Вернутся к фанфику
Часть 3. Шкаф, Атлантида и рэгтайм 💔🌊🎶
16 июля 2025, 16:44На секунду он забывает обо всем, даже о Пьеро.
— Слушаю, — он говорит раньше, чем нажимает кнопку приема звонка. И поэтому повторяет еще раз: — Слушаю!
На том конце усталый женский голос отвечает:
— Извините, что так поздно, но мы подумали, что вы хотите знать.
Замирая, как перед выстрелом, Буратино по интонациям в голосе пытается угадать — надежда или приговор.
И вот он слышит:
— Операция прошла успешно. Все вырезали. Флаффик проснулся от наркоза.
— А диагноз? — спрашивает Буратино, затаив дыхание. Он ловит голос с того конца как спасательный круг — судорожно и с такой надеждой, что самому становится страшно.
— Послали на гистологию. Результаты будут через несколько дней. Опухоль была большая — больше, чем прощупывалось снаружи, но по виду доброкачественная. Хотя точно покажет только биопсия.
Буратино выдыхает. Он чувствует, как его начинает отпускать. До этого момента он даже не понимал, в каком напряжении находился. Он был как перетянутая струна, которая вот-вот лопнет.
За весь день он впервые вдохнул полной грудью. Мышцы резко расслабились, и он оперся спиной об оконный косяк.
— Спасибо, что позвонили. Я могу его завтра забрать?
— Во второй половине дня. Мы еще понаблюдаем его утром и днём. Не волнуйтесь. Спокойной ночи.
— И вам тоже. До завтра.
И только теперь он увидел, что Пьеро стоит рядом с ним. В какой момент он подошел, Буратино полностью пропустил. Он стоит и держит в расслабленных пальцах телефон и не знает, что по его лицу текут слезы.
Ничего не говоря, Пьеро обнимает его и прижимает к груди. Буратино утыкается лицом ему в шею, и так они некоторое время стоят молча и держат друг друга.
Слезы остановились, и Буратино глубоко дышит. Какое это счастье — просто дышать и не чувствовать в груди кирпич.
— Друг мой, расскажи мне, что случилось. Кто это звонил? — прерывает молчание Пьеро. Его голос дрожит.
— Господи, какой ты мокрый, — невпопад отвечает Буратино. — И я теперь весь мокрый. Пойдем искать сухую одежду, хотя бы тебе.
Но Пьеро не отпускает его и не сводит с него глаз. Он ждет ответа.
Буратино вздыхает.
— Пойдем. Сейчас все расскажу.
Пьеро отпускает его только для того, чтобы сразу взять за руку. Они переплетают пальцы.
И это ощущается правильно. Так и должно быть сейчас. Буратино больше не чувствует обиды и отчуждения. Рядом с ним — близкий, любимый человек, который в этот всемирный потоп приплыл к нему мириться. Приплыл его спасать. И наконец-то Буратино расскажет ему про свой ужасный день, про боль и страх, и получит свою порцию заживляющей любви и тепла.
— Мне с утра предложили перенести прием у ветеринара на сегодня. В отпуск он уходит. Я решил поехать. И там опухоль нашли под задней лапой. Сказали — срочно удалять. И что это, они не знали. Кота я оставил у них и поехал к тебе.
Пьеро слушает, широко раскрыв глаза:
— Они только сейчас позвонили сказать, что все вырезали, и кот проснулся от наркоза. Опухоль по виду не злокачественная, но точно покажет гистология через несколько дней.
Он замолкает.
— Мой бедный друг! Вот, что ты хотел мне сказать. А я ничего не понял. Прости меня! — говорит Пьеро, сжимая его руку в своей.
— Какое счастье, что все хорошо.
Буратино кивает. Он чувствует, что у него нет сил даже разговаривать. Он очень устал.
Надо — домой и провалиться в сон, и чтобы этот день остался в прошлом как можно скорее.
Вернувшись в офис, Буратино достает спортивную сумку, с которой он ходит на бокс. В ней — чистые шорты, майка и носки. Все это он протягивает Пьеро. Сам он не настолько промок, чтобы испытывать сильный дискомфорт.
— Снимай мокрое и одевай это, а то сляжешь завтра.
Пьеро снимает с себя мокрые вещи, а Буратино складывает их в сумку и удивляется:
— Горе мое, как ты так промок? Ты что зонтом пользоваться не умеешь?
Пьеро отвечает ему, одеваясь:
— Был сильный ветер. Зонт вывернуло, и я его из рук упустил.
Хорошо, что на шортах есть шнурок в поясе. Они так велики Пьеро, что упали бы с него, если бы не этот шнурок.
Пьеро громко чихает.
Буратино протягивает ему салфетку.
— Ну вот. Уже простудился. И зонт угробил. Ну зачем ты пришел в такую непогодь? Сказал же, что будешь дома ждать.
Пьеро поднимает на него глаза и тихо говорит:
— Я боялся, что ты не вернешься.
Пауза. На улице дождь, и в глазах Пьеро дождь. Но сейчас не потому, что у него серые глаза цвета дождя, а потому что он плачет.
— Днем я искал тебя, писал тебе и звонил. Я знал, что ты был расстроен, и думал, что чем-то обидел тебя. Потом на локаторе увидел, как ты едешь через весь город, и понял, что ты на вызове и не можешь ответить.
Пьеро говорит и комкает в руке салфетку, в которую только что сморкался. На автомате Буратино забирает у него эту салфетку и выбрасывает в мусор, а ему дает другую. Он все сильнее ощущает свою вину.
— А когда я пришел домой и не нашел кота, а потом не нашел и переноску, я подумал, что ты ушел. Забрал кота и ушел. И тогда … тогда … — его голос срывается, — я … чуть не умер.
Буратино хочется завыть. Но он должен как-то защищаться, чтобы его не раздавило в лепешку этим чувством неизбывной вины. Защищается он обычно сарказмом:
— Не драматизируй. От чего бы ты умер? Люди так просто не умирают.
— Наверное, ты прав. Наверное, не умер бы, — медленно отвечает Пьеро. — Но я задыхался, почувствовал сердце в горле, и стал … как ты говоришь… рыдать и дрожать.
Буратино чувствует, что момент, когда он сам начнет рыдать и дрожать, где-то рядом.
Он замечает, что даже в сухой одежде Пьеро все равно холодно. У него посинели губы, и он покрылся гусиной кожей.
«У него же ноги мокрые», — сообразил Буратино.
Запасной обуви в офисе нет.
— Иди сюда, я тебя разотру и согрею.
Пьеро подходит, и Буратино начинает растирать его плечи, спину, руки. Он трет так сильно, словно хочет стереть всю боль этого дня.
Белая кожа становится сначала розовой, а потом горячей. Похоже, что Пьеро больше не холодно, и тогда Буратино просто обнимает его и прижимает к себе, продолжая греть своим теплом.
Вот тут он получает очки — если надо тело настроить, то это к нему. А если душу — то к Пьеро. Потому что Пьеро понимает про души, а он понимает про тела. Это у Пьеро в душе храм, а у Буратино — там часто помойка или городская свалка. Вот как сегодня.
Пьеро хочет обернуться, чтобы посмотреть на него:
— Я дурак, правда? Я не должен был так заводиться. Спасибо! Мне уже тепло.
Но Буратино не отпускает его и прижимается щекой к его щеке:
— А что было дальше?
Пьеро некоторое время молчит, а потом продолжает рассказ тихо и как-то отстраненно, будто говорит о ком-то другом, а не о себе:
— Дальше — информация для психиатра. Мне стыдно говорить тебе об этом.
Пауза. Буратино ждет.
Пьеро опускает голову:
— Я сидел в твоей куртке в шкафу, который ты построил у нас в спальне. Обнимал твою подушку и смотрел на зелёный маячок на телефоне.
Это настоящая катастрофа. Как он мог до такого довести Пьеро? Буратино потрясен. Он чувствует себя последним подонком. Психиатр нужен ему, а не Пьеро. Такой садизм по отношению к любимому человеку — это или сумасшествие, или вообще криминал.
Пьеро еще раз чихает и сморкается в салфетку. В этот раз салфетку он выбрасывает в мусор сам. Буратино дает ему следующую.
— Около семи я увидел, что ты приехал в Управление, а потом локатор больше не двигался, и я понял, что ты работаешь в офисе. Телефон ты не брал, и я решил, что пойду к тебе. Здесь недалеко, но начался сильный дождь с ветром, и я потерял зонт. Боялся, что меня на вахте не пропустят. Мне кажется, вахтер подумал, что я бездомный. Но я сказал ему, что я твой муж, и меня пропустили.
— Разумеется, меня здесь каждая собака знает. Я в этом здании двадцать лет штаны протираю.
Буратино ответил машинально. Его мозг работает в режиме автопилота. Это совсем не то, что он хотел сказать. Все его настоящие ощущения — внутри. Слов для них у Буратино нет. По крайней мере пока нет.
Но слова надо найти. Он должен как-то объяснить свое поведение и попросить прощения. Может, Пьеро это и не нужно, но это нужно самому Буратино.
— Пьер…
— Когда ты меня так называешь, — вдруг шепотом говорит Пьеро, — за этим всегда следует что-то плохое.
Его голос затихает.
— Я очень виноват перед тобой.
— Не надо, Буратино! Я все понял. Это неважно.
— Надо, — Буратино чувствует, что он должен все сказать. Ему нужно, чтобы Пьеро по-настоящему простил его.
— Я сегодня был просто не в себе. Я был не готов к такому. Вот я утром сказал, что люблю тебя за жабры подергать, а потом меня самого так дернули, что чуть жабры не вылетели. Карма.
Пьеро чуть слышно смеётся. Вид у него жалкий и нелепый: с волос капает вода, майка на два размера больше, тощие ноги торчат из чужих шорт как палки.
Буратино достает полотенце из сумки и начинает сушить его волосы.
Пока он это делает, очень нежно, стараясь не дергать, он начинает просить прощения:
— Я пришел, чтобы ты побыл со мной. А ты был занят. И еще этот красивый Фред, и свет, и люди, и музыка. А мне было херово. Ты был мне очень нужен.
— Прости меня. Я не понял, — доносится из-под полотенца.
Он произносит «прости» так искренне, с сочувствием и без всякой защиты, что Буратино снова чувствует, что внутри саднит, будто кто-то руку в грудь засунул.
— Это ты меня прости. Как ты мог понять, если я ничего не сказал? А потом меня вызвали, и я уехал. Я обиделся непонятно на что, ревновал и очень злился. Поэтому и не отвечал тебе. Хотя мог.
Он убирает полотенце. Зрелище, открывшееся его глазам, очень потешное — у Пьеро на голове воронье гнездо. Или прическа под названием «Я у мамы вместо швабры». Волосы торчат в разные стороны космами. Это надо прочесать.
Буратино вынимает из кармана расческу и держит в руках.
— Прости меня, кролик. Я не хотел, чтобы так получилось, и ты сидел в шкафу. Я люблю тебя и боюсь потерять.
Пьеро целует его в щеку.
— Давай расческу. Я расчешусь и пойдем домой! Там дождь кончился, и поздно уже.
***
Когда они приехали домой, Пьеро повел Буратино в кухню и поставил чайник греться.
— Друг мой, тебе надо поесть. Ты же с утра ничего не ел. Подумай, что ты хочешь. А я пойду переоденусь.
Буратино садится за стол, а Пьеро уходит.
Голода он не ощущает. Скорее он хочет спать.
Когда Пьеро возвращается, Буратино говорит ему:
— Я есть не хочу. А ты?
— А я бы съел что-нибудь, — отвечает Пьеро и идет к холодильнику. — Я себе сэндвич сделаю с ветчиной, сыром и салатным листом. Хочешь, я сделаю два — мне и тебе.
— Нет.
Пьеро кивает, что он понял, и кладет хлеб в тостер.
Через минуту кухня наполняется ароматом поджаренного хлеба. Нарезанные Пьеро ломтики сыра и ветчины тоже дивно пахнут. И вдруг Буратино понимает, что он очень голоден. Не просто голоден, а в глазах темно от голода.
Желудок сделал кульбит и завыл. Не заурчал, а именно завыл.
Пьеро слышит это и смеется. Потом он вынимает хлеб из тостера и делает первый сэндвич. Буратино жадно наблюдает за ним.
Готовый сэндвич Пьеро протягивает ему:
— Кушай, пожалуйста.
Выхватив сэндвич из его рук, Буратино приканчивает его за два укуса. Второй сэндвич тоже достается ему.
Пьеро закладывает в тостер новый хлеб, а Буратино отрезает себе сыра и ветчины и съедает бутерброд — ветчина на сыре или сыр на ветчине.
После этого голод отпускает, и Буратино вспоминает, что Пьеро тоже хотел есть.
Буратино встает и идет к холодильнику. Попутно включает электрическую духовку для горячих бутербродов и пиццы.
Сейчас будет экспромт для Пьеро.
Из холодильника Буратино достает два помидора, петрушку и луковицу шалот. Порубив это все на доске, он накрывает поджаренный хлеб ломтиками ветчины, а сверху выкладывает смесь из петрушки, помидор и лука. Посолив и поперчив, он натирает сыр сверху.
Бутерброды отправляются в духовку, а Буратино заваривает чай и разливает по кружкам.
Все это время Пьеро наблюдал за ним с любопытством и восхищением, как будто он только что приземлил космический зонд на поверхность Марса.
— Ну что на меня так смотришь, будто я чемпионат мира по шахматам выиграл. Я сегодня слова доброго не заслуживаю.
— Не говори так. Просто день был очень тяжелый. Так бывает.
Буратино видит, что Пьеро хочет сказать что-то еще и подбирает слова.
Ну что же, он заслужил объяснения, упреки и хуже.
Духовка прозвенела, что бутерброды готовы.
Буратино выкладывает их на тарелку и приносит на стол.
— Ешь. И что ты хотел сказать?
Пьеро смеется и берет бутерброд:
— Как ты узнал?
— Не первый день знакомы.
Пьеро кивает и откусывает от своего бутерброда.
— Как вкусно!
— Так что ты хотел сказать?
Пьеро кладет бутерброд на тарелку.
— Только не злись. Послушай!
Буратино молча смотрит на него.
— Ты ревнуешь, потому что не понимаешь, что ты значишь для меня. Я попробую рассказать тебе. Я сегодня целый день думал о нас и вспомнил, как в первый раз увидел тебя в бассейне.
— И что?
— Я забыл как дышать и чуть в воду не свалился.
Буратино недоверчиво хмыкает:
— Подумаешь, нашел олимпийца. Ну неплохо я плавал, да и только.
По брошенному на него взгляду Буратино понимает, что Пьеро с ним не согласен и даже возмущен его словами. Он положил бутерброд на тарелку и прижал руки к груди в одном из своих странных жестов:
— Олимпийца! Именно олимпийца! Но не спортсмена из олимпийской сборной, а божества с Олимпа! Ты был морской бог — Протей, Нерей, человек из Атлантиды, Аквамен! Ты помахал мне рукой, нырнул, плеснул хвостом и уплыл, а я остался сидеть, раскрыв рот, как полный дурак, пытаясь придти в себя.
— Хвостом мог плеснуть. Когда в ластах, я точно как рыба в воде, — самодовольно усмехается Буратино, кивая головой с набитым ртом.
— Нет, не рыба. Совсем не рыба! Ты летел в воде как подводный снаряд. Хотя я больше не видел тебя близко, ты стоял перед моими глазами, в пене брызг, как изваяние высеченное из камня. Но не белого надгробного мрамора, а какого-то теплого, живого, дикого камня, нагретого солнцем.
Буратино слушает и вспоминает те времена. Хорошее было время, счастливое, хотя тогда казалось, что ничего особенного не происходило.
— Я и до этого был влюблен в тебя, а после этого дня я не мог перестать думать о тебе ни на минуту. Это была точка невозврата. Я весь горел, я не спал, я представлял твои сильные руки на себе и сходил с ума. А еще, — Пьеро говорит теперь тихо, как будто стесняется, — перед соревнованиями вы сбривали волосы на всем теле, чтобы уменьшить трение в воде, и натирались кремом для скольжения. Стоило мне закрыть глаза, и я начинал видеть твое бронзовое от загара, абсолютно гладкое, рельефное тело — нереально красивое, как скульптуры античных атлетов или богов. И голубые, как вода в бассейне, глаза под шапкой из намокших золотых кудрей.
Буратино обалдел. Он вдруг увидел эту сцену глазами Пьеро — солнечный день и от этого — ярко-голубая вода, потому что дно и стенки бассейна были обложены мелким голубым кафелем. Он не помнит точно, какой это был день. Ни числа, ни даже месяца. В его жизни таких дней было без счета. Это мог быть любой из них. Неужели это правда, что он мог произвести такой фурор? Он, тот мальчишка в плавках?
— Друг мой, в тот день я понял, что пропал. Ведь я влюбился в натурала, который ответит на мое чувство — как ты это говоришь? — табуреткой в зубы. Я боялся встретиться с тобой взглядом, боялся, что ты сразу все поймешь. Поймешь, что я твой, что я молюсь на тебя, что ты можешь сделать с мной все, что захочешь, даже убить, и я буду благословлять твое имя.
Пьеро что-то достает из кармана — сложенный листок бумаги, на котором что-то напечатано — и держит в руках.
— Что это Пьеро?
— Когда я прочитал, что вы победили в Арканзасе, я был в эйфории. Я на лекции стишок про тебя написал, а сегодня я порылся в своих файлах и нашел его.
Буратино смеется — Пьеро не будет Пьеро если стишок не напишет. А потом ему становится грустно, и он чешет в затылке:
— Пьеро, столько лет прошло. Я больше не Протей и не Аквамен, а просто трахнутый в голову коп. Я не далеко уплыл по жизни.
Пьеро быстро подходит к нему и смотрит в глаза.
— Буратино, для меня ты всегда будешь и Протеем, и Нереем, и Акваменом, и человеком, приплывшим ко мне из Атлантиды, и Ханом Суло, летящим на Миллениум Фалкон.
Буратино млеет.
— Ну ладно. Читай. Аквамен ждет.
— Я назвал его «Метеор». Могу и песню написать, если понравится.
«Все. Кранты. Сейчас я растекусь здесь по полу», — думает Буратино, готовясь слушать…
Пьеро читает:
Метеор
Ты всплеск на воде, ты скольжение в свет,
Взмах руками, рывок, и тебя уже нет.
Ты резкий, ты быстрый, ты держишь курс,
Ты мой вольный стиль, мой вселенский пульс.
Ты рвёшь гладь воды, как комета во тьме,
Метеором несешься в воде как в огне.
Ты золото, бронза и брызги в воде.
Ты сердце в разлёте. Ты эхо во мне.
На экране я видел — ты летел, ты не плыл,
И табло мне кричали, что ты победил.
Как Миллениум Фалкон ты мчался вперед.
Ты первый! Ты лучший! Закончен полет!
Мой пламенный, смелый, мой звездный герой,
Без звука, без брызг ты скользил под водой.
Ты не знал, что все время я плыл за тобой,
Капитан наш — любовь, мы в команде одной.
Пьеро уже полминуты как закончил читать, а Буратино так и молчит и завороженно смотрит на него.
— Ты помнишь тот день? Когда ты приехал с соревнований и пришел ко мне в библиотеку. Я не знал, что вы вечером вернетесь. Почему-то думал, что утром на следующий день. А когда я увидел тебя, то у меня сердце запрыгало, и ноги стали ватные. Я смотрел, как ты подходишь к столу, и не мог пошевелиться. А потом мы долго целовались за книжными полками. А потом … мы всю ночь не спали у меня в комнате.
Пьеро начинает краснеть.
А Буратино ничего не замечает, потому что у него в голове все еще звучит стихотворение Пьеро.
Ты всплеск на воде, ты скольжение в свет…
Он помнит только эту начальную строчку, и что называлось Метеор.
Неужели такое бывает в реальной жизни, что кто-то кому-то пишет стихи? Кого-то любит в стихах и стихами? И еще и песни. Разве такое не происходит только в кино и исключительно в слезливых мелодрамах? Вот так и в чудеса поверишь.
Все это крутится у него в голове, и он говорит невпопад:
— Как ты со словами умеешь… Сказки рассказываешь — закачаешься. Просто Шехерезада. Тысяча и одна ночь. Неудивительно, что я с катушек съехал и стал с парнем встречаться.
Пьеро смеется:
— Друг мой! Я рассказал тебе, потому что хочу, чтобы ты понял. Для меня нет и не было никого, кроме тебя. Если ты будешь видеть что-то, что тебя раздражает, вспомни мой Метеор, и тебе сразу станет спокойно. А теперь пойдем спать! Я тебе завтра дорасскажу все, что захочешь. Поздно уже.
Все так. Надо спать. И спать ужасно хочется. Но у Буратино вдруг появляется ощущение, что он что-то упустил сегодня. Что-то важное, что ему хочется вернуть. И может быть, это даже получится.
Солнечный рэгтайм. Ведь он любит музыку Пьеро и его стихи, потому что это всё продолжение него самого. А сегодня всё это прошло мимо Буратино, потому что он не мог ничего воспринимать, а потом ушел.
— Пьеро, я знаю, что уже поздно и стрёмно, но я хочу попросить тебя.
Пьеро смотрит на него с ожиданием.
— Сыграй мне свой любимый рэгтайм. Я был не в своем уме сегодня и не слушал ничего, а потом ушел. Сыграй мне свой любимый.
Пьеро озадаченно смотрит на него:
— Буратино, час ночи. Соседи спят давно. Весь дом перебудим.
Буратино беспечно машет рукой.
— Кто спит, того в такое время бомбой не разбудишь, а кто не спит, тех мы и подавно не разбудим.
Пьеро начинает улыбаться. А ободренный его реакцией Буратино продолжает балагурить:
— А кто спит, им будет сниться, что они померли, и им ангелы в раю на арфах играют.
Теперь Пьеро смеется в голос, и его смех целебным бальзамом льется на все рваные раны, оставленные сегодняшним днём.
— Ну ладно. Скажешь мне, когда начнут по батарее стучать. Я могу не услышать, когда играю.
Буратино кивает.
Пьеро подходит к роялю, открывает крышку и ставит ноты.
— Этот называется «Фаворит». Мой самый любимый, как ты просил, хотя и не самый известный.
Пальцы на несколько секунд зависают над клавишами, а потом ритмичная, бодрая и немного кокетливая мелодия наполняет слух. Она похожа на легкий шаг человека, который воскресным утром приоделся и вышел на прогулку — «на людей посмотреть и себя показать». Настроение праздничное. В небе — ни облачка. В воздухе растворено воскресное счастье.
Почему-то Буратино начинает представляться сам Пьеро, одетый «от кутюр» и гуляющий по дорожкам Центрального Парка в Нью-Йорке. Буратино прямо видит, как он элегантно раскланивается с другими гуляющими и продолжает свою прогулку.
Пьеро был прав, когда сказал утром, что ему понравится. Буратино действительно очень нравится эта светлая музыка. Он думает, что возможно под рэгтаймы можно бегать не хуже, чем под панк рок, который он обычно включает для тренировки. Музыка — «активная». Как пружинистый, пританцовывающий шаг человека, который влюблен или, по крайней мере, очень доволен жизнью.
Последние бусины мелодии укатились, и фортепиано смолкло.
— Почему-то под этого Фаворита я представлял тебя. Одетым из модного магазина и гулящим утром в Центральном Парке, — задумчиво говорит Буратино. — Я прямо видел, как ты раскланивался с другими гуляющими. Там ведь публика фланирует взад-вперед, как в музее?
Пьеро смеется:
— Что ты, Буратино. Так наверное в девятнадцатом веке было. Но тогда меня еще не было. Там люди, в основном, бегают по дорожкам. Как ты. Многие бегают с собаками. Кто-то с детьми гуляет. Фланировать там людям некогда. Там все очень заняты. Может, туристы фланируют, но это не по утрам. Да и туристы в основном не фланируют, а с картой на телефоне рысью бегают от одного интересного места к другому, чтобы успеть все обойти.
Пьеро несколько секунд молчит, а потом говорит:
— Конечно, когда мы с Фредом играем в четыре руки, это звучит совершенно по-другому.
Буратино немножко реагирует на упоминание о красивом Фреде, но именно — немножко:
— Мне вполне хватает двух твоих рук. Мне больше не надо.
Еще помолчав, Пьеро добавляет, почти робко:
— Буратино, мы с ним много лет собирались у меня дома поиграть и кофе попить. Но я скажу ему, что теперь мне неудобно, и мы будем в университете на музфаке играть. Его не было здесь летом, поэтому ты не видел.
Буратино не очень удивлен этим новым фактом из жизни Пьеро. Он почти ожидал чего-то такого. А еще он чувствует себя узурпатором, душителем прекрасного и обидчиком маленьких беззащитных зверюшек.
Вздохнув, он говорит:
— Кто я такой, чтобы тебе что-то разрешать или запрещать? Раз у вас так принято, значит так и делайте.
Пьеро внимательно смотрит на него, стараясь прочитать реакцию.
— Не сканируй меня. Я все понял. Он не фотограф, и не парашютист, и не педофил. Он друг и не по мальчикам. Хотя, я вот тоже не по мальчикам.
Этот поворот в его мыслях вышел неожиданным даже для него самого.
Он ошарашено смотрит на Пьеро.
— Буратино, — тот начинает терпеливо объяснять, — Фред не имеет на меня романтических видов. Он не гей. Он мой педагог. Он меня дерет как сидорову козу, чтобы я занимался. Ты еще такого в мой адрес наслушаешься…
Буратино начинает продумывать, как это будет.
— Еды надо приготовить, — задумчиво говорит он. — Что он ест твой Фред?
Пьеро расцветает:
— Ты уверен? Я не хочу тебя раздражать. Мы же будем по клавишам барабанить, пассажи по двадцать раз отрабатывать. Всю голову пробьем и мозг вынесем. А ты после работы.
— Уверен, — отвечает Буратино тоном, не допускающим возражений. — Так что он ест?
— Я не знаю. Мы редко едим вместе. Не для этого собираемся. И еды у меня в доме раньше никогда не было.
— А после выступления на кампусе есть вместе собирались. Ну ладно. Тогда будем готовить, что мы едим. Будет с нами есть, что есть.
— Он пиво пьет, как ты, — вспоминает Пьеро. Он очень доволен, что вспомнил кулинарную деталь.
— Как я? — Буратино очень смешно. — А ты хоть знаешь, какое я пиво пью? Как я… Пиво — это не вода из ведра. Каждый пьет что-то своё, что он любит. Ты знаешь, что он пьет?
Пьеро беспомощно смотрит на него.
— Не знаю. Кажется, какое-то техасское…
— Шайнер Бок?
— Не знаю. Не помню. Может быть.
— Можем это купить.
Буратино протягивает руку, и Пьеро кладет свою руку в его. И так, взявшись за руки, как в детском саду, они идут в спальню.
Ни одно из дел, запланированных на сегодня, не было выполнено. Все остались в списке. До следующего выходного. В холодильнике пусто, но есть какая-то замороженная еда в морозильной камере. Придется перебиться этим.
Сегодняшний день был ужасным. Хотя, постойте, — время после полуночи! Завтра уже наступило! Ужасный вчерашний день, который так хорошо начался и так плохо закончился, уже в прошлом. А сегодняшний день будет совсем другим. И кот вернется домой.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!