Вернутся к фанфику

Часть 4. Бокс, кукуруза и кольца 🥊 🌽 🔗

18 июня 2026, 23:52
Прошла неделя с того дня, как кот вернулся домой. И с тех пор его носят на руках, кормят вкусностями, бесконечно гладят и облизывают со всех сторон. Похоже, что он даже устал от такого внимания. А когда гистология пришла чистая, от сердца сразу и окончательно отлегло. Сегодня у Буратино тренировка в боксерской секции. Все лето он профилонил. Не то чтобы совсем ничего не делал — дома грушу колотил и бегал регулярно, плавал на озере, но в секцию не ходил почти четыре месяца. И вот вернулся в конце сентября. Тренер посмотрел на него и сходу сказал, что если медовый месяц закончился, то пора в спорт возвращаться. Буратино тогда посмеялся про себя, что у него на роже все написано. Но тренер зла не держал и сразу вставил его в расписание. Буратино тренируется в секции при полицейской академии. Он занимается здесь еще с кадетских времен, поэтому и ходит именно сюда, а не в фитнес-центр какой-нибудь. Для него здесь осталось место. Тренируется он не для карьеры и не ради медалей, а для того, чтобы мусор в голове не скапливался, и чтобы не терять контроль — над своим телом и над собой. Сегодня он пришел после работы. Сжевал по дороге энергетический батончик, чтобы жрать не хотелось до умопомрачения. Пьеро подобрал ему такие от какой-то замудренной органической фирмы, которая делает снеки для спортсменов. Этот батончик имел протеин, шоколад, орехи и финики. Надо сказать, что эти снеки очень скрасили жизнь Буратино, потому что обедать ему часто некогда, и он может задерживаться допоздна на работе. А голод, он, как известно, не тетка. И сожрав такой батончик, Буратино получал приток энергии, но в дополнение к этому он ощущал тепло Пьеро, который позаботился о нем. Буратино переоделся, замотал кисти и натянул шлем. Зал при полицейской академии построен и оборудован по последнему слову в спортивном дизайне — стекло, бетон и резина. Всё строго: чистый татами, новенькие груши, электронное табло, свежие маты и пахнущие хлоркой душевые. Ни пылинки нигде, плакаты с чемпионами всех времен и народов, витрины с трофеями. Ультрасовременная система климат контроля гонит холодный воздух из вентиляции, который ощущается как стерильный. Это особенно приятно после жаровни на улице. Сегодня у Буратино тренировка со спаррингом. Но начинается все как обычно с разминки. Потом у него — три раунда «с мешком». Потом — «лапы» с тренером. Через час плечи гудят, и футболка мокрая, хоть выжимай. Он готов, и сейчас будет спарринг. Партнер у него сегодня — совсем пацан. Зовут — Мика. Он угловатый, лет девятнадцати, сразу видно — начинающий, из молодняка академии. Может, даже в первый раз вышел в спарринг с «настоящим». — Только без дурости, — предупреждает тренер. — Бой учебный. Работаем, а не рубимся. Мочилово не устраивать! Оно и понятно. Это не турнир за кубок и не драка «на победу». Тут учатся — на ошибках и на удачных движениях. Они выходят в ринг и соприкасаются перчатками. На тренировке это не вызов, а скорее знак уважения. Первый раунд идёт легко. Буратино показывает Мике, как держать руки, как смещать вес, как закрываться. Не бьёт всерьёз — слегка касается, чтобы тот почувствовал, где будет уязвим, если забудет про защиту. — Правую держи выше. Ниже локоть — пропустишь по печени. Мика, стойка жестче. Это бокс, а не балет. Парень уже дышит ртом и путается в шагах. Ещё немного — и загонит себя сам. Но во втором раунде Мика начинает злиться — ему не нравится, что с ним «нянчатся». Атакует, рвется вперёд, как скорая помощь, но бьёт в пространство. Руками машет широко и нервно. Буратино уходит от ударов легко, отвечая короткими касаниями «без вложения». Просто чтобы парень понял, где оставил брешь. — Стойку не теряй. Центр тяжести ниже. Не бей на вытянутых — откроешься. И тут Буратино совершает ошибку — он расслабился и потерял бдительность. Хотел показать, как надо сближаться с защитой, и открылся — левую держал ниже, чем надо. Хотел дать пространство — чтобы парень попробовал сам. И тот попробовал. Бах. Правый прямой прилетел в скулу неожиданно точно. Кулак прошёл в просвет между руками в момент, когда Буратино выпрямлялся и был открыт. Удар пробивает через ухо и висок и скользит по щеке. — Твою мать! Мир взрывается белым пятном. Хрустит что-то в каске, и голова откидывается назад. Глаз в секунду заливает жаром. Нога скользит, и Буратино теряет равновесие, но удерживается и не падает. Шаг назад, рука вверх — стоп. Кровь приливает к лицу, а под глазом уже стягивает кожу. Тренер вскакивает: — Всё, хорош! Мика, в угол! Парень стоит, как провинившийся пёс. Перчатки опущены, глаза испуганные. Буратино поднимает руку, показывает, что всё ок. Выходит из ринга, стягивает шлем. Щека греется изнутри, под глазом — огонь. Синяк нарастает, как волна, и пульсирует. Похоже, глаз станет фиолетовым и надолго. Подходит тренер, берёт его за подбородок и поворачивает лицом к свету: — В глазах двоится? — Нет. Всё чётко. Тренер рассматривает подбитый глаз: — Синяк будет как у панды. На палец смотри, — он водит пальцем вправо-влево, а Буратино следит за ним глазами. — Норм. Зрачки ровные. Тошнит? — Нет, — Буратино криво усмехается. — Только от злости. — Значит, мозги на месте, — заключает тренер. — Жить будешь. Лёд держи, — Буратино получает пакет со льдом. — И дома ещё приложишь. Завтра, если башка разболится или мутить начнёт — сразу ко врачу, не геройствуй. Приложив пакет со льдом к щеке, Буратино стоит и дышит. Холод жжёт, но так легче. Он не злится на парня. Он злится на себя. Учить кого-то вздумал, кретин. А сам зевнул как сопляк зелёный. Забыл, что даже новичок может попасть. Особенно если ты вдруг решил, что умнее всех. Прежде чем уйти, тренер дает ему бутылку воды и втыкает еще раз: — Вот что значит, четыре месяца не занимался: руки-крюки, в голове каша и королевский фингал под глазом. Если сотряса нет, чтобы в пятницу был здесь в шесть. Не будешь ходить, отчислю. Тренер уходит, а Буратино молча пьет воду. Сквозь шум в ушах он слышит, как Мика подошел и извиняется: — Простите… Я не хотел. Я… случайно. Я просто… вдруг увидел — и ударил. Это… это было не со злости. Понятно, что он и сам не ожидал, что попадёт. Просто открылось, и он вложился, как учили. Буратино стягивает бинты и смотрит на покрасневшие костяшки. Парень ждет его реакции. Он выглядит как ученик, который случайно ударил учителя. Придется ответить ему. Буратино вздыхает: — И правильно сделал. Мика дергается. — Нет, ну… вы ведь не ждали. Я не должен был… — Ты не в стрипклубе, чтобы глазеть. Ты в ринге. Видишь открыто — бей. Не будешь бить — будешь битым. Я зевнул. Ты не зевнул. Ты молодец. — Но вы же… старший. Я думал… Мика вытирает перчаткой пот со лба. Он все еще в шлеме и громко дышит. — Вот именно. Не нужно думать, а нужно делать. Без всяких «но», — пауза. — И помни, что так же может случиться и с тобой. Один раз зевнёшь — и словишь не синяк, а сотряс. Или хуже. Поэтому не думай, что если кто-то старше, добрее, медленнее, то он не может тебя пробить. Или, что ты его не должен. Бокс — не про жалость и не про вежливость. Буратино допивает воду и бросает бутылку в ящик для утилизации пластика. — Ну бывай, кадет. Спасибо за урок. Махнув рукой, Буратино разворачивается и выходит из зала, а Мика остается. В раздевалке тошнотворный запах хлорки вызывает ассоциации с больницей, и в ту же тему — светлая плитка и стены серо-синего больничного цвета. Буратино чувствует осадок внутри, кожу жжет, и такое ощущение, что под глазом разогревают паяльник. Он прижимает к этому месту лед. В голову приходит тоскливая мысль, что надо осмотреть лицо. На внутренней стороне дверцы шкафчика у Буратино приклеено небольшое зеркало. Можно было бы пойти к рукомойникам, где большие зеркала, но он не хочет светить своим фонарем на всю раздевалку и собирать взгляды любопытного молодняка. Его шкафчик у дальней стены раздевалки, и там, к счастью, никогда не бывает много людей. Добравшись до своего угла, он снимает мокрую футболку и садится на скамью. Рядом лежит его сумка, перчатки, моток бинтов и телефон. Шлем он уже бросил на полку. Руки дрожат от нагрузки. Вот что значит — четыре месяца не ходил. Пальцы затекли. Кажется, все мышцы тела забиты, даже между рёбрами. В голове гудит, и глаз пульсирует. Левую половину лица начинает стягивать внутрь — будто кожу медленно наматывают на кулак. Он снова прикладывает пакет со льдом и так некоторое время сидит и дышит. Злость на себя не отпускает: «Расслабился, страх божий потерял. Думал зеленого учить будет, а тот сам его проучил. И мало не показалось». Буратино берет в руки телефон и проверяет сообщения, а также маячок локатора Пьеро. Сообщений нет, Пьеро дома. А как теперь домой идти? Пьеро будет в ужасе. В раздевалке прохладно, даже холодно. Это хорошо. Так бы и сидел здесь вечно, прячась ото всех за стеной шкафов, как в темном закоулке, подставляя горящее лицо под поток ледяного воздуха от кондиционера. Но это не вариант. Надо собрать себя в кучу, осмотреть лицо, помыться и выдвигаться домой. Буратино прикладывает серьезное усилие, чтобы встать, открывает шкафчик и в зеркале встречается глазами со своим отражением. Ох и хорош он! И так-то неказист, а тут — перекошенная рожа, фингал и досада от уха до уха. Писаный красавец. «Ладно, — думает Буратино. — Будем считать, что шрамы украшают мужчину. Ну и разбитая рожа вроде как тоже почти из этой оперы». Он разглядывает в зеркале плотный, багрово-синий кровоподтек. Тронул кончиками пальцев и сразу отдернул руку. Боль прострелила до самых мозгов. Синячище растекается от скулы к нижнему веку. Завтра он потемнеет, потом уйдет в зелень, а после этого — в желтизну. А потом, все пройдет. Как по учебнику. Удивительно, что он еще помнил все эти вещи из своих курсов по кинезиологии больше двадцати лет назад. Взяв из сумки полотенце, Буратино идет к душам. Кафельный пол мокрый и скользкий. Ему приходится балансировать, чтобы не растянуться. Этого только еще не хватало сегодня. Почему здесь не вытирают? Наверное, дежурный по раздевалкам кадет где-нибудь геймится в углу на своем телефоне. Шлепая босыми ногами по мокрому полу, Буратино с раздражением понимает, что в душевой уже кто-то есть и моется — слышно, как поток воды рикошетит от кафеля. Значит, на него сейчас будут глазеть. Ну что же, голову выше, ему стыдиться нечего. Заработал отметину в честном матче. *** Через полчаса Буратино на улице. Асфальт горячий, жара не спадает даже ночью. Луна, тусклая, будто ее здесь забыли, висит низко, как лампочка на верёвке. Он медленно идет к парковке, сунув руки в карманы и стараясь держаться в тени. Синяк под глазом горит, будто организм мстит за самоуверенность. Дома надо еще приложить льда. Щека вспухла, и каждый шаг отдаётся в глазной орбите. Буратино чувствует, что синяк садится глубже, будто корень пустил. Под глазом — тяжесть, в теле — ещё больше. В довершении ко всему тяжелая сумка на плече ремнем режет ключицу. Он идёт, как будто всё в порядке. Впрочем, кто тут может его увидеть? В это время на кампусе полицейской академии никого нет. Темно. Кое-где горят фонари: над плацем, у столовой, у крыльца главного корпуса. Но даже при таком минимальном освещении видно, что асфальт здесь чистый, и травка коротко подстрижена. Всё как надо. За порядком в Академии очень следят. В кармане вибрирует телефон. Буратино не берет трубку, но, помятуя недавние события, он посылает Пьеро текст, что едет домой. Говорить сейчас он не хочет. Пьеро ведь сразу почувствует, что что-то не так, придется все рассказать, а он пока не готов. Еще не остыл. Буратино идёт вдоль живой изгороди и по пути срезает угол по траве — так привык, еще когда учился здесь. Он выходит к спортплощадке. Много он провел тут времени кадетом — сдавал нормативы, бегал, бросал шины, отжимался. Днем здесь шум, хохот, визг, а сейчас — только тихий гул фонаря, под которым кружатся насекомые. Дальше — административный корпус, а рядом с ним одинокий вендинг-аппарат светится как маяк. Буратино останавливается купить бутылку с холодной водой, чтобы пить и к скуле прикладывать. Забирает и идет дальше. Над входом в администрацию — вывеска с эмблемой академии. Внутри горит свет — дежурные или кто-то работает допоздна. Ох как давно это было, когда он мерил шагами этот кампус и знал здесь каждую трещину на асфальте. С такими невеселыми мыслями, что время идет, все стареют и пропускают все больше ударов, Буратино выходит к парковке. Парковка огорожена металлической сеткой, за ней поле, а дальше — город. Его тёмная, бесформенная масса маячит на горизонте. Посмотришь отсюда, с возвышенности, и кажется — Метрополис. Море огней впереди, а на самом деле — население 125 тысяч. Не метрополис, ни по каким стандартам. Сюда не доносится шум улиц. Здесь — глухо, как в колодце. Его Лэнд Крузер стоит ближе к выезду, как всегда. Еще двадцать минут, и он будет дома. Буратино садится, бросает сумку на пассажирское сиденье и заводит двигатель. Щека пульсирует, но он старается не обращать внимания. Всё уже пережевано. Вздохнув, он включает фары и кондиционер и выезжает, медленно, острожно, чтобы еще какая-нибудь гадость не приключилась сегодня. Радио не включает — в тишине сейчас лучше. Двадцать минут ночного города, рекламных щитов, фонарей и редких машин. И вот он въезжает во двор их дома и останавливается. Кругом тихо, фары выхватывают фасад здания и припаркованные велосипеды соседей. С минуту Буратино просто сидит, заглушив двигатель и глядя на себя в зеркало заднего вида — синяк уже тянет глаз вниз, делая лицо асимметричным. Он говорит сам себе вслух: «Прекрасно выглядишь. Тьфу, дурак. Пьеро расстроится». Без двигателя кондиционер не работает, и находиться в машине с каждой секундой становится все более невыносимо. Ничего не поделаешь, тянуть дальше некуда. Надо идти домой, хоть и стыдно. Открыв дверь, он сразу чувствует запах разогретого асфальта. На четвертом этаже горит свет в их окнах. Лестница — как альпинистский маршрут, но Буратино преодолевает её без шума, почти не держась за перила. Он очень не хочет, чтобы его кто-то увидел. К счастью, уже поздно, и вероятность массового исхода соседей из квартир стремится к нулю. Дверь ключом он открыл тихо. Щелчок замка был почти неслышным, но Пьеро, конечно, услышал и вышел в коридор. И теперь он стоит босиком, в широкой домашней рубашке, и на его лице Буратино читает оторопь. — Боже, ты что… — Вышел поучить молодёжь, а они, оказывается, и без меня всё умеют, — хрипло усмехается Буратино, проходя внутрь. — Хорошо, что в скулу, а не прямо в глаз. Был бы совсем шедевр. Присев на край дивана в гостиной, он снимает кроссовки. Щека горит, под глазом уже налилось багрово-синее. Он прикладывает остатки холодной бутылки, но толку мало. Поглядев на это, Пьеро исчезает на кухне и почти сразу возвращается с пакетом мороженой кукурузы, который он находу заворачивает в тонкое полотенце. — Шрамы украшают мужчин, — мрачно бормочет Буратино, принимая компресс. — Это, слава богу, не шрам. Заживёт, — Пьеро тихо садится рядом. — Только, пожалуйста, не лезь в зал завтра снова. В комнату важно входит кот. Прыгает на диван и без церемоний, на правах царя зверей в этом доме, устраивается прямо у Буратино на коленях. Это его вселенная — сытый покой и тёплые ноги хозяина. Буратино и Пьеро смотрят на кота, а потом, не сговариваясь, говорят друг другу почти одновременно: — Какое счастье, что у него ничего страшного не нашли. — Угу, — добавляет к этому Буратино и прикрывает глаза, продолжая прижимать кукурузу к скуле. Пьеро с тревогой смотрит на него, а потом берёт его за подбородок, как уже делал сегодня тренер. Буратино думает, что сегодня день такой — таскать его за подбородок всем кому не лень. А Пьеро мягко, но уверенно начинает задавать вопросы: — Голова не кружится? — Нет. — Тошнит? — Пока нет. — До десяти досчитать можешь? — До двух могу. Один — я. Ноль — мой глаз. — Ты шутишь — хорошо. А зевнуть можешь? — Что? — Ну зевни. Если зевнёшь — скорее всего, сотрясения нет. Буратино, не отрывая ладони от компресса, нарочно глубоко вдыхает и выдыхает с показным зевком. Кот дёргает ухом. — А тест на расширенный зрачок не хочешь? — бурчит он. — Фонариком в глаз посветить, линейкой по носу постучать? Может, ещё спиртом натереть и банку поставить? Пьеро хмурится. — Буратино, ты же знаешь, что мой отец был врачом. Ему приходилось первую помощь оказывать не только в клинике. Я много раз видел, как он с травмами работал прямо на месте. Один раз мы с ним и с мамой в ресторане ужинали, и человек в зале не с того ни с сего упал и ударился головой. Я видел, что он делал. Потом еще спрашивал его, зачем то или это. Например, при серьезной черепно-мозговой травме нарушаются рефлексы, такие как сужение-расширение зрачка на свет или зевательный рефлекс. Буратино терпеливо слушает его. — Пьеро, я это все знаю. Я на физиотерапевта учился. Пьеро хлопает себя ладонью по лбу. Хлопок получается неожиданно звонким. — Ну конечно, прости меня. Все из головы вылетело от неожиданности. — Не бей себя по лбу. А то и у тебя сотряс будет, — зубоскалит Буратино, а потом добавляет медленно и задумчиво. — Вот я хотел в медицине работать, а к врачам ходить не люблю. И врачей терпеть не могу. С детства. Он старается устроиться поудобнее и ложится на диван. Под головой вместо подушки — колени Пьеро. Но тот совсем не против. Буратино закрыл глаза и держит компресс, а Пьеро нежно гладит его по волосам. — Тебе удобно? — шепчет Пьеро. — Да, — выдыхает Буратино. — Лучше некуда. — Сильно болит? Может тайленол от боли принести? — Не надо. Больше Пьеро ничего не спрашивает. Комната замирает в тишине, наполненной теплом трех тел, холодом мороженой кукурузы, и тем редким счастьем, когда все вместе. И так Буратино заснул на диване, а среди ночи проснулся от холода. Щека ноет, но уже не режет, и боль стала тупой и терпимой. Сначала он не понимает, в чём дело, но чувствует, что лежит на мокром, и мокрая футболка прилипла к спине. Вот черт. Это протек пакет с кукурузой. Буратино поднимает его за угол как тряпочку и видит, что пакет разошелся по шву. Лед весь растаял, вода вылилась на диван, и кукуруза вывалилась тоже. Вот так. Замечательно прекрасно. Обшивка нового дивана промокла насквозь, и везде раздавленная кукуруза. Буратино поворачивает голову — Пьеро спит, прислонившись к спинке дивана, в неудобной позе, закинув голову назад. Глядя на него, Буратино думает, что он вывернул шею. Его ладонь всё ещё лежит рядом с Буратино, а вот кота рядом уже нет. Уж он-то точно не дурак — в кукурузной луже лежать не станет. Буратино приподнимается, хрустит плечами, поворачивает шею — скованность есть, но терпимо. Потом наклоняется и целует Пьеро в висок, очень нежно. Тот морщит нос и сонно щурится. — Что случилось? — сипло спрашивает Пьеро, открывая глаза. — Почему мокро? Он пытается пошевелиться и морщится от боли: — Ох! Я шею вывихнул! — Не дергайся. Аккуратно поверни голову и покачай из стороны в сторону, не напрягаясь. Пьеро пытается привести в порядок свою шею и замечает лужу и кукурузу на диване. — У нас утечка, — Буратино проследил его взгляд. — Кукурузный потоп. Вставай. Кукурузу соберем и будем перебираться в сухое место. Они поднимаются и собирают кукурузу назад в пакет, а потом Пьеро выносит ее в мусор. По дороге в спальню Буратино на секунду задерживается у зеркала в прихожей. Лицо помятое, скула вздута, фингал — в цветах индиго и багрового. Но сам себе он уже не кажется побитым и побеждённым, а просто уставшим. В спальне темно. Пьеро включает лампу на прикроватном столике — мягкий свет ложится пятном на подушки. — Я очень испугался, — вдруг говорит он, не глядя на Буратино. — Когда увидел тебя в дверях. Я подумал, что … на тебя напали. Буратино стягивает мокрую футболку. Это уже вторая мокрая футболка за сегодняшний вечер. Явный перебор мокрых футболок во Вселенной. Бросок — и футболка точно приземляется на край стула. Буратино подходит и обнимает Пьеро со спины, прижимаясь лбом к его затылку. — Я знаю. Не волнуйся. Все хорошо. Я тут. Отделался синяком. Одним больше, одним меньше, без разницы. Пьеро тихо улыбается. — Ты всё равно неотразим. Даже с фингалом. Буратино фыркает от неожиданности и смеется. — Прекрасно. Теперь у меня есть свой стиль. Они ложатся и выключают свет. Пьеро сразу прижимается, и Буратино укладывает его себе под руку. Целует в висок, потом — чуть ниже, в щёку, в шею. И в этот долгий и нежный, как дыхание, поцелуй Буратино говорит что-то, что хотел сказать с тех пор, как они помирились после катастрофы с котом. Он уже давно понял, что какие-то вещи ему легче говорить вот так, в спину, сзади, чтобы Пьеро его не видел. Так Буратино не стесняется сказать что-то нежное, даже поэтическое, что не соответствует его обычной манере и делает его уязвимым. — Пьеро… — М-ммм? — по его ровному дыханию Буратино понимает, что он почти заснул. — Мы с тобой собирались сделать две важные вещи осенью и ни одну не сделали, а уже ноябрь. — О чем ты, Буратино? — Пьеро шевелится в его руках и хочет повернуться к нему лицом. Но Буратино не дает ему. Он хочет говорить именно так, чтобы Пьеро не видел его лица, особенно сегодня, с этим украшением под глазом. — Мы собирались пожениться и купить тебе машину. Если бы у тебя была машина, тебе не пришлось бы плыть ко мне на работу. А когда мы поженимся и будем носить кольца, то меньше людей будут приставать, чтобы познакомиться. Потому что все будут знать, что ты — мой. — А ты — мой, — эхом отвечает Пьеро, и в его голосе Буратино слышит улыбку. Нежную и счастливую улыбку. — И я больше не буду ревновать и изводить тебя и себя. Почему мы не сделали то, что хотели? Пьеро все-таки поворачивается к нему лицом. Но Буратино уже сообразил, что все равно темно, и ничего не видно, и не возражает. — Буратино, когда начинается семестр, я все время в таком цейтноте, что ничего не успеваю и не помню. Давай назначим дату для церемонии и начнем готовиться. И пойдем к машинным дилерам. Ты решил, что мы купим? — Сначала мы купим кольца, а потом гибрид кроссовер. Какой, решим, когда рассмотрим все предложения. Это не важно. Они все очень похожи. Сам проведешь тест-драйв и решишь, какой тебе удобней. Пьеро кивает в знак согласия, и Буратино скорее чувствует его кивок по движению воздуха, чем видит в темноте. Но это неважно. Он вдруг чувствует, что больше не хочет спать, а хочет что-то совсем другое. — Пьеро, ты уже спишь? — Я уже почти заснул. А что такое? И тогда Буратино властно и нежно, как умеет он один, притягивает Пьеро к себе и целует. Сминает губы, проходится языком, прикусывает нижнюю губу и тут же зализывает укус, проникает в рот языком и ласкает внутри. И при этом руки гладят и мнут по всему телу. — Я никогда никого так не хотел, как тебя, — шепчет Буратино в ухо Пьеро, оторвавшись от губ. — Что ты делаешь со мной? У меня морда разбита, а мне наплевать. Я не вижу и не чувствую ничего, кроме тебя. Пьеро протягивает руку и гладит его по лицу, с той стороны, где ничего не пострадало. Буратино слышит его шепот: — Друг мой, мое сердце бьется только вместе с тобой. Послушай, — и взяв его за руку, Пьеро кладет ладонь Буратино себе на грудь. Тот слышит частые удары. — Ну все. Спать сегодня мы уже не будем. С этими словами Буратино берет руки Пьеро в замок и заводит над головой. Это одна из их любимых поз. Пьеро тихо стонет и подается вперед, и тогда Буратино целует его в закрытые веки глаз. А потом их действия уже сложно описать, потому что это танец двух сплетенных тел и двух сердец, бьющихся друг для друга.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!