один заход как будто это даже не вымою… Или знаешь… затолкать тебя в ванну… И лежи, отмокай, называется… Бля, а я не помню, куда я проебал ту расческу мелкую, тебя б пиздато можно было вычесать… Бля, а кость же обратно срослась?.. Я не дам тебе черепушку обратно ломать, знаешь… Бля, хотя я не знаю, а как тогда проверить… Бля-я-я-я, ну все, я теперь буду тревожиться… я не умею собирать пазлы, между прочим, а еще…
И забыл, блять, чего там должно было быть еще. Просто так и замер, блять, чуть неуклюже ткнувшись губами куда-то в висок, как клювом, и прижимаясь еще ближе.
— Кость срослась, не переживай… — рассеянно отвечает Глеб, уже подняв руку, чтобы Серафима в ответ обнять, но… в итоге та так в воздухе и зависла буквально в паре сантиметров от вороньей талии. — Сим, подожди, нам надо…
Поговорить.
Но сказать этого Голубин не успевает — на кухне показывается Илья. Видно, что волчонок хотел аж броситься к Серафиму, по-щенячьи радостно и преданно скача вокруг него, мол, очнулся, очнулся!.. Но по итогу Вознесенский так и застыл почти в дверях смущенно. Обнимаются же. Он… помешал?..
— Простите, я… — мнется он. — Я сейчас уйду… и из вашего дома тоже, не волнуйтесь, я просто… хотел сказать, что… в общем, хотел сказать спасибо за то, что не бросили и дали шанс, и… Серафим, я… очень рад, что с тобой всё в порядке… и с тобой, Глеб… ладно, я… я пойду…
Голубин тяжело вздыхает, борясь с желанием болезненно зажмуриться.
Кошки — эмпаты. Кошки, пожалуй, наиболее сильные эмпаты из всех фера, и… он же чувствует, блять. Чувствует, что этому чмонечке Илье Серафим… нравится. И дело далеко не только в благодарности за спасение, дело… в большем. Глеб вспоминает, как его жених привел волчонка тогда в тот домик, как хлопотал над ним, кормил едва ли не с ложечки, блять… а себя в тот момент Глеб чувствовал от Серафима бесконечно далеким. И сейчас… снова рождается эта отвратительная мысль — а подходят ли они друг другу вообще?..
— Куда, блять? — совершенно инстинктивно протестует Серафим, оборачиваясь на волчонка, и… вот тогда он и видит, как неуклюже зависла в воздухе рука Глеба, который его… даже не обнял.
Осознание прошибает резко. Серафим сам не понимает, как резко размыкает руки, как сам… делает шаг назад. А потом еще один. Ножки предательски заплетаются, но он отшатывается назад, по сути, оказываясь в итоге между ягуаром и волком.
И он… не понимает, блять. Он считал это… сразу, блять, когда Глеб вдруг взялся… держаться от него в стороне. И сейчас… даже не обнял. Как… как чужого, блять…
А что Серафим сделал не так? Вот это вот набатом долбит в голове, и он сам не понимает, как в итоге неуклюже вжимается поясницей в подоконник. То на одного, то на другого смотрит, когда аж предательски ледяные губы размыкаются:
— Я тебя… я тебя никуда не выгонял, малой… — И сам-то даже не вдуплил, что вообще сказал. Потому что в этот момент взгляд Серафима останавливается на Глебе, и он сипит совсем жалко: — Что, блять, происходит?..
Потому что вот сейчас… сейчас он почувствовал себя так, как будто его резко оттолкнули. Как будто от него… отказываются, блять. Это что, это типа… один-один счет, блять? Не простил за тогдашний перфоманс? Или что? Точнее даже… почему, блять?
Срывный нерв ощущается уже гораздо ближе.
— Сим… — выдыхает Глеб, болезненно морщась. — Сим, погоди ты…
Поднимается со стула, на который тот его усадил, и… невольно опять на Илью косится. Вознесенский, кажется, вообще готов сквозь землю провалиться, совершенно не понимая, что он должен делать, нахуй он тут нужен… а Глеб тоже не понимает. Одно дело — благодарность, совсем другое… вот так не хотеть волка отпускать. Вот он тоже благодарен за спасение сестры, да, но… не более. Можно помочь ему устроиться в Москве, а дальше… пусть гуляет, как хочет.
Но… согласился бы ли с таким вариантом Серафим?..
Глеб не понимает.
Его действительно уже бросали. Бросали именно потому, что его тип любви… не подходит, блять. Бросали аж всей семьей. И ведь… Голубин и не знает даже, что было тогда… Потом. Не знает о Тессе, но что-то внутри подсказывает, что… что-то, блять, у него за спиной было. Но дело сейчас не в том расставании, а в том, что… Серафим-то в этого Илью вцепился так не потому, что у того нашлась полезная информация про Фоморов. Нет, он сделал это намного раньше. И при этом… еще и сам не тянул из него эту информацию, хлопотал там, типа, «поешь сначала», «восстановись»… а на кону была жизнь Лали. Значит, дело не в этом. Он просто… к нему притянулся, да?..
— Ты хочешь сейчас это обсуждать? — спрашивает Глеб устало. — При нем?..
— Нет-нет, извините, я все… я ухожу… — вскидывает руки Илья, пятясь назад в коридор, готовый броситься прочь из квартиры прямо сейчас.
— Сим, скажи честно… — продолжает Голубин, еле давя из себя эти слова. Аж челюсти сводит. — Ты считаешь, что мы… подходим друг другу? И не переводи стрелки. Ответь… за себя.
— А разве нет?! — аж невольно… взрывается, блять, Серафим. — Мы… мы свадьбу, блять, играть… — И сам же осекается, не понимая, какой глагол ему выбрать. Собирались играть? Собираемся играть?
Он это сейчас спрашивает… потому что у него уже… был свой ответ? И, судя по реакциям…
Он не был положительным?
Это все напоминает сейчас… какой-то сюр ебанный. Как будто он еще спит, и это просто… продолжение ебанного кошмара. Хочется по-детски зажмуриться, одеялом с головой накрыться, но Серафим… заставляет себя смотреть в глаза Глеба.
Впервые за долгое время такая маленькая дистанция между ними кажется физически некомфортной.
— Ты меня бросаешь, да?.. — вдруг спрашивает Серафим неожиданно прямо, а у самого уже и губы дрожат. — Ты за этим спрашиваешь, да? Потому что ты считаешь, что нет?
— Да не бросаю я тебя!
И вот это сейчас… совсем не страшным ягуарьим рыком прозвучало, а скорее вот… с усталым отчаянием.
Несмотря на то, что кости срослись, голова ещё сильно болела, и Глеб зажал пальцами переносицу, жмурясь… и уже спокойнее продолжая:
— Почему мне не может быть неприятно или страшно?.. Ты уже расставался со мной, потому что я не мог дать тебе то, что ты хотел. Потому что моей любви было недостаточно. Почему я не могу перепугаться, почему я не могу словить минус вайб, когда я чувствую… чувствую, что ты нравишься другому. И это не как было с Виолой какой-нибудь, это… другое. Потому что ты тоже к нему потянулся. Поставил его состояние в приоритет перед всем, наглаживал там его у меня на глазах… Как будто бы тебе не стало бы на моем месте неприятно. Конечно, это породило у меня… мысли и сомнения. А так уж ли я… вообще тебе подхожу, блять… не повторится ли то, что было в Египте. Так уж ли я на самом деле… нужен и важен. Таким, какой я есть. И, блять…
Приходится сжать челюсти. Голова болит просто нестерпимо, и вкупе с этим разговором… Глеб устал быть постоянно сильным. Устал постоянно бороться…
Руки Серафима инстинктивно тянутся к нему. Хочется, блять, по голове погладить, к себе прижать, хочется спорить аж до хрипоты, но… В моменте он замирает, сам не зная… а можно ли?..
— Ты… ты не веришь мне, да?.. — вдруг тихо-тихо спрашивает Серафим. — В смысле, не веришь, что я… тебя люблю?..
Это сейчас было… без обвинений каких-то, но… аж до звенящего напряжения честно. И в итоге Серафим срывается сам — тянется к Глебу, буквально вынуждая в себя уткнуться, и… в сущности, горло-то и подставляя. Захочет — прокусит. Серафим даже и не против будет, на самом деле.
— Я не ставил… никого в приоритет… — рассеянно возражает он. — Я услышал… мольбу… Ему было больно и страшно, и я хотел… успокоить, все такое… Я не… я не знаю, я… Я же… тебя, блять, люблю… Я тебя люблю, слышишь?.. Но если… если…
Скажи, блять. Потому что вот сейчас… кажется, напряжение достигло своего предела. Серафим даже не смог полноценно вдуматься в то, что Глеб ему сказал, что он волчонку нравится, что он, почему-то, думает, что это взаимно, но…
— Если тебе… если тебе со мной, нет, если тебе от меня плохо… Я не… я не хочу, чтобы ты со мной мучился, чтобы тебе надо было… воевать… Я… я идиот, наверное, я даже не подумал, что это может… выглядеть так, но я не… Я не хочу… чтобы тебе больно было, блять…
Глеб и сам жмурится, когда… в ответ его обнимает. Крепко-крепко, блять. Запах его вдыхает шумно, чтобы вот… да, птичьи перья почувствовать. Родные. Самые-самые родные, и… одно из его перьев ведь до сих пор… является символом самой жизни Голубина, блять.
Но…
— Я тоже не хочу, чтобы тебе было больно со мной, — глухо почти что сипит он, совершенно не собираясь перегрызать шею Серафима, и просто в нее, блять… еле дыша… — И я тоже тебя люблю. Гораздо, гораздо сильнее, чем ты думаешь, но… но, блять…
Он сейчас задохнется. Серьезно.
Он не хотел расставаться. Нет, он не хочет. Но было кое-что, что ему было необходимо знать, потому что кошачье чутье подсказывало, что…
— Скажи честно, Сим… — чуть отстраняется Глеб, чтобы заглянуть ему в глаза. — Вот… прям честно. Я не буду злиться, не буду осуждать, но… мне надо знать. Что было в Африке? Был ли… у тебя кто-то там? Допускал ли ты мысль, что ты… счастлив без меня там? Хотя бы… на мгновение?..
Потому что… для самого Голубина тот месяц был адом. Он не мог находиться дома, он мечтал, блять, сжечь собственное перо, он безостановочно пил. Но… ему надо знать. Надо, блять, и все… может ли Серафим был счастливым без него…
С губ Серафима срывается задушенный всхлип.
Это все, блять. Это… все. Он ощущает это кожей, просто… всей своей сутью. Ведь тогда… в Африке… когда они с Тессой полетели вместе…
Он правда почувствовал себя счастливым.
Потом пришло осознание. Потом… потом его корежило всего, потом выл, потом к Глебу хотел… А сейчас… вдруг подумалось… скажи он правду сразу… не утаивай он от Глеба… свою интрижку… был бы он сейчас здесь?..
Это же ведь… это же ведь эгоизм… чистой, сука, воды эгоизм… А теперь… а теперь — сделать ему еще больнее, блять?..
— Там была… тоже… Коракс… И мы… летали… и мне показалось… — совсем жалко скулит Серафим, глотая ебанные слезы. — Но мне показалось!.. Я не… я не… я идиот… я… Пожалуйста… пожалуйста, прости меня… пожалуйста… пожалуйста… Я не… я не хотел… я не хотел…
— Все… все нормально… — ломко улыбается Глеб.
Успокаивает его же, да. Не потому, что самому не больно, а потому, что… не мог иначе. Просто не мог, блять. Он и не умел. Никогда не любил отдаваться собственным страданиям, всегда привык… успокаивать и защищать. Раньше — сестру, потом — жениха… это было естественно для самца ягуара. И даже сейчас он старался не акцентировать внимание на собственной боли, блять.
— Я… я так и думал, если честно… иначе бы и не спросил, — продолжает Глеб, отводя взгляд. Уголки губ дрожат. — Но я не пытаюсь тебя обвинить. Просто… говорю, что чувствовал это, да. Но… блять, Сим, я… я не могу. Правда, я… я очень сильно тебя люблю, но, наверное… я не знаю, может, нам нужно время?.. Разобраться в себе, в своих чувствах, понять, смогли бы ли мы… по-настоящему…
Быть счастливыми.
Глебу, кажется, пора учиться думать и о себе. Не только о том, как быть опорой для всех вокруг, особенно когда его об этом даже не просят. Это ведь… тоже нужно для построения здоровых отношений, блять. Ведь сейчас… он чувствует, что не вывозит, блять. По-настоящему не вывозит.
— Я… я пойду прогуляюсь, ладно?.. Мне… мне надо… подышать… — качает головой Глеб, теперь…
Отстраняясь окончательно. Какое-то время он смотрит на Серафима ещё, словно хочет сказать что-то ещё, но потом… просто уходит. Тихо обучается в прихожей и покидает квартиру… сделав вид, что и не заметил совсем поникшего и смущенного Илью, оставшегося в гостиной. Хотел же тоже ведь уйти, но… зачем-то задержался, блять…
Да и куда бы он пошел?..
Какое-то время на кухне… было очень тихо. Можно было подумать, словно Серафим умер там в тот же самый момент, как за Глебом закрылась дверь. И кажется, что проходит целая вечность, когда…
Ворон все-таки выползает в гостиную. Его шатает, и приходится аж до сведенных пальцев вцепиться в стену, чтобы не упасть. Голова страшно кружилась, сердце долбило, и воздуха не хватало, пока он… да нихуя толком от слез не видел. Даже на бедного волчонка пока смотрел, видел только силуэт расплывчатый, сжавшийся весь…
Серафим подумал, что не имеет никакого права сейчас устраивать драматичные истерики, ведь это он… разрушил все. Потому что где-то в глубине души он уже понимал, что Глеб… не вернется.
Не к нему.
И кажется, что, блять, даже пол под ногами… словно шатался. Серафим очень постарался улыбнуться, совсем по-идиотски, неестественно, но… Он просто…
— Эй, волчонок… — глупенько зовет Серафим, с трудом понимая, что вообще сам говорит — так хрипел. — Я… ты… бля, извини, пожалуйста… за перфоманс… Это не из-за тебя…
И спрашивается ведь… а почему сам-то… успокоить пытался? Криво, косо, как смог, пока сам был размазанный, но… пытался…
— И… я это… не надо… уходить никуда… Да и куда тебе, бля… — бессвязно лепечет Серафим дальше. И сам же шею расчесывает нервно, потому что… вдохнуть… не получалось нормально… — Я тебя… никуда не выгонял же… И… прости еще раз, да… ты-то тут… явно… не причем…
Зато… может… раскрыло глаза на то, что он… дело имеет с самой ебнутой и отвратительной птицей на свете…
— Да в смысле «не причем», я же… — лепечет Илья, явно собираясь взять всю вселенскую вину на себя, блять. — Если бы я не появился, не было бы… ничего…
Но потом, посмотрев в заплаканные глаза Коракса, он… выдыхает. Сейчас явно не время мериться, кто из них вообще в чем виноват, тем более, судя по словам Балама, у них и без того были проблемы, но… сейчас главное — успокоить Серафима, верно?..
И потому несчастный Гару подбегает почти ближе — гостиная была настолько огромной, что через нее реально можно было только именно перебежать — чтобы поймать ворона за плечи, а потом увести к дивану и усадить. Почти кубарем вслед за ним на пороге оказываются дети — чёрный грифончик, к которому Илья неожиданно быстро привык, и слишком большой для почти двух месяцев лилегуаренок. Детеныши явно сначала просто играли друг с другом, устроив возню в коридоре, но теперь оба навострили ушки, не понимая, что с Серафимом-старшим и где Глеб…
— Ты в порядке вообще?.. — снова подтявкивает Вознесенский. — В смысле, я понимаю, что вряд ли, но… блять, я не знаю, что сказать, у нас в стае не было принято выражать поддержку… но я… хочу…
И ведь… особенно смущен он был тем фактом, что ягуар так быстро… считал его симпатию, блять. Раньше Илья Бастет вообще не встречал, и он и подумать не мог, что они реально такие эмпаты…
Герман встревоженно клекочет, пока подлезает под руку размазанному папке. Из его уже вполне себе такого клюва, а не клювика, сыплется поток вопросов, но они все доходят, словно сквозь толщу воды. Серафим даже понять ничего не может — просто… рассеянно зарывается пальцами в его шерстку, пока Серафим-младший, на правах великого охотника, крутит круги вокруг Ильи, явно озадаченный новым запахом. Он-то волков тоже толком и не встречал, ну… чтобы так близко, да. Новая добыча!..
И пока у детей свои расследования, Серафим… очень глупенько глазами на Илью хлопает снизу вверх. Он слышал голос, да, и вроде даже понимал посыл, не осознанно, а именно интонационно, а потом он просто…
Сам не понял, как просто… вперед подался, прижавшись к его животу. Точно так же, как сам Илья жался к нему ночью в лесу — так и Серафим сейчас просто… выдал, блять… Руками не полез, потому что это словно… слишком интимно ощущалось, блять, но не было ли при этом интимным…
Желание… тепла?.. Эгоистичным, гадким, мерзким, и Серафим не был уверен, что он вообще заслужил… чтобы к нему относились по-доброму… Но все равно прижался, блять, очень стараясь… дышать.
— А я сказал… что не причем… — упрямо говорит Кайнов. — Вот и не… не спорь…
И все равно, все еще старается… улыбнуться, блять. Даже, вроде как, хохотнул, хотя это скорее было похоже на идиотский всхлип. И ему бы, блять, отползти сейчас, отстраниться, уйти даже к Лали, потому что Серафим к ней хотел, блять, понять, как она, поговорить, возможно, порыдать уже у нее, но… не получается, блять…
— А чего ты… себя винить во всех грехах что ли собрался?.. — аж едва ли не заикается Илья… позволив себе протянуть руку и зарыться всей пятерней в кудряшки Серафима так же, как делал он сам с его шерстью, пока тот был волком. — Ну то есть… я имею в виду… это же… бывает?.. Ссоры там, все такое…
Реально аж заикается, да, едва ли не подвывая по-волчьи. Потому что… он так и не понял, как лично Кайнов отреагировал на то, что Глеб… так легко выдал, что Серафим Илье… понравился. И ведь… нет, он не путал простую благодарность за спасение с настоящей… симпатией… но и не хотел стать поводом разрушения чужих отношений, блять.
— Он же… не порвал с тобой… — продолжает Гару. — Он же… сказал, что вам обоим подумать надо и тд…
Он едва ли не задыхается. Перебирает кучеряшки Серафима, по голове гладит, а у самого… ком в горле поднимается от того, как тот к нему жмется сейчас. Правильно ли это сейчас?.. Если он… еще может вернуться к своему жениху?.. Вряд ли. Но… если ему нужно это тепло… Илья его даст.
Но Серафим только головой мотает. И как будто бы даже… какая-то еще более болезненная, но при этом преисполненная улыбка на губах расцветает, когда он шепчет:
— Он… он не вернется. Я это знаю. И я… я его… отпускаю…
Технически, Серафим сейчас… предал доверие Глеба уже во второй раз, да. Он уже возвращался… тогда. Во второй раз этого уже не произойдет, и Серафим… понимал. Принимал, да. И если для того, чтобы у Глеба был свой шанс на то счастье, которое он заслуживает, надо было, чтобы все было так, то Серафим…
Он отпускает.
Это такой сюр, блять. Ведь еще… совсем недавно, он так и не понял, блять, сколько времени сам продрых… совсем недавно все было хорошо. Свадьба. Амазонка. А теперь Серафим всей своей сутью понимал, что… ничего не будет. Кажется, он больше никогда не сможет смотреть документалки про джунгли, блять.
Все. Это… все. Ему… съехать бы, наверное?.. И учиться… жить… Он в душе не ебал, как объяснит все Герману, не знал, блять, как сейчас… посмотрит в глаза Лали, но…
— Какой же у тебя… — вдруг выдыхает Серафим, сдавленно смеясь. — Какой же у тебя, Илюш… хуевый вкус, что тебе нравятся… ублюдские птички… я в ужасе просто…
И ведь… не отстраняется же. Так и жмется, блять, пока руки… неуклюже касаются чужой тощей спины, рассеянно скользя по позвоночнику… Как будто бы разом забыл, как это делается, блять.
И Илья-то… тут же и застывает буквально сам в ужасе. Но не… от действий Серафима, а просто… от самого факта, что тот все же услышал, что именно про него сказал Глеб, блять.
Просто… насколько это неправильно сейчас пользоваться слабостью Серафима, когда он только-только расстался, чтобы… чтобы что?.. Он же потом, вероятно, сам себя и возненавидит, если из одних отношений сразу кинется… в другие?..
Отношения, блять.
У Илья их и не было-то никогда. Какие-то девочки из стаи оказывали ему знаки внимания, но… это же девочки были. И как бы Вознесенский не считал девочек прекраснейшими созданиями вот чисто эстетически, они его… не привлекали в нужном смысле. Родители этого, к счастью, не знали, иначе бы… тоже в ужасе, наверное, были, что он бы… род не продолжил, да.
— Я… блять… ты слушал… — мнется Гару, тут же убрав свою руку. — Извини, пожалуйста… Я не… я не должен… не хочу, чтобы ты думал, что я… пользуюсь моментом и тд…
Серафим как-то невольно отстраняется и сам. Он… ловит взгляд глупенького, потерянного волчонка, и он еще чувствует фантомное тепло чужих рук, и хочется… потянуться обратно, но…
— Я так не думал, — тихо возражает Серафим. — Я так даже… и не думал бы никогда… Извини. Блять, прости, пожалуйста…
Ему… тоже неприятно?.. Тоже… противно?.. В смысле… от всего того, что тут Серафим развел… Он страшно неуклюже вытирает слезы, пытаясь выравнять дыхание, и… Нет. Идиот, ты уже… взваливал всю свою боль на другого… И что теперь?..
— Я… не хотел… делать тебе неприятно, — глупо продолжает Серафим, все равно страшно неуклюже поднимаясь. Закрылся сильнее, да?.. — Я просто… извини, пожалуйста. Я сейчас не шутил, я не… не пытался как-то… Блять, да я вечно все хуево делаю…
Это уже… нервное. Малышня не понимает вообще ничего, вертя головами то на одного, то на другого, а Серафим… сам ничего не понимает. И он выбирает самый идиотский способ выйти из страшно неудобной ситуации:
— Я… я ща загляну к Лали… посмотрю, как она там… Ты не сбегай только никуда, ладно?..
— Нет-нет, стой, погоди, я же… — совсем теряется Илья. — С чего ты решил, что мне неприятно?.. Я же… Зачем ты за меня решаешь?.. Я не…
Что он сейчас сделал не так?.. Он же просто… не хотел, чтобы Серафиму было некомфортно. Чтобы он решил, что лично он, Илья, пользуется случаем, слабостью и все в этом духе…
Почему Серафим решил, что ему противно?..
— Прости, это я… не умею нихуя… ни поддерживать, ни… — в отношения, блять. — Но я… я же… мне не неприятно, я просто… ничиво ни поняв…
Он сейчас облажался? Почему Серафим-то решил, что в чем-то облажался он? Что… что вообще происходит?..
Илье стало чмонно-чмонно. Будь он сейчас в волчьей форме, опустил бы ушки и, вероятно, даже заскулил бы. Он же… наоборот хотел… Как лучше…
Серафим так и замирает.
Вот это глупенькое «я ничиво не поняв», оно… просто весь этот привычный сценарий самобичевания ломает. Оно ставит в такой вот… глупенький ступор. И Серафим зависает, блять, намертво… пока на губах вдруг не расцветает улыбка.
— Ты ни в чем не виноват, — так вот… мягко заверяет Серафим. — И тем более… это я тут перфоманс закатил… Все хорошо, ладно? Я сейчас… я просто загляну к Лальке, и мы, наверное, даже вместе вернемся, ладно? Я тоже выдохну, и я… я никуда не сбегаю, вот…
Хотя сначала желание улететь было, да. Но сейчас его так… глупенько разъебывает, когда он сам тянется, чтобы по мягким волосам потрепать, как вот когда между ушей его гладил, спрашивая:
— А тебя… тебя под «Ихвильнихт» так же разъебывает, как котов пол «Уи-иа-иа-уи-ии-а-и»?..
— Да иди ты, — смеется Вознесенский в ответ, шлепая Серафима по руке. — Давай… я жду.
И опускает взгляд… на лилегуаренка, что уже тянет его за штанину и зубками, и коготками. Рядом с ним чирикал Герман, прыгая и буквально подбадривая, чтобы тянул сильнее.
Илья вздыхает.
Он однажды возился с волчатами, но… настолько большого котенка все же инстинктивно побаивался, да. Грифончика вот нет, но, очевидно, Серафим-младший, смешно по-детски рыча, того и добивался…
А старший в это время, посмеявшись, уже заходит с предварительным стуком к Давиду и Лали. Последняя все еще лежала и нежилась под своим львом, и застал их Коракс как раз в момент, когда она буквально вылизывала своему мужу шею… но, едва увидев своего лучшего друга, тут же аж запищала:
— Си-и-има! Ура! Я уже думала, что про меня все забыли…
— Ниче я не забыл!.. — протестует Серафим, все еще чуть потерянно улыбаясь. — Мне… мне погулять? Или могу отвернуться, а вы тут как-нибудь продолжайте…
— Иди ты, — ворчит Давид… со слишком явной неохотой переворачиваясь так, чтобы лежать рядом с Лали. Но тут… тишину комнаты разрывает трель его телефона, заставляя Деймура заматериться. Работа не дремлет, но…
Надо было видеть, как он подозрительно смотрел на Серафима. Искра, буря, безумие. Давид… признавал, что немного перегнул палку, пока рычал на всех, но… у него были причины!.. И сейчас он вот смотрит на ворона, пока тот не поднимает руки вверх, выдыхая:
— Ничего не произойдет. Крыльями клянусь. Мы просто… посплетничаем.
Давид в итоге кивает. Но пока телефон разрывается, он все равно… очень долго целует Лали в губы, прежде чем выйти из комнаты, давая возможность устроить… такой маленький девичник. И вот Серафим забирается на кровать рядом с Лали, подворачивая под себя ноги, и глупенько смеется:
— Пиздец я обосрался, знаешь, когда ты на меня нарычала… Я в жизни так не обсирался!..
А сам все думает… интересно, сильно ли видно, какие у него зареванные глаза?..
Видно, блять.
И это заставляет ее с подозрением сузить глаза, но… сразу с вопросами Лали не наседает.
— Ты бы знал, как обсиралась в тот момент я, — нервно смеется она. — Рядом оставался Давид, но я понимала, что всех остальных пугаю, не могла контролировать себя, переживала за сына, и… короче, это реально были худшие сутки в моей жизни, блять. Но… Давид мне уже рассказал, что это ты нашел того волчонка, который меня с девочками спас. И… спасибо тебе за это огромное. И ему. Он же ещё дома?
Это было бы весьма кстати, чтобы… во-первых, поблагодарить лично, да. А во-вторых… кое-что у него, как у шарящего, узнать. Давид просветил Лали за последние полчаса во все эти штуки… про Бэйнов, Фоморов и прочее, да. И кое о чем… она вполне резонно задумалась. Ведь ощущала, что… ее восприятие мира теперь немного… мягко говоря, изменилось?..
— А ты как? — все же сначала аккуратно интересуется Лали. — В смысле что… не скрывай даже, я же вижу, что плакал. Что-то с Глебом? Я так сильно кинула его вчера… я это помню. И помню, что он заходит ко мне с утра, но я ещё в коматозе была…
— Илюша дома, да… — чуть рассеянно подтверждает Серафим, но вырвалось-то… привычно как будто?.. — И… я бы хотел, чтобы он… остался. Не знаю, наверное, мне надо… квартиру искать, что ли?.. Или… я пока ничего не понимаю, если честно, Лаль…
А ведь внутри что-то так уютно екнуло от этого глупенького «Иди ты». Рука еще немного горела от шлепка, но Серафиму… Все думается, блять, что он получил власть, которая ему и не снилась.
Интересно, а если вот микс этой адской кошачьей песенки и «Ихвильнихта»? Это же какой пиздец произойдет дома!..
— Но лучше больше так не рычи, я тебя умоляю, — смеется Серафим. А потом в итоге… — Ладно, сейчас можешь, наверное, но… Не, с Глебом все хорошо!.. Относительно… Просто мы… ну… получается, что мы больше… не вместе, вот. Он ушел, а я… я нихуя не понимаю, короче, давай просто обниматься?..
Ему же… хотелось, блять. Потому что… еще слишком свежи были мысли о том, что они могли… хоронить Лали. И сейчас сам Серафим очень чмонно вцепляется в нее обеими руками, обнимая так крепко, как только может, и аж… каркает все:
— Я за тебя… я за тебя испугался, бля!.. И тебя… но за тебя больше, Лаль!..
— Ой-ой-ой, задушишь!.. — пищит она в ответ, но… все равно смеется же!.. и в ответ, конечно же, обнимает, буквально заваливая лучшего друга на подушки, чтобы заворчать: — Пиздец ты новости преподносишь, конечно… в смысле, блять, расстались? Вы же только обратно сошлись! Или… о, из-за… из-за Тессы что ли?..
И тут сердечко кошачье по-сестрински сжимается. Ну типа… за брата, да. Нет, она ни в чем Серафима не винила и не собиралась, в конце концов, опыт научил ее не лезть в чужие отношения, но… а куда Глеб свалил-то?.. Где он сейчас?.. Пьёт, наверное?..
— Так, ладно… — хлопает глазками Лали, смаргивая наваждение. — Глебу я ещё наберу. А пока… ты как? И погоди… Илюша?.. Хочешь сказать, что вы?.. Нихера себе я… пропустила всякого… меня же не было всего два дня?..
Ну, день на ошизение, день — на коматоз…
— Я… я не знаю?.. — совершенно глупо хлопает на нее глазами Серафим. — Но… Глеб сам сказал, что я ему… нравлюсь… и типа…
Он опять хотел назвать вот так, ну, Илюшей. И в моменте аж глаза еще сильнее округляет, зажимая себе рот обеими руками, когда… понимает, блять. Это просто вырвалось так естественно, что не скажи ему Лали, Серафим бы вряд ли сам заметил. И типа… он же так и до этого делал, наверное?..
Сердце заколотилось опять. Серафим… нихуя не понял, блять. Просто в один момент жизнь максимально лихо перевернулась на сто восемьдесят градусов, и он даже не догадывался, что в этот момент… жизнь Глеба выдавала еще более знатный перфоманс.
— Это… Я рассказал, да. Про Тессу. Там… я просто понял, что не могу я… врать. И я просто понимаю, что… он не вернется. Не ко мне, но… я чет придумаю, Лаль!.. В смысле… уедем… или чет еще, я не знаю… — Он реально пока… вообще ничего не понимал. — Я просто… нет, подожди, ты сама как?.. Нет желания никого сожрать? Все хорошо… в смысле, внутри?
— Все замечательно, — тут же успокаивающе улыбается Лали. — Нет, правда, со мной всё отлично. Просто чувствую себя немного замученной, но в остальном… всё хорошо. Правда. Главное, чтобы… блять, чтобы у всех теперь все было хорошо. И знаешь что… я хочу в отпуск, блять. Я знаю, что мы не так давно вернулись из Африки, но… мне похуй. Я видела в ЦУМе ахуенный купальник от Дольче Габанна, за который Давид меня выебет, но… как будто бы я против, — и смеется. — Главное, чтобы… пожалуйста, чтобы все нормализовалось… я уже не можу с этих эмоциональных качелей, вот правда… почему мы все постоянно на грани смерти?.. Нет, я помню, что нам говорил вождь Баламов в Мексике, но… блин!..
И аж выдыхает, закончив с этой тирадой. Замолкает буквально на пару секунд, задумавшись сильнее, и быстрее, чем Серафим вообще успевает вникнуть во все, что она сказала, Лали аж с кровати подрывается. В конце концов, футболка Давида на ней была длинная, как платье почти, так что… в таком виде и из комнаты выйти можно. Особенно учитывая, что все остальные здесь, кажется… геи?..
— Пойдем-ка с тобой… к Илюше твоему, — мурлычет Лали. — Мне надо… кое-что у него спросить. Тебе присутствовать можно, но я хочу успеть, пока Давид занят… он… боюсь, не одобрит…
— Ты меня соучастником делаешь?.. — деланно драматично вздыхает Серафим, тоже поднимаясь и уже предвкушая, какой пизды ему раздаст Давид, когда узнает. Но… он ведь идет за ней. У него даже мысли не возникает отказаться от неведомой авантюры, как и…
Спорить. Ну, на тему «его Илюши», да. Наступала стадия смирения и принятия?..
Или он еще не осознал, блять. Вообще ничего. Но когда они возвращаются в гостиную…
Дети добились своего. Очевидно, что на правах самого мощного ультрахищника Серафим-младший волчонка все-таки завалил, чем привел в восторг Германа. И сейчас вся эта суетливая братия скакала по нему, явно отбивая почки суммарным весом, заставляя Серафима каркнуть:
— Мелочь, вы ж ща его угробите!..
И неважно, что сам Илья при этом заливался. Недовольный Серафим-младший отправляется на руки к матери, Герман неуклюже взгромождается папке на плечо, и пока сам Коракс поднимает пострадавшего Гару… у него аж глаза в моменте округляются снова.
— Ла-а-аль, а ты… а ты поняла, че за хтонь вас охраняла?.. — аккуратненько интересуется Серафим. И сам в моменте на Илью косится, думая, насколько сильно волчонок сейчас охуеет…
На самом деле, судя по виду Ильи, не так сильно, как Серафим того ожидал, потому что… ну, Германа он принял легко. Не было времени полноценно охуевать, пока он сам восстанавливался от ран после нападения собственной же стаи. И химеру-то… он одним глазком тоже видел, когда на помощь в усадьбу прискакал.
— Я не знаю точно… — хмурится Лали, закусив нижнюю губу. — Я помню все очень расплывчато, но… Давид предположил, что это… твой внук?..
Ну, логично, да. Чтобы скрестить сразу четыре вида, Пентексу пришлось бы сначала скрещивать два и два. И потом уже… следующим поколением создавать химеру. Значит, где-то жил ещё один сын Серафима, такой, как Герман… и, вероятно, не выжил в ходе эксперимента, раз… Они вверили в руки Череватого лишь внука?..
— Я заметила белое перышко, — продолжает Лали. — И тоже сразу подумала о тебе. Но типа…
И переводит взгляд на Илью. В какой-то мере… Лали сейчас вполне намеренно говорила о подобном настолько открыто — проверяла, не испугается ли волчонок, ага. Ведь зная Серафима… он бы и химеру к себе забрал, хах?
— Все нормально, — с готовностью кивает Вознесенский. — То есть… я уже понял про эксперименты. Это стремно, но… Герман же, например, реально чудо.
Грифончик радостно чирикает на плече у своего папки.
Лали смеется, поудобнее перехватывая своего уже совсем не легкого сыночка, чтобы смочь потрепать по вороньей голове и Германа. А потом…
— Вообще-то я хотела кое-что с тобой быстренько обсудить, — аж заговорщически шепчет она, садясь вместе с сыном на руках на диван. — Пока не говори об этом Давиду, ладно? А потом обсудим все вместе, что делать с химерой, раз тот улетел…
— Конечно… — чуть теряется Илья. Впрочем, Лали тут же продолжает:
— Во-первых… реально спасибо за спасение. Во-вторых… Погоди! Погоди, выслушай сначала. Ты же… ты, получается, много знаешь о Фоморах и Бэйнах, да?..
— Допустим… — аж озадаченно хмурится Гару.
— Это нормально, что… я после этого всего… чувствую немного… ну, больше, чем обычно?..
— Что ты имеешь в виду? — совсем уж хлопает черными глазками Вознесенский, переводя взгляд то на Лали, то на Серафима. — Типа…
— Я стала как-то чувствительнее к разным… вибрациям пространства что ли? Я хз, как это назвать, — объясняет она. — И раз Бэйны так сильны… они же — духи Твари, верно? Тогда скажи… если есть духи Твари, то должны быть и… духи Творца?..
— Бля… — а Илья аж ежится. Опасная тема. — Ну… да? В всей Триады есть свои духи. У Ткача это духи порядка. Стазиса, структуры, технологий — они покровительствуют только людям, для фера контакт с ними невозможен, потому что они отвечают за прогресс. Бэйны — это именно духи Твари, как ты правильно сказала. Они… реально стремные. Настоящие демоны. Воплощение разрушения и так далее. Все демоны Гоэтии, например, относятся именно к ним. Но ты права и про… духов Творца. Их зовут Уайлдами. Они — воплощение творения, хаоса, изменений, возможностей… самой природы. Контакт с ними для фера возможен, но… не всем это надо. Далеко не всем. Я предполагаю, что именно ты, как та, кто был носителем особенно сильного Бэйна, могла бы… блять. Стоп. Стоп-стоп-стоп, ты серьезно?..
Лали поджимает губы. Тоже смотрит то на Илью, то на Серафима… одними шоколадными оленьими глазами умоляя не говорить Давиду.
На какое-то время в комнате воцаряется тишина. И теперь уже Серафим смотрит то на Илью, то на Лали, переваривая весь пласт услышанной информации… и только тогда медленно выдает:
— Я нитиво не поняв… Это у нас типа че… филиал «Говорящей с призраками» намечается?..
— Не совсем, — качает головой Илья. — Призраки — это, в нашем понимании, духи предков. Умбра и все такое. Но эти духи к Умбре не имеют никакого отношения, они не про загробный мир. Это… можно сказать, духи божественного порядка. Они берут начало от самой Триады. Тварь создала Бэйнов, да. Ткач создал своих духов тоже. И Творец — Уайлдов. Уайлды ещё делятся на подвиды, но, если Лали интересно, я потом ей расскажу подробнее…
— Интересно, — кивает она весьма резво.
— Короче, Уайлдов тоже… можно в себя впускать. Они не несут разрушение, как Бэйны, но они весьма… хаотичны. И взаимодействие с ними… короче, они — идеальные союзники в борьбе с Бэйнами и самой Тварью. Я бы назвал фера, общающихся с ними, скорее… не медиумами, как в «Говорящей с призраками», а… именно ведьмами. Понимающими саму природу… очень тонко. Работающими напрямую с ней. И почти что… шаманами что ли?..
— То есть… я бы могла такому научиться? — уточняет Лали.
— Да, но…
Илья смотрит на Серафима в поисках поддержки… впрочем, быстро сдаваясь.
— Одержимых Бэйнами, как вы уже поняли, зовут Фоморами, — вздыхает он. — А одержимых Уайлдами зовут Горгонами. Я знал волчиц, которые этим занимались. И если тебе интересно… я могу помочь. Просто чтобы… ты не делала этого сама и никак не навредила себе.
— Супер! — аж просияла Лали, по-детски хлопнув в ладошки. — Спасибо-спасибо-спасибо!..
— Но мне лично очень не нравится то, что это все еще одержимость, — тормозит этот… повышенный энтузиазм Серафим. — И того, что вы собираетесь этим заниматься. В смысле, вы оба.
Как будто бы… то, что произошло в усадьбе, весьма наглядно показывало, что все эти… силы нечистые — сомнительные такие пидорасы, блять. Ну типа даже сама формулировка… «одержимость». Буквально, блять, какая-то хуйня занимает твое тело и охуенно в нем чиллит, делая… не пойми что.
Это же даже звучит плохо.
— Нет, я не буду ябедничать Давиду, я ж не крыса какая, епт, — ворчит Серафим, скрестив руки на груди. — Но я типа… короче, я против. Ведьмаки, блять, малолетние…
Герман, для важности, тоже ему чирикнул что-то шибко важное, как бы в знак поддержки папки.
— Во-первых! — поднимает указательный палец вверх Илья. — Я только передаю теорию. Я не магичу. Ведьмочкой у нас хочет быть Лали, что я тоже считаю опасненьким… но у нее уже есть дар чувствовать тонкий мир Триады, так что… ничего не сделаешь. Она должна знать, в том числе, как себя защитить… а во-вторых, одержимость необязательна. Она может просто с ними… работать и общаться.
— Вот именно, — поддакивает и Лали. — Короче, все, решено! Будем заниматься потихоньку, пока Давид не видит… так!
Вот тут-то она услышала, что муж по телефону договорил, и сразу заговорила громче, сменив тему:
— Так что там с химерой?..
— А че с химерой? — хмыкает Серафим, продолжая быть страшно недовольным, но… внутри же что-то так приятно вошкалось, что они… спелись, блять. — Малой испугался. Но я знаю, что он… он меня узнал, да. Он понял, кто я. И я думаю, что… очень скоро нас найдет. Я пока не придумал имя, но…
Кто ж знал-то, блять, что пополнение в их детсаду будет… весьма скоро?..
***
После обряда экзорцизма Дзерасса выглядела так, будто из неё выжали последние силы. Даже с учётом звериной регенерации организм явно не справлялся с последствиями произошедшего сразу, поэтому обратную дорогу Калагкова практически не помнила: большую часть пути она провела без сознания, а Константин, к удивлению Нино, совершенно без лишних слов помог довезти её до квартиры. Гасанова была ему за это действительно благодарна, хотя благодарность эта всё ещё неприятно соседствовала с памятью о том, что именно его поступок в конечном счёте и привёл к тому кошмару, через который им пришлось пройти. Однако Костя мог промолчать, мог продолжить изображать из себя случайного спасителя и скрыть правду, а вместо этого признался во всём, пусть и тогда, когда ситуация уже едва не стала непоправимой. Пожалуй, несколько очков уважения он всё-таки заработал, хотя до полноценного прощения ему было ещё очень далеко.
А дальше начались долгие, мучительно одинаковые часы ожидания. Дзера уже почти сутки лежала без сознания, позволяя телу самостоятельно восстанавливать то, что было повреждено, а Нино практически не отходила от неё, словно стоило ей отвернуться хотя бы на минуту, и всё снова могло пойти наперекосяк. Она то устраивалась рядом в человеческом облике, осторожно обнимая любимую и прислушиваясь к её дыханию, то сама обращалась в маленькую чёрную леопардессу и сворачивалась возле неё тёплым боком, согревая собственным телом. Денис тоже постоянно заглядывал проведать маму, каждый раз стараясь не шуметь и спрашивая у Нино, не стало ли ей лучше, а потом осторожно садился где-нибудь неподалёку, будто одним своим присутствием тоже хотел показать: он здесь, и он её ждёт.
И вот наконец пальцы Дзерассы едва заметно шевельнулись, а веки дрогнули, прежде чем медленно приоткрыться. Нино, до этого полулежавшая рядом, мгновенно подалась вперёд, и на её лице так быстро расцвела облегчённая улыбка, словно все эти часы тревоги разом отпустили её за одно короткое мгновение. Она склонилась ближе, всматриваясь в ещё мутный взгляд любимой, и тихо, почти боясь спугнуть это пробуждение, произнесла:
— Кисуня?.. Ты меня слышишь?
Дзерасса выглядела совершенно разбитой. Тело ломило так, словно она несколько дней подряд провела в драках, голова всё ещё отзывалась тупой остаточной болью, а мышцы неприятно тянуло при каждом движении. Но стоило ей окончательно сфокусировать взгляд на знакомом лице, как выражение её лица постепенно смягчилось, и на губах появилась слабая, совершенно настоящая улыбка.
— Нинош…
Голос прозвучал хрипло и едва слышно, но для Гасановой он оказался едва ли не самым прекрасным звуком за последние сутки. Дзерасса медленно подняла руку, будто даже это простое движение давалось ей с трудом, и протянула ладонь к лицу любимой. Нино тут же прижалась к ней щекой, закрывая глаза от нахлынувшего облегчения, а затем нежно поцеловала прямо в центр её ладони.
Господи, как же хорошо.
Она здесь. Она узнала её. Она снова смотрит на неё именно так, как смотрела всегда.
Нино накрыла её руку своей и осторожно прижалась к ней сильнее, уже совершенно не скрывая влажного блеска в глазах.
— Ты как, кисунь? — тихо прошептала Нино, продолжая осторожно поглаживать её по руке.
— Пойдет… но явно не самое лучшее мое состояние. Ничего не помню…
Точнее, кое-что Дзерасса всё-таки помнила. Она помнила собственный ужас, когда чувствовала, как чужая воля захватывает её тело и заставляет двигаться против собственного желания, помнила, как пыталась сопротивляться Нааме изнутри и буквально кричала, пытаясь хоть как-то вырваться наружу. Помнила отдельными обрывками и то, что происходило утром: собственную ярость, испуганное лицо Дениса, голос Нино, которая пыталась до неё достучаться, а потом — уже гораздо более смутные картины произошедшего в усадьбе. Но всё это воспринималось настолько спутанно, что Дзерасса сама не была уверена, какие воспоминания действительно принадлежат ей, а какие остались после той твари, что несколько часов пользовалась её телом.
Она тяжело сглотнула и виновато посмотрела на Нино.
— Нинош, прости, что напала на вас с Денисом… Я не хотела, правда. Мне так жаль…
Нино на мгновение отвела взгляд, потому что стоило Дзере произнести это вслух, как внутри снова болезненно всплыло утро: испуганный Денис, кровь, собственный ужас от того, что любимая женщина вдруг стала совершенно непредсказуемой, а потом ещё и та страшная схватка, в которой Нино сама не успевала понять, защищается она от Дзеры или пытается спасти её от чего-то гораздо более страшного.
Но злиться на неё сейчас было невозможно.
— Всё нормально, кисунь. Я уже понимаю, что это была не ты. Но правда перепугалась, — честно призналась Нино, снова переводя взгляд на любимую. — Особенно за Дениса. Он ведь вообще не понял, что происходит.
Дзерасса от этих слов заметно помрачнела и сильнее сжала пальцы Нино, насколько хватало сил.
— Я бы себе этого никогда не простила…
— Поэтому и не надо, — мягко перебила её Гасанова. — Ты не выбирала это.
На несколько секунд в комнате установилась тишина, и Нино снова принялась поглаживать её по руке, уже почти машинально. Однако вместе с облегчением постепенно возвращалась и другая мысль, от которой внутри становилось неприятно тяжело.
Константин.
Нино до сих пор не представляла, как вообще подступиться к этой теме. С одной стороны, злость никуда не делась: именно из-за его поступка Дзерасса оказалась заражена Бэйном, а их семья пережила весь этот кошмар. Но с другой — если бы Константин тогда не признался и не помог им найти Дзеру, неизвестно, чем всё закончилось бы. Он мог соврать, мог продолжить скрывать правду, но в итоге всё-таки рассказал, что произошло, и именно благодаря этому они успели её найти.
Но благо видимо этот разговор можно немного оттянуть, ведь Нино услышала как дверь резко распахнулась, а в дверях появился её сын.
Дэнчик замирает на несколько секунд. Глазами хлопает, смотря то на одну, то на другую маму, а потом просто… он выдает воистину непередаваемый кошачий торжествующий визг, как вот бывало, когда еще котенком сидел у окна и наблюдал за пролетающими мимо него голубями, мня себя великим охотником, и бросается вперед.
О, одна только Гея могла знать, каких трудов Денису стоило сейчас не влететь к ним на кровать прямо в прыжке. В последний момент он тормозит, чтобы все-таки аккуратно сесть, но… Дзерассу обнимать все равно кидается…
Нижняя губа дрожит. Дэнчик очень старался, блять, не разрыдаться, потому что ему казалось, что он в жизни не рыдал столько, как за последние дни, но одинокая слезинка все равно скатывается по щеке.
— Не смей… не смейте больше меня так пугать! — деланно страшно рычит Денис, но на деле — котеночек-котеночком. — Я… я чуть не умер, знаете!!! Я пока вас ждал… каждая секундочка — это как вечность! И теперь — еще длиннее! Еще этот тигр мне все трезвонит! Я уже верещу, что дяденька, отстаньте, я вас боюсь, а он все не успокаивается, он «мне просто узнать», я скоро умру!!! Я честно умру, я скоро, я просто…
И аж захлебывается в итоге своим праведным негодованием, просто… прячась в объятиях матерей, да.
— Иди сюда, котёнок, — развеселённо тянет Дзерасса и прижимает сына к себе, тут же трепля его по голове и зарываясь ладошкой в его лохматые волосы. Её дурачок маленький. — Не умрёшь ты, дурачок, все жить будем, — хихикает Дзера, сама явно не желая отпускать его после всего произошедшего.
После всех этих тяжёлых дней, после долгого переезда в Москву, побега от бешеных Гару, знакомства с неожиданно найденными родственниками, а потом и всей этой ебучей потасовки с демонами, Дзерассе этот мирный момент с семьёй казался настоящим раем на земле. Наконец-то они снова вместе, никто никуда не убегает, никто не пытается их убить, а самое главное — перед ней сидят Нино и Денис, живые, целые и совершенно настоящие, и Калагкова наконец могла просто наслаждаться их присутствием, не боясь, что в следующую секунду потеряет контроль над собственным телом.
Она ненадолго отстраняется от сына, чтобы внимательно его осмотреть, словно только сейчас действительно убеждается, что он цел и невредим. Ни царапинки, ни следа от той страшной раны, которую она нанесла ему сама, — регенерация Фера уже сделала своё дело, и от одного этого зрелища Дзере становится одновременно легче и мучительно стыдно.
— Сынок, прости меня, пожалуйста, — виновато тянет она, снова вспоминая собственные когти на его коже и тот ужас в его глазах. Она ведь даже представить не могла, насколько страшно ему тогда было. Дзера вновь подтягивает сына к себе и принимается быстро-быстро зацеловывать его лицо, оставляя звонкие чмоки на щеках и лбу. — Мой хороший… Прости маму, а?
Денис же начинает шутливо пищать, явно совершенно не понимая, куда деваться от такого количества внимания, отчего Нино тоже не выдерживает и начинает смеяться, счастливо переводя взгляд с жены на сына.
Однако среди всего этого умиления до Гасановой наконец доходят другие слова Дениса.
— Тебе звонил Константин? — недоуменно уточняет она.
Точно. Телефон Нино всё это время практически лежал без внимания, потому что последние сутки она вообще не отходила от Дзеры и даже в кошачьем облике то и дело устраивалась рядом, согревая любимую и осторожно вылизывая её, будто это каким-то образом могло ускорить восстановление.
Но теперь, когда имя Хана прозвучало вслух, Нино замечает, как выражение лица Дзерассы постепенно меняется. Калагкова явно что-то вспоминает, хотя воспоминание это остаётся мутным и обрывочным: белая шерсть, огромный тигр, запах чужого хищника и то неприятное ощущение, что этот самый Хан слишком уж активно находился рядом с её женщиной.
— Что ему от нас надо? — несколько скептически отзывается Дзерасса, нахмурившись.
— Да он не просто звонил, он звонит до сих пор и прямо трезвонит, я бы сказал, — вздыхает Дэнчик, в итоге переворачиваясь на спину. Руки по-кошачьи сложил, как лапки, согнув их в запястьях, и продолжает: — Он же типа… ну, он помог тебя принести. Страшный, конечно, был, что пиздец, как этот, как тигр в «Маугли», лицо все обжаренное, кожа слезла, короче, бр-р-р-р… Ну и он тебя принес. Спросил еще у меня, типа че кого, как я себя чувствую, потом ушел…
И потом началось, да. Звонил-то причем именно Денису, и обычно Бибертов, как типичный подросток, трубки с незнакомых номеров не брал, но… Константин-то оказался там аж вбитым. Это уже сейчас вот Дэнчик понял, что кое-кто просто успел с помощью Дара Бастет спиздить его телефон и незаметно вернуть обратно, тогда — он аж челюсть с пола потом подбирал, блять.
Ну и… началось. Хан звонил с завидной регулярностью. В этом ощущалось что-то такое медицинское — как вот человеческие врачи в больничках на осмотры ходят, так и он проверял, да.
А Дэнчик и не понял, что, кажется, наболтал лишнего немного.
— Да он ниче такого сильно не спрашивал, — продолжает он. — Ну, в смысле, он всегда спрашивал, как вы себя чувствуете, не очнулась ли мама Дзера, потом спрашивал, как я, говорил, что все будет хорошо, и потом сбрасывал. Потом опять. Я еще чет подумал, что, наверное, надо было его позвать, раз помог, но он загасился… Но он меня с ума сводит своими звонками, я клянусь!.. Я скоро буду сумасшедший и все такое…
Дзерасса невольно покосилась то на сына, то на любимую женщину. В её памяти последняя встреча с Константином оставалась где-то там, в Тагаирме, на следующий день после приезда, и дальше воспоминания расплывались настолько сильно, что она уже не могла толком восстановить последовательность событий. Поэтому теперь у неё возникал вполне закономерный вопрос.
— Нинош, а почему он вообще был с вами?
— Дзер… — Нино честно не знала, как подобрать слова. Ей самой было немного неловко от всей этой истории, потому что с самого начала Константин понравился ей куда больше, чем Дзере, и Гасанова охотно поддерживала с ним разговор, пока её собственная кошачья интуиция почему-то отчётливо шептала, что с этим Ханом что-то не так. Теперь же выходило, что чуйка Бастет у Дзеры действительно сработала гораздо лучше, а сама Нино… ну, скажем так, слишком легко позволила себя очаровать его галантностью и спокойствием. От одной только мысли об этом ей становилось неловко, словно она сама добровольно впустила в их жизнь человека, которому доверять совершенно не стоило. — В общем… это Константин посодействовал тому, чтобы в тебя вселился Бейн. Но он вроде как раскаялся…
Несколько секунд Дзерасса просто смотрела на неё, будто смысл сказанного никак не мог уложиться в голове. А затем её лицо буквально перекосило от вспыхнувшего гнева.
— Что?! Сука, это был он?! И он ещё смеет нам звонить?!
Несмотря на слабость, Калагкова резко подорвалась на кровати, заставив Нино тут же подхватить её за плечи, чтобы она не потеряла равновесие. В голове мгновенно всплыли те немногие обрывки, которые сохранились после одержимости: белая шкура, огромный тигр, его слишком внимательный взгляд, то, как он крутился возле Нино, и собственное раздражение, которое тогда казалось совершенно необъяснимым. Теперь всё вдруг сложилось в одну отвратительную картину, и от осознания этого Дзере хотелось буквально выть.
Он не просто оказался причиной всего произошедшего. Он с самого начала хотел убрать её.
И тогда особенно мерзким становилось воспоминание о том, как этот же самый Хан любезно обходился с её женщиной.
— Я его убью, — сквозь зубы выдыхает Дзерасса, сжимая кулаки. — Вот серьёзно, я его, блять, убью.
Но вместе с яростью внутри неприятно кольнуло что-то ещё, и от этого становилось едва ли не обиднее. Нино ведь знала, что произошло. Знала, что этот человек каким-то образом причастен к её одержимости, и всё равно позволила ему быть рядом, позволила помогать, разговаривать с собой, а теперь ещё и защищала его.
— Дзер, тише-тише, — тут же тянется к ней Нино, стараясь удержать любимую в спокойствии и притягивая к себе. — Кисунь, я понимаю, как это звучит, но он же в итоге помог! Я была не меньше твоего зла изначально. Но… он мог промолчать, мог соврать, и тогда мы искали бы вас гораздо дольше. И кто знает, чем бы всё это закончилось!
— Какая разница, что он сделал потом, если изначально он хотел мне навредить?!
Голос Дзеры срывается почти на рычание, и Нино на секунду замолкает, ведь… любимая была права.
— В смысле?.. — озадаченно переспрашивает Дэнчик, нарушая эту воцарившуюся тишину. Он снова резко садится на кровати, и такой… по-детски потерянный взгляд перемещается с одной матери на другую и обратно. — Это… это он виноват?..
Дэнчик ничего не понял, когда ему попытались рассказать про этих загадочных Бэйнов и Фоморов. Потом, когда мама привела аналогию с одержимостью, кое-что все-таки сообразил. Это объяснило, почему мама Дзера была настолько на себя не похожа, это объяснило, почему она была агрессивной, почему напала на них.
Но Дэнчик же не дурак. Дэнчик смотрел всякие подростковые сериалы, и нигде демоны не появлялись просто так. И все время, пока они ждали пробуждения мамы Дзеры, он все думал… как?.. Как демон мог взяться в ней?..
Ответ на вопрос пришел оттуда, откуда Дэнчик его не ждал вообще. И сейчас он… аж ярится, блять, когда вскакивает на ноги. В моменте подростковые черты лица заостряются, теряют прежний вид, глаза вспыхивают животным огнем, и Денис не своим голосом рычит:
— Я его убью!!!
У Нино, которая явно совершенно не собиралась устраивать семейную ссору из-за какого-то чужого Хана, начинает дёргаться глаз. Ещё немного — и она сама начнёт рычать на обоих, поэтому Гасанова сначала резко поднимает голову и буквально рявкает:
— Тише, оба!
А затем уже гораздо мягче берёт сына за руки и тянет обратно на кровать, не позволяя ему окончательно завестись.
— Денис, котёнок, успокойся, пожалуйста, — просит Нино, поглаживая его по плечу. — Не надо сейчас никого убивать, ладно? Нам и так хватило приключений на ближайшие сто лет.
Сама же она чувствует себя при этом до ужаса странно. Ещё вчера Нино была готова самолично растерзать Гецати за то, что он сделал с Дзерассой, и если бы тогда кто-нибудь сказал ей, что спустя сутки она будет пытаться объяснить собственным семье, почему Константин, возможно, всё-таки не заслуживает немедленной расправы, она бы просто рассмеялась ему в лицо. А сейчас она действительно звучала так, будто защищала этого ебучего Хана, и от одного осознания этого становилось неприятно даже ей самой. Почему ей вообще не всё равно, что с ним будет? Почему она вспоминает, что он признался, помог найти Дзеру, помог Денису и вообще мог поступить гораздо хуже? Какого чёрта она теперь вынуждена учитывать его сторону?
Нино сама на себя за это злилась, но ещё больше её раздражало то, что никакого простого ответа у неё не было.
— Пожалуйста, давайте не будем сейчас из-за этого ссориться, — уже почти умоляет она, переводя взгляд с сына на любимую. — У нас и так слишком много всего произошло за последние дни. Я хочу просто… чтобы мы хоть немного спокойно побыли вместе. Без драк, без демонов, без этих ваших «я его убью».
Она устало выдыхает и снова поворачивается к Дзерассе, после чего осторожно тянется к ней за мягким поцелуем, желая хотя бы этим маленьким жестом показать, что всё ещё рядом. Но Дзера едва заметно отводит лицо, и вместо губ Нино касается только уголка её рта.
От этого внутри неприятно ёкает, словно её мягко, но всё-таки оттолкнули. Нино на секунду замирает, однако не обижается вслух и не пытается снова лезть с ласками. Она прекрасно понимает, почему Дзера сейчас так реагирует: слишком многое произошло, слишком свежи воспоминания о том, что с ней сделали, и ей нужно время, чтобы снова почувствовать себя в безопасности.
— Ладно, кисунь, — только и тихо произносит Нино, проводя ладонью по её волосам. — Я рядом.
Дзерасса несколько секунд молча смотрит на Нино, всё ещё чувствуя на уголке губ едва заметное тепло её поцелуя. Само по себе отстранение было почти пустяком, но почему-то именно сейчас оно неприятно зацепило что-то внутри, словно вместе с этим коротким движением головы в памяти шевельнулся целый ворох смутных, неприятных ощущений, которым Калагкова пока не могла подобрать названия.
Перед глазами вдруг мелькнула усадьба. Белая шкура огромного тигра, слишком внимательный взгляд, Константин, склонившийся над Нино, и совершенно непрошеное воспоминание о том, как он смотрел на её женщину, когда та была… голой. Дзера не могла даже понять, откуда вообще взялся этот обрывок и действительно ли она видела его сама, пока находилась под властью Наамы, или это просто спутанные воспоминания, оставшиеся после одержимости. Но ощущение от него было настоящим: неприятное, колючее, почти физическое, от которого хотелось оскалиться и закрыть Нино собой.
А следом всплыло другое — их самая первая встреча. Нино, которая неожиданно легко пошла с этим Ханом на контакт, улыбалась ему, разговаривала совершенно спокойно и даже, кажется, была ему искренне рада. Тогда Дзера ещё не могла толком объяснить, почему её это раздражало. Теперь же к этому добавилось то, что Нино сегодня практически защищала Константина перед ней и Денисом.
И от этого в голове становилось совсем тесно.
Она понимала, что Нино права. Понимала, что бессмысленно сейчас разбрасываться угрозами и пытаться найти виноватого, которого можно просто уничтожить.
Если Константин действительно раскаялся и признался во всём, хотя вполне мог продолжить молчать, значит, возможно, в нём действительно осталось достаточно совести, чтобы остановиться. Да и Нино не стала бы просто так говорить, что без его помощи они могли потерять Дзерассу.
Но одно совершенно не отменяло другого.
Дзера могла признавать, что Константин не безнадёжный ублюдок, и одновременно совершенно не хотеть видеть его рядом с Нино. Могла понимать, что он помог, и всё равно чувствовать неприятный холодок при одном его имени. Могла доверять здравому смыслу любимой и при этом не доверять собственному животному ощущению, которое почему-то настойчиво твердило: чужой.
Калагкова тяжело вздохнула, прикрывая глаза ладонью.
— Я понимаю, — наконец тихо произнесла она. — Просто… я сама не понимаю, почему меня так бесит этот человек.
Она немного помолчала, а затем посмотрела на Нино с совершенно искренним недоумением.
— И почему мне кажется, что я должна тебя от него оттаскивать.
Нино удивлённо взбрасывает голову, явно не ожидая услышать от любимой именно это.
— Дзер, ты чего… — удивлённо тянет Нино, а потом, словно решив, что словами сейчас всё равно ничего не объяснить, придвигается ближе. — Тиккис, ты чего, я же тебя одну люблю…
Последнее она произносит совершенно по-глупенькому, почти ласково воркуя, после чего начинает покрывать щёчку любимой короткими поцелуями один за другим, будто таким образом пытается физически вытолкнуть из её головы все сомнения. Дзера сначала только недовольно щурится от неожиданного напора, но уже через несколько секунд уголки её губ сами собой начинают ползти вверх, а напряжение в плечах понемногу отпускает.
Нино, кажется, и сама понимает, что в человеческом облике всё равно не сможет передать того количества чувств, которое сейчас переполняет её, поэтому практически без раздумий перевоплощается в пантеру, выползая из оставшихся на ней домашних вещей, которые тут же бесформенно повисают на кровати. Чёрная леопардесса тут же подползает к Дзере, упирается лапами ей в колени и начинает совершенно по-кошачьи тереться щекой о её щеку, настойчиво добиваясь ласки. Потом принимается вылизывать щёку любимой шершавым языком, время от времени тыкаясь носом куда-то под подбородок, а передними лапами ритмично мнёт её ногу, словно большой переросший котёнок, которому совершенно необходимо убедиться, что его всё ещё любят.
И совершенно неважно, что всё это происходит прямо перед Денисом.
Для Нино сейчас было важно другое: она буквально всем своим животным существом показывала Дзере то, что пыталась объяснить словами. Своя. Любимая. Рядом. Никуда не ушла. И никакой Константин не сможет этого изменить.
Дзеру это действительно успокоило. Не сразу, не полностью, но то тревожное напряжение, которое до этого неприятно стягивало грудь, постепенно ослабло. Она так любила, когда Нино перевоплощалась в кису — в своё естественное состояние, в котором та словно становилась ещё честнее и понятнее. В такие моменты Калагкова почему-то верила ей даже сильнее, чем когда слышала человеческие слова. Человек мог недоговорить, обмануть, спрятать эмоцию за улыбкой, но животное нутро не умело притворяться так искусно.
А уж в Нино этого животного было особенно много.
Поэтому Дзера наконец расслабляет пальцы и запускает ладонь в густую чёрную шерсть, медленно проводя по голове любимой и за ушами. Леопардесса тут же довольно прикрывает глаза и издаёт глубокий, вибрирующий звук, подозрительно похожий на мурчание, хотя крупные кошачьи вообще-то должны скорее рычать, чем мурлыкать. Нино, впрочем, каким-то чудом умудрялась даже это делать по-кошачьи умилительно, отчего Дзера каждый раз не могла сдержать улыбку.
— Ну ты и дурында, — тихо смеётся Калагкова, проводя ладонью по её лбу.
Нино в ответ лишь снова трётся мордой о её руку, словно совершенно не возражая против подобной характеристики, а Дзера уже сама наклоняется к ней и мягко целует в широкий кошачий нос. Леопардесса довольно щурится, а потом устраивается рядом ещё удобнее, продолжая тихонько урчать и согревать любимую своим теплом.
Да, так действительно было гораздо лучше.
После всего, что произошло, Дзере наконец снова начинало казаться, что рядом с ней действительно её Ниноша, её семья и её дом, а не очередная странная и пугающая часть последних нескольких дней.
***
Глеб брел по улицам бесцельно. Сначала. Обошел половину центра, не понимая… куда себя деть, блять. То есть… он не мог вернуться домой. Потому что… он не хотел выгонять Серафима. Эта квартира стала и его домом тоже, и, блять… для Германа ещё каково это будет — разлучиться с Симой-младшим, если его папка решит, что они должны… съехать?..
Возможно, лучше съедет именно Глеб. У него хотя бы достаточно денег, чтобы… снять себе пиздатую хату, блять. Не отправлять же… Серафима в его старую квартиру, которая вся провоняла покойной Виолой?..
По итогу бродить надоело. Глеб зарычал сам на себя, вернулся к дому, но только для того, чтобы сесть в машину и отправиться к «Кислотному Дому». Тагаирм — то самое место, которое ему сейчас жизненно необходимо. Выпить алкоголя с кошачьей мятой, поболтать с Анькой, может…
И вот он уже оказывается на Дизайн-Заводе. Паркуется, чернее тучи доходит до клуба… но внутрь не заходит. Видит гуляющих на территории… тех Куалми. Рысь и ее рысенка, которые попали к Данечка после того, как их спасли из лаборатории Пентекса. Вот только… как их там звали-то?..
Блондинка была невысокой, и у нее были очень ярко-голубые глаза даже без прямого попадания света на радужки. И прям… огромные такие глазища, да. И рысенок ее, которому на вид было года четыре, был настолько красивым ребенком, что казался кукольным. Светло-русые волосы, тоже светлые глаза…
Оба казались чем-то расстроенными.
Что ж. Глеб тоже расстроен.
И вот он, так и не поборов свой блядский комплекс спасателя, вздыхает и подходит ближе. Оказалось… у малого машинка сломалась. Игрушечная, разумеется. Колеса отлетели.
— Эй, пс, — зовёт Глеб, наклонившись и заговорив именно с мальчиком. — Ох уж эти тачки, да? Все время требуют ремонта. А хочешь на настоящем «Ягуаре» покататься? Во-о-он там, видишь?..
И указывает на свою черную машину, аж переливающуюся в свете тусклых осенних солнечных лучей.
И видно ведь, что чисто инстинктивно… мальчик его пугается. Увидев в поле зрения другого, большого кота, он делает шаг назад, прячась за ногу матери и цепляясь за ткань ее одежды, но… чисто котеночье любопытство все-таки перевешивает. Он выглядывает вперед, следит за направлением руки… и так совершенно глупенько мяукает, когда видит… настоящую машину. Голубые глазенки загораются, когда он видит, как она переливается, какая она большая, какая она… настоящая!..
Но мальчик словно… не позволяет себе радоваться. Буквально только что он улыбался еще частично беззубым ртом, а потом вдруг… видно, что растерялся. Он поднял голову, робко трогая маму за рукав, и тогда она…
— Он… он очень хочет, просто стесняется… — поясняет она, и… Голос девушки звучал слишком тихо — как у той, что привыкла всегда быть тихой, чтобы… она и ее малыш могли остаться в безопасности. И потому такой особенно ценной ощущается робкая улыбка, когда она спрашивает: — Правда можно?..
И ведь… пока ее котенок стеснялся, прятал глаза, явно боясь даже разговаривать… Она-то на Глеба смотрела. Смотрела на него во все свои голубые глаза, пока в груди так бешено стучало сердце с глупой-глупой надеждой, что…
Он ведь… должен ее вспомнить?..
Но Глеб не помнит даже их имен, блять. И, собственно, сразу это сообщает, чтобы не вышло неловко позже:
— Конечно, можно. Вообще-то я планировал осесть в Тагаирме на… неопределенный срок, но гораздо лучше кошачьей мяты будет порадовать котенка, не правда ли? И… прости, когда вас спасли из лаборатории, я… был в коматозе — только выздоровел от бешенства, поэтому я… не запомнил ваших имен. И на случай, если и ты не помнишь моего, то я Глеб. Голубин.
В конце концов, в последние два месяца он очень редко появлялся и на Великом Вече, не считая вчерашней ночи. Так что… может быть, она действительно не успела запомнить?
— Я знаю, — вдруг выдыхает она, продолжая все так же робко улыбаться. — Я… меня зовут Мальвина.
— Р-р-р-рэйн! — вдруг сам выпаливает ее малыш, очень смешно произнося «р», как будто бы пытался зарычать. И самое интересное, что… у него вполне себе получилось. Рыси не умеют рычать по природе своей, но этот очаровательный ребенок только что выдал хоть и детский, но все-таки рык.
И Глеб, конечно же, не мог догадываться, откуда у Рэйна столь… необычный для маленького Куалми навык. И что-то особенное блестит в глазах Мальвины, когда она вдруг начинает явно непривычно робко для самой себя лепетать:
— Мы… мы учились вместе в школе. В девятом классе. Я не уверена, что ты помнишь, потому что я ушла еще до экзаменов, но я… я тебя вспомнила тогда…
Ей было пятнадцать, как и ему. Она была эффектной платиновой блондинкой, чуть стервозной, знающей себе цену, и как будто было бы даже не удивительно, что она… приглянулась королю школы, да.
Им обоим было пятнадцать. Сейчас — девятнадцать.
Рэйну — четыре.
В Мальвине сейчас нет и намека на прежнюю звезду, потому что Пентекс ее сломил. Лаборатории, где она сама не понимала, радоваться новому прожитому дню или проклинать за то, что мучения продолжаются. Ты просто… не можешь сиять, когда каждый день тебе приходилось бешеной кошкой бросаться на защиту сына, спокойно идти на самые отвратительные эксперименты, чтобы они… не тронули его.
Но сейчас Мальвина все равно улыбается. Треплет сына по светлым волосам, ласково спрашивая:
— Так что… кто сейчас будет показывать, как круто умеет рулить?..
И он ведь… аж засиял весь…
И разулыбался-то такой прям… Глебовской улыбкой. Один-в-один, блять, детские фотки самого Голубина.
И когда он смотрит на это… внутри вдруг что-то чпокает, как если бы шарик с водой лопнул.
Глеб никогда не любил детей. Никогда их не хотел. Всегда открыто об этом говорил. И Серафиму, и Лали… да всем, блять. Не скрывал. Но потом… в его жизни появился сначала Герман, потом — Серафим-младший. И как-то вдруг невольно… у Глеба даже стало отлично получаться с ними нянькой сидеть. Оказалось, что и малышня ему нравится, и… он малышне. Но…
Девятый класс.
Как раз тот год, когда Глеб… осознав собственную мощь, блять, в разнос пошел. Все время пил, все время жрал кошачью мяту, стал просто… неуправляемым. Тогда Анька и Лалька были в ужасе, а они ведь тоже в одном классе учились. До сих пор сестра и подруга припоминали ему, как он… перетрахал всех их одноклассниц. И вот…
Ее лицо, и сейчас молодое и красивое, а тогда — совсем юное, всплывает в его памяти.
Он… помнит?..
И глаза эти яркие, и родинку на щечке, и волосы белые-белые… и, блять… имя необычное, и то, что…
— Как я мог… забыть, что с нами училась Бастет… — почти… завороженно выдыхает он. И…
Прошло четыре года, да. Прошло…
— Мальвин… — едва не задыхается Голубин, когда… протягивает Рэйну руку, чтобы мальчик мог за нее взяться… — Подожди, сейчас мы обязательно поедем кататься, я же обещал, но… — нет-нет, стоп. Он спросит… у самого мальчика, блять. И для этого садится перед ним на корточки… — Малой, а сколько… тебе лет?..
Лицо Рэйна принимает самый озадаченный вид. Видно, что под копной светлых волос буквально кипят мозги и идет очень активный мыслительный процесс, ведь… у него никогда не было нормального детства. Вся осознанная жизнь маленького рысенка прошла в белых стенах лаборатории, где мама очень старалась быть большой и храброй кошкой, где она старалась не показывать, насколько страшно самой, уча с ним цифры, буквы и сочиняя ему сказки, у которых обязательно был хороший конец.
И сейчас Рэйн хотел… показать, какой он крутой. Может, для обычных детей это было бы чем-то таким… базовым совершенно, естественным, но Рэйн правда чувствовал себя особенно крутым большим котом, когда поднял вверх четыре пальца, объявляя:
— Четыр-р-р-ре!
И обязательно было зарычать, да. Рэйн был искренне уверен, что это придает ему особенной важности, и вот этот совсем не страшный детский рык… смог частично скрыть, как судорожно выдохнула Мальвина в этот момент.
Он… понял?..
Она знала, что должна сказать, что это не та правда, которую нужно скрывать, но не думала, что все произойдет… настолько быстро. И сейчас хочется инстинктивно прижать его к себе, хочется оскалиться, хочется… биться — ей, маленькой рыси, которая даже урона серьезного нанести не могла, но которая все эти годы берегла… их сына. Но сейчас Глеб держал Рэйна за руку, и он совершенно не выглядел напуганным, и…
Это так глупо, да? То, что у Мальвины… все еще есть… надежда.
А у Глеба-то… аж внутри все переворачивается. Он все еще сопоставляет факты, сопоставляет цифры, блять… тот внезапный отъезд Мальвины, когда она просто… пропала, а о том, что она забрала документы, класс узнать от своего классного руководителя… это же все было… не случайно?..
Не совпадением нихуя?..
И вот Глеб, чутко проследив за вполне открытой реакций Рэйна, поняв, что малыш его совсем не боится… просто аккуратно, без резких движений, поднимает рысенка на руки, чтобы усадить к себе на плечи. Мальчик смеется звонко. А Глеб… он не начинает выяснять, какого черта происходит. Он не спрашивает у Мальвины, правда ли это. Вместо этого он просто…
— А ты знаешь, что у детей-метисов теперь есть официальное название племени?.. — спрашивает он максимально мягко. — Талемур. Это с коптского. Официально Бубасти заключили. Сестра рассказала.
Нет, вопросы у него ещё есть, и он обязательно их задаст, но… позже. Пусть сначала… сын не ждёт долго возможности показаться на настоящем Ягуаре… во всех смыслах, блять. И на Баламе, и на машине.
Нет, Глеб… прежний Глеб бы не принял такую новость. Но нынешний настолько, блять, преисполнился в своем познании, что… его уже ничего не шокирует по-настоящему. Или его просто… ждёт запоздалая реакция на стресс?..
— Я… я не знала… — совсем потерянно говорит Мальвина, когда прямо… семенит за ними. Она растерялась совсем, ведь это… буквально был первый раз, когда она… осознанно отдала сына кому-то в руки. И первый раз, когда он пошел к кому-то сам.
Ведь даже очень доброго, очень хорошего Данечку Рэйн побаивался, сторонился немного. А сейчас явно… вошел во вкус, буквально даже… раздавая команды, куда им идти, все продолжая очаровательно подрыкивать.
А пятнадцатилетняя Мальвина ведь была в таком ужасе, когда он… впервые обратился. В свои четыре года за счет гена ягуара Рэйн уже перерос маму, но когда он обратился, она… так испугалась. Так горько плакала, и… о, одной Гее известно, что ей приходилось делать для того, чтобы ученые… так и не узнали, что все это время у них в руках был один из… метисов.
Значит… ей не показалось, что котенок, которого держала на руках Лали, которую Мальвина тоже вспомнила… слишком крупный даже для львенка?..
А Рэйн тем временем… его явно озадачило незнакомое слово. Они с Мальвиной еще учили все племена Фера, и малыш до сих пор путал, кто такие Моколе, а кто такие Ананаси, но сразу очень радовался, когда вспоминал, как при нем сожгли большого злого паука. Тот крокодил… для него вообще супергероем был.
Хотя Мальвине казалось, что сейчас большим супергероем для него был… его… папа.
— Мур-р-р-р-р! — веселится он, обрадовавшись знакомому слову. — Ягуар-р-р-р-р!
И, наверное… за всю свою недолгую жизнь… он ни разу не был счастливее, чем сейчас. Особенно когда безапелляционно заявил:
— Ты кр-р-р-рутой!
Потому что вот сейчас… Глебу, определенно, не надо было бороться. Потому что вот сейчас… его принимали без всяких «но».
А сломанная машинка так и осталась лежать на дороге. Рэйн ведь еще не знал, что таких у него скоро будет… сто.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!