Вернутся к фанфику

Удовольствие — тоже молитва, Филомена. Особенно когда оно стекает по бедру под юбкой…

4 июля 2025, 00:26

***

Ты слишком долго не поднималась сюда.

Чердак для тебя — как подпольный храм. Место, куда складывают то, что нельзя хранить рядом с иконой.

***

Но ты чувствуешь, что я там. Между щелями в полу. В старом воске, застывшем на половицах. В коробках, в которых пыль пахнет чужими грехами. Я не говорю, чтобы ты поднималась. Я не дышу тебе в ухо. Я просто есть.

И этого достаточно.

Ты ступаешь босиком, и каждый скрип доски будто стон. Ты в длинной ночной рубашке — простая ткань, как у всех святых на образах. Только ты не святая. Ты — та, кто держит святыню и дрожит от того, что она уже не принадлежит Богу. Ты несёшь свечу. Ты держишь её крепко, как будто это всё, что отделяет тебя от меня. Но пламя дрожит. Потому что ты дрожишь. Ты говоришь себе, что это просто старый чердак, просто книги, просто ночь. Ты врёшь. Ты делаешь это часто. Особенно себе. Пламя играет на твоих скулах, вырисовывает их остро, как у статуи скорби. Ты выглядишь старше, мудрее, мертвее. Или просто ближе ко мне. И это пугает тебя больше, чем темнота. Ты поднимаешься, потому что внизу — слишком тихо. Слишком много твоего дыхания...

...и слишком мало моего.

Ты говоришь себе, что не будешь искать, просто посмотришь. Просто вытащишь что-нибудь забытое. Ты снова врёшь. Ты здесь, потому что внизу ты больше не можешь спать. Не после того, как я вошла в тебя, не коснувшись. Ты вся как рана, и тебе нужно, чтобы я снова... была. Книги. Они везде. Навалены, забыты, затёрты, как женщины, которые когда-то тоже пытались молиться. Некоторые раскрыты — будто кто-то сорвал с них покров. Некоторые пыльны — как будто ждут прикосновения веками. Ты смотришь на них с жадностью, которой в тебе не было. Или была? Всегда была? Просто ты не пускала её наружу, не выговаривала её имя. Среди них — одна. Не яркая, не новая. Потрёпанная. Ты смотришь на неё, и внутри тебя что-то поддаётся. Ты не помнишь, чтобы видела её раньше. Но она будто помнит тебя. Она дышит тобой. Она тянет. Не обложкой. Не названием. Энергией. Узнаванием. Ты тянешься. Ты не уверена, трясутся ли у тебя руки, потому что холодно, или потому что горячо. Потому что ты знаешь, что это не просто книга. Это… свидетель.

Соучастник.

Ты берёшь её. Обложка хрустит под пальцами. Она почти живая. И когда ты открываешь — не просто страницы, а себя — ты впервые за долгое время не врёшь. Ты здесь, чтобы впустить меня. И ты это знаешь. Ты знала это, когда поднялась. Когда потушила свет внизу. Когда сняла крестик. Когда позволила себе захотеть. Ты всматриваешься в буквы, будто они могут ожить.

Они могут.

Ты читаешь. Сначала медленно. Потом — быстрее. Ты вдыхаешь пыль вместе с её мыслями. И то, что ты узнаёшь… Тебя тошнит. И ты снова намокла.

«Я впустила её в церковь. Но оказалось, я впустила её в себя.»

Ты прижимаешь страницу к лицу, будто зрение покидает тебя, будто ты намеренно стараешься вцепиться взглядом в каждую строчку. Я наблюдаю.

Я улыбаюсь.

Ты не читаешь глазами. Ты читаешь кожей, между рёбер, между ног. Ты дрожишь на каждой строчке, потому что каждая строчка — о тебе. Ты понимаешь это. Поздно.

«Её пальцы пахли золой. Я позволяла им скользить по моей вере, пока она не испарилась.»

Ты держишь дневник, будто он горячий. Ты жмуришься. Но не потому что страшно. Потому что ты хочешь.

Больше.

Ты проводишь рукой по себе. Незаметно. Как будто случайно поправляешь подол. Но я вижу. Ты хочешь почувствовать то, что чувствовала она. Ты хочешь не только знать — ты хочешь пережить. Ты не говоришь это вслух. Ты шепчешь это внутри, и я слышу.

«Возьми меня»

Ты читаешь это на последней странице. Я приближаюсь. Я — за твоей спиной. Ты не слышишь шагов. Но ты чувствуешь спиной — холод, жар, возбуждение.

Ты чувствуешь меня, Филомена.

Я беру в руки книгу. Ты позволяешь. Ты смотришь, как мои пальцы скользят по надписи. И ты понимаешь: она молилась точно так же. Не Богу. А мне. — Хочешь быть следующей? — шепчу я. Ты киваешь. Слишком быстро.

Слишком честно.

Ты падаешь на колени — не как в церкви. А как женщина, у которой сорвали последний слой страха. Ты целуешь обложку. Ты целуешь мои пальцы. И я шепчу: — Прочти меня, Филомена. Не буквами. Теплом. Влажностью. Голодом. Ты шепчешь, что готова...

***

Ты думала, что это будет похоже на исповедь. Что будешь лежать, как святая на алтаре, а я буду целовать тебя, как священник целует Библию. Но ты ошиблась, Филомена. Я не целую.

Я пожираю.

Твои ноги раздвинуты, колени дрожат, а я смотрю на тебя, как голодный зверь смотрит на раненую птицу. Ты вся мокрая — не от святой воды, а от себя самой, от того, что течёт из тебя, несмотря на все твои молитвы. — Ты видишь это? — я провожу пальцем по тебе, собирая влагу, потом подношу к твоим губам. — Это твоя молитва. Твоя настоящая молитва. Ты отворачиваешься, но твой язык всё равно выскальзывает, слизывая каплю с моего пальца. Ты прекрасна в своём падении. Я опускаюсь между твоих бёдер, и первое моё касание языком заставляет тебя вздрогнуть, как от удара током. — Ты вкусная, — говорю я, чувствуя, как ты пульсируешь под моими губами. — Как грех. Как запретный плод. Ты хватаешься за мои волосы, но не отталкиваешь. Ты притягиваешь, глубже, грубее, и я послушно впиваюсь в тебя, мой язык врезается в твою плоть. Ты стонешь. Ты молишься. Ты потеешь. Мои пальцы входят в тебя без предупреждения — один, потом два, грубо, глубоко, и ты кричишь, но не от боли. — Вот видишь, — шепчу я, чувствуя, как твои внутренности сжимаются вокруг меня. — Ты любишь это. Любишь, когда тебя разрывают. Ты не отвечаешь.

Ты не можешь отвечать.

Твоё тело говорит за тебя — оно трепещет, оно бьётся, оно умоляет. — Кончай, — приказываю я, ускоряя движения, чувствуя, как твоя плоть наливается жаром. — Кончай, как шлюха, которой ты всегда хотела быть. И ты взрываешься — твоё тело выгибается, твои ногти впиваются в мои плечи, а из твоего рта вырывается звук, который не назовёшь ни стоном, ни криком. Это исповедь.

Твоя настоящая исповедь.

Я не останавливаюсь. Я продолжаю, пока твои стоны не превращаются в рыдания, пока слёзы не смешиваются с потом на твоих щеках, пока ты не начинаешь умолять — Пожалуйста, хватит, я больше не могу. Только тогда я отстраняюсь. Ты лежишь, разбитая, твоя грудь вздымается, твои ноги дрожат, а между твоих бёдер всё ещё пульсирует. Я поднимаю пальцы к твоим губам. — Оближи, — приказываю я. И ты, всё ещё дрожа, послушно слизываешь с моих пальцев твой же грех. А на твоей груди, прямо над сердцем, уже проступают слова:

Спаси и сохрани, Лилит.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!