Вернутся к фанфику

Часть 2. Колыбельная на ночь.

15 июля 2025, 16:50
Тяжесть неразгаданной тайны висела над замком Пендрагонов как грозовая туча, даже в самые солнечные дни, как было и сейчас. Темные, непроглядные тучи затянули небо, отказываясь пропускать любые лучи солнца. Непрерывные дожди, грязь и лужи, поникшее настроение было почти у всех людей в королевстве, особенно у Королевы, что не могла смотреть на своего ребенка, ее охватывала боль, страх, ненависть, агрессия – эмоции менялись в ней каждую секунду и ей было страшно. Когда Мира Шартс, вглядываясь в личико спящей дочери, лежащей в колыбели из черного дерева, инкрустированной аметистами, устланной черным бархатом с серебряными паутинками, был густ от аромата успокаивающих трав и… чего-то более острого, тревожного, Мира ощущала не гордость, не материнскую нежность или любовь, а леденящий страх и жгучую досаду. Эйдан Пентрагон - имя будущего Короля Тьмы, выбранное с такой гордостью, теперь было ножом в сердце, сын не был рожден, его черная магия была, Злая Королева ее чувствовала, но не могла достать, она было плотно скрыта за фиолетовыми глазками ее дочери. Ребенок, источающий во сне едва уловимые волны той самой, пугающе мощной магии, был девочкой, чье имя ни она, ни ее муж не могли подобрать, что-то застревала в горле, а язык пересыхал – им было тяжело. Но Мира не сдавалась. Сила есть. Сила – ключ. Может, Зеркало ошиблось? Может, предназначение изменилось, но не исчезло?

***

Имя стало первым полем битвы. Для «молодых» родителей. Артур, радостно качая дочь на руках, сияя отцовской любовью, предлагал: – Может ты будешь маленькой Авророй или Люмин, а может Стелла, – имена света и звезд. Мира, холодно наблюдая из тени, шипела: – Ей нужно что-то темное! Моргана, Лилит или Хекейта подходит намного больше! – имена властительниц тьмы. Напряжение росло, угрожая разорвать хрупкий мир между ними. Баба Яга, приехавшая с проверкой и охающий над силой младенческой магии девчули, махнула костлявой рукой: – Гляньте на нее! Волосы-то чернее ночи, глазенки как у ворона! Зовите Рэйвен! Рэйвен Квинн – Воронья Королева. Ирония судьбы, да и только! Компромисс, предложенный старухой, оказался горьким. «Рэйвен» – имя птицы, предвещающей перемены, часто – дурные. «Квинн» – напоминание о материнской линии, о «королевском» предназначении, которого не будет. Артур, не желая ссоры, устав от ледяного молчания Миры, согласился. Мира кивнула, видя в этом хоть каплю тени, хоть намек на испорченное пророчество. Так девочка, рожденная быть королем, стала Рэйвен Квинн.

***

Все месяцы, что Рейвен провела на свете, стали для Миры временем тихой и изматывающей войной самой с собой, войной с ребенком… со своей дочкой, что училась быстро, но не так, как того хотела сама Королева. Замок Пендрагонов, обычно наполненный светом Артура и придворным шумом, теперь хранил в своих каменных стенах тяжелую тайну. – Рэйвен… – Артур с гордостью пробовал на вкус имя, качая дочь на руках, его доброе лицо озаренное улыбкой, отражающейся в огромных, темно-фиолетовых глазах младенца, – наша маленькая загадка. Темная и прекрасная, как полночь. Мира, стоя у окна и наблюдая за этой сценой, стискивала руки до боли в суставах. Загадка? Да. Но загадка, грозившая разрушить все, не только будущее сказки Злой Королевы, но и нарушить покой и будущее длинного древа истории семейства Пентрагов. Каждый раз, глядя на дочь, она видела не ребенка, а искаженное пророчество, насмешку над ее могуществом. Эйдан должен был стать Королем. Рэйвен… что она могла сделать с этой силой? Стать Королевой? Зеркало молчало на этот счет. Злая королева, не в силах смириться с крушением пророчества о сыне-наследнике, сжимая холодные руки в бессильной ярости, проводила часы над колыбелью дочери. Попытки «исправить» начались почти сразу. Она – проводила ритуалы, пыталась снять заклятье, которое Баба Яга подтвердила сразу же. – Кто-то нарушил, переписал саму сущность твоего ребенка дура, – Баба Яга была в совем репертуаре, они не стеснялась говорить то, что думала, но в глубине душе ей было жаль свою ученицу. Темные глаза Королевы, лишенные материнской нежности, сканировали спящее личико, ища признаки ошибки, искажения, надеясь на чудо превращения. Пока ее ребенок лишь младенц, Мира, тайком пробираясь в детскую под покровом ночи, зажигая лишь кончик пальца синим пламенем, нашептывала древние формулы сдвига сущности. Она рисовала рунами круг на полу вокруг колыбели, используя пыль лунного камня и пепел сожженных перьев феникса, капала капли своей крови в ритуальную чашу. Заклинания, способные изменить пол нерожденного ребенка или юного существа, были запретными, чудовищно сложными и опасными. Магия, вырываясь из котла, густо обволакивая спящую Рэйвен, пульсируя темными и кровавыми оттенками, каждый раз натыкалась на непробиваемую стену. Сила, дремавшая в девочке, пробуждалась инстинктивно, образуя вокруг нее невидимый, но ощутимый щит из чистейшей, ледяной тьмы. Заклинания Миры гасли, как свечи на ветру, оставляя лишь запах озона и горечи поражения, а на запястье Рэйвен – крошечный, едва заметный синяк, похожий на звезду. Мира отступала, кусая губу до крови, ее глаза горели бессильной яростью и… страхом. Сила дочери была не просто сильной – она была чуждой, не поддающейся контролю, даже ей, Злой Королеве. Она не могла ее изменить. Она не могла даже понять ее до конца. – Нет, нет, нет, – шептала она, запуская тонкие щупальца диагностической магии в спящее тельце, – она должна быть им. Эйданом. Мечом во Тьме. Заклинания сменяли друг друга: «Исправление Сущностного Искажения» – ребенок лишь чихнул, через секунду ее тело окутала розовая дымка; «Пробуждение Истинного Облика» – Рэйвен проснулась и заплакала от испуга, ее черные волосики встав дыбом, искрясь фиолетовым; «Поиск Скрытого Проклятия» – магия Миры наткнулась на плотный, вязкий барьер из той самой черно-розовой энергии, отскочив, как от щита. Сама Баба Яга, не могла просто бросить лучшую ученицу, плескала в котле отвар из корней Древа Познания и слез единорога, бросая в кипящую жижу локон Рэйвен, гадала на будущее. Картины были хаотичны, пугающи: черные розы, растущие сквозь трещины в зеркале; меч, заточенный в камне, обвитый фиолетовыми лозами; толпа, кричащая то «Герой!», то «Изгой!»; и везде – густой туман неопределенности. Ни ясного злодейства, ни четкого героизма. – Судьба ее, милочка, как болото, – хрипела Яга, вытирая пот со лба. – Топь. Одно знаю: великой будет. И страданий – через край. А уж по чьей воле... – она многозначительно посмотрела на Миру. И каждая такая неудача оставляла на лице Миры все более глубокую морщину отчаяния и гнева. Стоя перед своим вечным советчиком, Мира приказала: – Покажи мне Рэйвен Квинн на троне! Покажи ее будущее как Королеву! Зеркало, обычно столь многословное, долго молчало, его поверхность мерцала, как масляная лужа, отражая лишь текучие тени. Наконец, знакомый скрипучий голос прошипел, показывая картину: девочка в пурпурных одеждах, стоящую на распутье, окруженную шипами и вороньим перьями. И голос зеркала, такой скрипучий и беспощадный, прошипел, раскатившейся эхом по кабинету: – Вижу Тень… Вижу Мощь… Видимость Меча… Но Короны? Трона? Власти над Сказками? Нет, Госпожа. Не вижу Королеву. Путь ее… иной. Сбит с пути… Искривлен… – ответ был как пощечина. Мира замерла, ощущая, как ледяная волна разочарования и гнева смывает последние надежды, – Твоя дочь – дочь Тьмы и Света. Путь ее окутан туманом лжи и чужой воли, и в этом пути королевой ей не стать. Никогда. Слова повисли в воздухе, как приговор. Мира отшатнулась, словно получив пощечину. Не наследник. Не королева. Что же тогда? Пустота и ярость затопили ее. Она не видела в дочери личности – лишь сломанную игрушку судьбы, испорченный замысел.

***

Пока Мира вела свою тайную войну, Рэйвен росла под крылом отца, расцветая как странный, но прекрасный цветок на каменистой почве. Артур Пендрагон, обнимая свою дочь, вдыхая ее младенческий запах смеси молока и чего-то диковинно-электрического (его неосознанное ощущение ее магии), был счастлив безмерно. Он не ведал о пророчестве, о мучениях Миры. Для него Рэйвен была чудом, его кровиночкой, маленькой принцессой. Он видел в своей дочке лишь свет собственной жизни. Он был нежным, терпеливым отцом. На ее третий день рождения он принес в покои верещащий, пушистый комок с умными глазками, помесь королевской овчарки и лесного волчонка. – Он будет твоим другом, Рэйвен. Самый верный. Защитит тебя. И помни: истинная сила – в защите тех, кто слабее, – объявил Артур, опуская щенка на ковер к ногам дочери. Фиолетовые глаза ребенка расширившись от восторга, с визгом бросилась обнимать теплый, пахнущий лесом комок, которому маленькая принцесса тут же дала имя: «Принц». Иронично? Вся ее жизнь была жестокой иронией. Принц стал ее тенью, ее исповедником, тем, кому она шептала свои детские секреты, пряча лицо в его густой шерсти, когда в глазах матери мелькал знакомый холод. В моменты игр между Рэйвен и ее маленьким, первым другом – Артур чувствовал, как сердце переполняется теплом. Он видел в дочери доброту, любопытство, упрямство – черты, которые он лелеял. Говоря с ней на совете, держа ее на коленях (к ужасу чопорных министров), он шептал сказки о доблести и чести, не подозревая, что семена будущего конфликта уже прорастают и главное, учил ее сражаться, учил держать в руках меч, не игрушечным, не деревянным, с которого начинают неопытные бойцы, а настоящим, пусть и маленьким, тренировочным клинком. Стоя на залитом солнцем тренировочном плацу, поправляя ее неуклюжую стойку, он говорил: – Меч – это ответственность, доченька. Как и корона. Он режет, но может и защищать. Учись чувствовать его вес, его баланс. Он – продолжение твоей воли. Рэйвен, сосредоточенно хмуря лобик, повторяла удары, чувствуя странное успокоение в ритме движений, в звоне металла. Здесь, с отцом и мечом, она не была «испорченным пророчеством» – она была просто Рэйвен, что, сжимая в руках клинок, копировала стойки отца, ее темные волосы выбивались из косичек, лицо сосредоточено, оказалась удивительно ловкой и восприимчивой ученицей. В ее движениях была врожденная грация и недетская решимость. Артур сиял от гордости: – Ты – настоящая воительница, вороненок мой! От Миры она получала уроки иного рода. Холодные, строгие сеансы управления магией, которые проходили в мрачной подземной лаборатории, пахнущей серой и сушеными пауками. Мира была строга, холодна, требовательна до жестокости, она бесприкословно требовала: – Сосредоточься! Темная энергия вокруг тебя – твоя кровь, твое право! Собери ее! Сожми! Выпусти! Магия – это воля! Ты должна управлять ею, а не она – тобой! Она учила Рэйвен базовым чарам: зажечь свечу, поднять перо, изменить цвет предмета. И каждый раз, когда Рэйвен, стискивая зубы от напряжения, выпускала волшебную энергию, она вырывалась неконтролируемым, слишком ярким и слишком темным потоком. Свеча не зажигалась – она взрывалась фейерверком черных искр; перо не поднималось – оно вонзалось в камень, как кинжал; цвет предмета сменялся не на розовый, а на глубокий, пугающий фиолетово-черный. Мира наблюдала за этим, скрывая за маской презрения леденящий ужас и… жадный интерес. Сила была чудовищна. И совершенно неподконтрольна. Рэйвен же уходила с уроков, чувствуя себя неудачницей, сжимая кулачки, чтобы сдержать подступающие слезы, ее маленькое сердце сжималось от непонимания: почему мама никогда не улыбнется, как папа? – Слабость! – шипела она, – бесполезная сентиментальность! Эти слова ранили ее ребенка глубже, чем неудача. Рэйвен училась прятать свои истинные чувства: доброту, которая заставляла ее тайком лечить сбитых пчел магией, похожей на розовый свет ее рождения; страх перед собственной силой; тоску по простому материнскому теплу, которое Мира дарить не умела или не хотела. Детство Рэйвен протекало в странном контрасте. Утро могло начинаться с жестоких, изматывающих тренировок под ледяным взглядом Миры. Мать, не терпящая слабости, особенно в носителе такой силы, учила ее контролю над магией раньше, чем ходить. После обеда, однако, мир менялся. Артур, отложив королевские указы, брал ее за руку и вел в сад или в просторный тренировочный зал. Но в глубине ее детской души уже зрело смятение. Сидя в своем любимом укромном уголке библиотеки за тяжелыми шторами, обнимая Тень, она чувствовала бурлящую внутри силу. Она видела, как от ее неконтролируемых эмоций тускнели огни или, наоборот, распускались увядшие цветы в вазе (розовый оттенок магии, к удивлению и тревоге Миры). Она видела холод в глазах матери, когда та смотрела на нее – взгляд, в котором не было той теплоты, что светилась в глазах отца. И характер Рэйвен формировался в этом контрасте, в неумолимо быстром темпе менялся, будто перед вами стоял не один человека, а два, совсем разных, не похожих на себя людей. На людях, особенно рядом с отцом или играя с Принцом в солнечных садах, она была живой, любознательной, с искоркой озорства в фиолетовых глазах. Она любила рисовать углем (ее рисунки были полны странных, красивых теней), слушать сказки няни (особенно те, где злодеи были не просто злыми) и тихо напевать себе под нос мелодии, которых никто не знал. Но была и другая Рэйвен: замкнутая, наблюдательная, остро чувствующая фальшь и напряжение, особенно исходящее от матери. Она видела разочарование в глазах Миры, когда та смотрела на нее, и это разъедало ее изнутри, как ржавчина. Она училась прятать свои истинные чувства, нося маску послушной, хоть и не слишком успешной ученицы, а свои страхи и сомнения доверяя только Принцу и страницам дневника, спрятанного под половицей.

***

Мира Шартс стояла у высокого окна в своем кабинете, откинув тяжелую портьеру, взирая на спящее королевство, утопавшее в лунной серебристой дымке. В руке у нее бокал темно-рубинового вина, почти черного в полумраке. Она отхлебнула, ощущая, как терпкая жидкость обжигает горло, но не согревает душу. На душе было пусто и тяжело. Только что она вернулась из спальни, где Артур, этот вечный источник нелепой теплоты и надежды, крепко спал, притянув к себе маленькую Рэйвен. Девочка, прильнув щекой к его груди, дышала ровно и безмятежно, а на губах Артура блуждала счастливая улыбка спящего. Вид этого мирного счастья, такого простого и такого недосягаемого для нее, вызвал в Мире не умиление, а жгучую досаду и щемящее чувство чужеродности. Поставив бокал с резким стуком на стол, она повернулась к своему главному Советнику, Исповеднику и Палачу – огромному, золоченому Зеркалу. Его поверхность, обычно отражающая мир с ледяной ясностью, сейчас была глубока и темна, как вода в колодце бездны. – Ну что? – голос Миры прозвучал хрипло, лишенный привычной власти, лишь усталость и горечь, – смотришь? Наслаждаешься зрелищем моей... неуместности? Поверхность Зеркала заколебалась, как будто от брошенного камня. Из глубины всплыло не отражение кабинета, а словно кадры старой киноленты: юная Мира, еще не Королева, а лишь честолюбивая наследница Шартс, с горящими амбицией глазами, стояла перед другим, менее величественным зеркалом в покоях своей тетки, прежней Владычицы Тьмы. Мира ловко подменяла компоненты в ритуале поддержания связи зеркала с хозяйкой, ее губы шептали слова обмана. Старая Королева слабела, ее отражение тускнело, а юная Мира росла в силе, поглощая, как вампир, магию и связь предшественницы. Зеркало знало. Оно всегда знало. – Наслаждаюсь? – голос Зеркала был знакомым скрипом, но сегодня в нем слышалось нечто новое – почти... усталая насмешка, – я лишь наблюдаю. Как наблюдал за всеми, кто владел мной. Твоя тетка плакала здесь же, когда поняла, что ее дочь предала ее ради принца Света. Твоя прабабка рыдала в истерике, узнав, что ее проклятие на спящую красавицу обратилось против ее собственного сына. История повторяется, Мира Шартс. Трагедия – наш неизменный удел. Мира вздрогнула, сжимая кулаки так, что костяшки побелели: – Не смей сравнивать меня с ними! Они были слабы! Они позволили чувствам, глупости, сломать их! – А ты сильна? – парировало Зеркало, и в его глубине замелькали другие образы: Мира, лихорадочно листающая фолианты после рождения дочери; Мира, с дрожащими руками капающая горькие эликсиры в рот младенцу Рэйвен; Мира, застывшая в немом ужасе перед ответом о судьбе дочери – «Тень», – сильна ли ты перед лицом искаженного пророчества? Перед... этим? В Зеркале возник образ спальни: Артур и Рэйвен, спящие в безмятежном объятии. – Ты бежишь сюда, к холодному стеклу, от тепла их сна. Разве это сила? – Они не понимают! – вырвалось у Миры, голос сорвался. Она отвернулась, не в силах смотреть на это изображение семейного счастья, в котором ей не было места, – Артур... он живет в мире простых сказок. Добро, зло, честь, любовь... Глупости! Мир держится на силе! На контроле! А она... Рэйвен... –  имя дочери на ее губах звучало как проклятие и признание одновременно, – она сила. Чистейшая, мощнейшая сила, которая когда-либо ступала по этой земле! Но она... она не та! Она не он! И эта... эта доброта в ней... Как щит, закрывающий истинную мощь! – Боишься, что сила без злобы – это как меч без острия? – прошипело Зеркало, – или... боишься, что ее доброта – это не щит, а зеркало? Зеркало того, что ты сама когда-то подавила? Молния гнева и боли пронзила Миру. – Молчи! Ты не знаешь, о чем говоришь! – Я знаю ВСЕ, Мира Шартс! – голос Зеркала загремел, заполняя кабинет ледяным эхом. Картинки в его глубине сменились стремительно: детство Миры – не уроки темной магии, а тайные игры с заблудившимся олененком в лесу; юность – мимолетный взгляд на молодого рыцаря Артура до того, как она увидела в нем лишь путь к власти; мгновение сомнения перед тем, как подлить яд в кубок соперницы, – я знаю каждый твой шаг, каждую мысль, каждую подавленную слезу! Ты строила свою крепость злобы на песке детских страхов и честолюбия! И теперь ты видишь в своей дочери не продолжение, а угрозу – потому что ее сила чиста. Она не сломана, как ты. Она не выбрала тьму – она РОДИЛАСЬ с ней, и это пугает тебя до глубины души! Ты боишься, что она станет не Злой Королевой, а чем-то БОЛЬШИМ. Чем-то, что тебе не подвластно. И что тогда останется тебе? Роль бабушки в сказке, где ты – всего лишь злодейка второго плана? – ЗАТКНИСЬ! – Мира дико взмахнула рукой, и черная молния ударила в Зеркало. Стекло задрожало, изображение исказилось, но не погасло. Напротив, в нем возникло ее собственное отражение – не царственное и холодное, а изможденное, с глазами, полными неутоленной ярости, страха и... непрошеных слез. Она увидела не Владычицу Тьмы, а испуганную женщину, потерявшую контроль. – Вот она, твоя истинная суть, когда спадают маски и короны, – безжалостно проскрежетало Зеркало, – не Королева. Не Властительница. Просто... мать. Забывшая, что сила может иметь множество ликов. И что самое страшное проклятие – это не черная магия в колыбели, а неспособность увидеть в своем ребенке что-то, кроме инструмента для воплощения СВОИХ амбиций. Тишина повисла вновь, тяжелая и звонкая после громогласной правды Зеркала. Мира стояла, дрожа всем телом, глядя на свое жалкое отражение. Вино в бокале казалось теперь не эликсиром забвения, а просто кислым пойлом. Боль, которую она годами заковывала в лед злобы, рвалась наружу – боль от предательства молодости, от страха перед будущим, от ужасающей любви-ненависти к дочери, которая была всем и ничем из того, что она хотела. – Что... что мне делать? – прошептала она, и в этом шепоте не было ни власти, ни величия. Только растерянность загнанного в угол зверя. Зеркало помолчало, его поверхность снова стала темной и бездонной. Когда оно заговорило, его голос звучал уже без насмешки, лишь с холодной, древней мудростью: – Ты спрашиваешь у меня? У инструмента обмана и манипуляций? Выбор всегда был твой, Мира Шартс. Продолжай бороться с судьбой дочери, как боролась со своей – и сломаешь ее, как сломала себя. Или... – в Зеркале мелькнул образ Рэйвен, неловко пытающейся удержать на ладони одновременно черную искру и розовый лепесток, ее лицо озарено концентрацией и... крошечной улыбкой, – ...или найди в себе мужество увидеть не Тень пророчества, а Рэйвен. Твою дочь. Ее силу – ее путь. Пока не поздно. Мира зажмурилась, ощущая, как слезы, наконец, прорываются и текут по щекам, оставляя горькие дорожки в безупречном макияже. Поздно? Оно смеет говорить ей о "поздно"? Она – Злая Королева! Она... Резко вытерев лицо тыльной стороной ладони, она отпила остатки вина до дна, снова обретая маску ледяного спокойствия. Страх и растерянность были спрятаны, как всегда, глубоко внутрь. Осталась лишь знакомая горечь и холодная решимость. – Мой путь – единственный путь к истинной силе, – заявила она Зеркалу, голос снова обрел металлические нотки, но в нем уже не было прежней уверенности. Была лишь отчаянная попытка убедить себя, – Рэйвен примет свое наследие. Я заставлю ее понять. Я сделаю из нее... то, чем она ДОЛЖНА быть. Не дожидаясь ответа Зеркала, которое лишь молча наблюдало, как ее отражение снова облачается в непробиваемый панцирь власти, Мира резко развернулась и вышла из кабинета. Дверь захлопнулась с глухим стуком, оставив Зеркало в одиночестве. В его глубине на мгновение отразилась фигура в пурпурном – Рэйвен, спящая с отцом, ее маленькая рука сжимала палец Артура. Затем тьма поглотила все. Зеркало знало: битва за душу Рэйвен Квинн только началась, и ее мать, загнанная в угол собственными страхами и амбициями, только что сделала первый шаг к тому, чтобы стать своим злейшим врагом... и самым страшным испытанием для своей дочери.

***

Первая встреча с «сестрой» стала ударом. Белла Уайт, истинная Белоснежка, сводная сестра Рэйвен, дочь Артура и Элизабет. Она появлялась в замке Пендрагонов редко, держась с вежливой, но непреодолимой отстраненностью. В это раз она вела за руку свою юную дочь, сияющую, как первое яблоко лета. Эпл Уайт, на несколько месяцев старше Рэйвен, была воплощением сказочного идеала: блондинистые кудрявые локоны, кожа белее снега, губы алее крови, и невинность, светящаяся в ее голубых глазах. Артур был рад видеть дочь от первого брака и внучку, обнимая их, его смех звенел под сводами зала. Мира, приняв королевскую позу на троне, лишь кивнула, ее взгляд скользнул по Белле с ледяным равнодушием, а по Эпл – с едва уловимым, но жгучим интересом и… горечью. Вот она, настоящая наследница чистоты и света. А рядом – ее Рэйвен, робко выглядывающая из-за колонны, в своем любимом фиолетовом платьице, уже слегка выгоревшем на солнце, ее темные волосы небрежно стянуты в хвост, в глазах – смесь любопытства и смущения. – Рэйвен, иди сюда, – позвал Артур. – познакомься со своей сестрой Беллой и племянницей Эпл. Рэйвен подошла, чувствуя, как под взглядом Эпл, ярким и оценивающим, ей хочется провалиться сквозь пол. – Привет, – прошептала Рэйвен. Эпл улыбнулась ослепительно, но в ее глазах промелькнуло детское высокомерие. – Привет, тетя Рэйвен! Ты такая… темненькая! Как ворона! Белла мягко одернула дочь, но зерно было брошено. Рэйвен почувствовала себя чужой, гадким утенком рядом с этим сияющим лебедем. Играть вместе им было неловко. Эпл тянуло к куклам и нарядам, Рэйвен – к книгам отца и тренировочному мечу. Наблюдая за ними из окна кабинета, Мира думала лишь об одном: «Почему эта… куколка должна блистать, а моя дочь, носительница истинной силы, прятаться в тени? Спустя время Рэйвен поняла, она чувствовала в сводной сестре что-то родное, она тянулась к ней с детским любопытством и неосознанной жаждой родства, часто натыкалась на стену. Эмма, помня нашептывания тети Эммы о коварстве Миры и видя в Рэйвен ее точную копию (внешне), не могла преодолеть предубеждение. – Привет, Рэйвен, – говорила она ровным тоном, не наклоняясь для объятий, не улыбаясь, – ты выросла. И отходила, оставляя девочку с щемящим чувством непонятной вины и отверженности. Эпл же смотрела на Рэйвен с детским любопытством, смешанным с осторожностью, внушенной бабушкой Эммой: – Ты ведь... будешь Злой Королевой? – спросила Эпл как-то прямо, через чур прямо, склоняя голову набок, подобно птичке. Рэйвен, сжимая в кармане платья крошечный розовый кристаллик, нечаянно созданный ею накануне от смущения, только покачала головой: – Я не хочу быть злой, – Эпл улыбнулась, но это была светская, учтивая улыбка принцессы, а не подруги. – Судьба – странная штука, – философски заметила будущая Белоснежка, поворачиваясь и уходя в сиянии своей безупречности, оставляя Рэйвен наедине с ее темными волосами, пурпурными одеждами и жутковатым щенком, которого Эпл явно побаивалась. Родственная кровь не стала мостиком; она лишь подчеркнула пропасть между их предназначениями. 

***

Тем временем, в своем замке, Белла Вайт билась в тисках нарастающей паники. Весть о рождении племянницы-девочки поначалу обрадовала ее. – Ну вот, – думала она, – слабая девчонка. Никакой угрозы. Но слухи, доносимые верными слугами, были иными. Говорили о странных вспышках темного света в детской, о невероятной ловкости маленькой принцессы с мечом, о ее проницательном, слишком взрослом взгляде. Эмма заказывала новые зеркала, всматриваясь в них до головной боли, пытаясь разглядеть будущее Рэйвен, но видела лишь туман и искры непонятной силы. Ее собственное заклинание обернулось бумерангом. Она хотела ослабить, а вместо этого… что она сделала? Сменила пол? Но разве это ослабило силу? Напротив, казалось, сделало ее еще более… непредсказуемой. Сидя однажды ночью у камина, лихорадочно перебирая старые свитки и письма, пытаясь понять, где ошиблась, испытывала не облегчение, а нарастающую тревогу, в поисках того самого фолианта Темной Феи, Эмма наконец-то нашла этот потертый фолиант, исписанный корявым подчерком, где было записано заклинание «Поворот Колеса Судьбы». Только сейчас женщина в ужасе заметила крошечную, ранее невидимую сноску, проступившую словно кровью: – Воля ненависти может исказить цель. Сила проклятия обратится против воли заклинателя, усиливая то, что желали ослабить, и меняя то, что желали оставит. Прочитав это, Эмма побледнела, как полотно, ее рука задрожала, роняя книгу на каменный пол. Страх сменился новой, еще более острой ненавистью. Девочка была не ошибкой. Она была монстром, созданным ее же руками. Вспоминая ту роковую ночь, свое слепое отчаяние и мысленный крик: "Не быть тебе мужчиной!", она вдруг с леденящей ясностью осознала ужасную ошибку. Ее собственная, неконтролируемая ненависть и конкретная мысль исказили заклятие, направив его энергию не на ослабление судьбы, а на смену самой формы этой судьбы! Она не сделала ребенка слабым. Она сделала его... другим. И, возможно, непредсказуемым. Сжимая в руке пустую хрустальную ампулу, где когда-то хранилась слеза Элизабет – страшная плата за это кощунство, – Эмму охватил настоящий ужас. Что она натворила? Какую силу, какую угрозу она непреднамеренно создала, пытаясь уничтожить? Глядя в окно на темнеющий лес, она шептала: – Прости, Элизабет. Прости, Артур... Что я сделала? Но раскаяние не отменяло последствий. Оно лишь добавляло еще один слой мрака к истории Рэйвен Квинн, чье рождение уже было окутано тайной, пророчеством, проклятием и чужой роковой ошибкой. Игру Судьбы продолжили, но правила оставались неясными, а ставки росли с каждым днем. – О, Сказки… что я наделала? – прошептала она, глядя в пламя, в котором ей померещились большие, фиолетовые глаза Рэйвен.

***

В замке Пендрагонов Рэйвен, убаюканная Принцом у камина после тяжелого урока магии, видела сон. Ей снился меч. Не ее маленький клинок, а настоящий, огромный, заточенный в черный камень. Вокруг него вились фиолетовые розы с шипами, похожими на кинжалы. И голос, знакомый по шепотам зеркала матери, звучал у нее в голове: – Меч во Тьме Заточенный… Твой путь… Искривлен… Но твой… Она проснулась, чувствуя странное жжение в ладони, где во сне касалась рукояти. За окном бушевала гроза, освещая вспышками молний суровое лицо каменного рыцаря на фасаде. Рэйвен прижалась к теплому боку Принца, слушая, как бьется его верное сердце, и впервые почувствовала тяжесть чего-то огромного и неотвратимого, что ждало ее впереди. Ее детство, окрашенное любовью отца, холодностью матери, силой, которую она боялась, и тенью проклятия, о котором не знала.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!