Вернутся к фанфику

Вскрыть или вскрыться, решать тебе, милая

10 июля 2025, 09:09

***

Я просыпаюсь не из сна. Я просыпаюсь как из удара. Резко, глухо, с привкусом железа на нёбе. У меня дрожит язык, и я не чувствую ног. Это плохой знак.

Это значит — я где-то, где меня не должно быть.

***

Сначала — тишина. Но не та, что в церкви перед литургией. А та, что между ударами сердца, когда ты думаешь, что умираешь. Потом — запах. Запах гнили. Не овощной, не мусорный.

Телесный.

Как будто где-то здесь лежит что-то, что когда-то двигалось, дышало, страдало — и теперь больше не может. Я узнаю этот запах. Я чувствовала его, когда хоронили собаку у монастырских ворот. Но сейчас он сильнее.

Сырой.

Живой.

Как будто мёртвое не может умереть до конца. Я лежу на полу. Подо мной — дерево. Сухое, но с жирными пятнами. Я боюсь смотреть, чьи они. Дышать тяжело. Воздух… он липнет. Как в исповедальне после четырёхчасового поста — только хуже. Пахнет потом. Кровью. И чем-то сладким. Мятным? Нет. Ротанговым? Тоже нет. Сладким, как тело, которое облизывали слишком долго. Я открываю глаза. Потолок чёрный. Закопчённый. С прожжёнными символами. Я не понимаю, что они значат — но мне стыдно просто на них смотреть. Стыдно — значит, правильно. Я училась этому с детства. Если хочется закрыть глаза — значит, надо смотреть. Стены. Ободранные, с обрывками обоев. Тут когда-то были цветы. Теперь цветы — это плесень. Белая, серая, в виде крестов и кругов. И портрет. Какой-то лысый мужчина с вырезанными глазами. Кто-то выжег их сигаретой. Я пытаюсь встать — и меня накрывает. Не болью. Страхом. Густым, как масло. Я знаю, что я не одна. И я знаю, кто рядом.

Я чувствую её.

— Проснулась? Голос. Лилит. Он… не звучит. Он проникает. Он входит в уши, горло, под рёбра. Я чувствую, как кожа на шее становится влажной от его присутствия. Я не хочу поворачиваться. Я не хочу видеть её. Но я… я поворачиваюсь. Она сидит в кресле, словно здесь жила всегда. Ноги закинуты на подлокотник. Одна — босая, другая в ботинке. На пальцах кровь. Не её. Во рту сигарета. Без дыма. На ней — плащ. Она смотрит — как будто я её вещь. И я, чёрт возьми, верю в это. — Тебя унесло, — говорит она. — Прямо на улице. Как красиво ты падала.

Улыбается.

Медленно облизывает палец. Я вижу — ноготь грязный. Под ним что-то чёрное. Возможно, печень. Возможно, шутка. Я пытаюсь сесть. — Где я? — спрашиваю. Мой голос… слабый. Промасленный. — В храме. — Она разводит руками. — Тут раньше молились. Она встаёт. Подходит ко мне. Близко.

Слишком.

— Но теперь здесь мы. Я не знаю, кого я больше боюсь — её, или себя рядом с ней. Потому что я чувствую, как моё тело… радуется. Радуется, что она рядом. Что она смотрит на меня, что дышит на меня, что её рука касается моей щиколотки, чтобы «проверить, не сломала ли я её, когда падала». Я лгу. Я лгу Богу. Я лгу себе. Мне не больно. Мне… хорошо. Я хочу молиться. Но здесь нет Бога. Здесь его стерли с потолка. Здесь его вытравили кислотой с икон. Здесь его вытоптали сапогами, когда приносили что-то в жертву — возможно, девственность. Возможно, правду. И я чувствую — здесь Он не живёт.

Здесь живёт Она.

— У тебя кровь, — говорит Лилит. Она опускается передо мной на колени. В её глазах — игра. Как у хищника, который уже поймал, но ещё играет. Она касается моего лба. Проводит пальцем по щеке. И… облизывает. Я сжимаю кулаки. Сильно. До боли. Она улыбается. — Ты хочешь убежать? — спрашивает. Я не отвечаю. Потому что я не знаю. Я не знаю, чего я хочу больше: Вырвать себе глаза. Или вырезать себе язык, чтобы не сказать то, что уже вертится на нём: «Сними с меня всё. И не отпускай.» Лилит протягивает мне лопату. Ржавое лезвие блестит в тусклом свете, его край зазубрен, будто им уже копали — не землю, не песок, а что-то мягкое, что оставило на металле тёмные засохшие полосы. — Копай, — говорит она. Я не беру. Мои пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. — Нет, — шепчу я.

Она смеётся.

Потом разворачивается и идёт к углу комнаты, где лежит оно. Труп. Мужчина. Его лицо уже посинело, глаза вытекли, оставив после себя липкие дорожки. Рот открыт — будто он всё ещё кричит. Лилит берёт его за волосы и тащит ко мне. Тело оставляет за собой мокрый след — гниль, кровь, что-то ещё. — Посмотри, — она наклоняет голову трупа, будто хочет, чтобы он со мной познакомился. — Он был таким же, как ты. Думал, что сможет сказать «нет». Я отворачиваюсь. Запах бьёт в нос — сладковатый, тяжёлый, как испорченное мясо. Лилит бросает труп к моим ногам. — Копай. Или займёшь его место. Лопата дрожит в моих руках. Земля под ногами холодная, липкая, будто пропитанная чем-то большим, чем просто дождевой водой. — Копай, — повторяет Лилит. Ее голос стекает по моей спине, как раскаленное масло. Я втыкаю лезвие в грунт. Первый ком грязи тяжело отваливается, обнажая черных, жирных червей. Они извиваются, будто пытаясь убежать от света. — Глубже, — шепчет она. Сталь скрежещет о камень. Мои ладони горят, но я не останавливаюсь. Внезапно лопата во что-то вгрызается. Не в камень. Во что-то мягкое.

Гнилое.

Я отскакиваю, но Лилит хватает меня за запястье. — Трусишь? — ее ноготь впивается мне в пульс. — А ведь он еще теплый. Я заглядываю в яму. Глаза. Они смотрят на меня. Мутные. Влажные. Живые. Труп шевелит губами. Из разорванного горла выползает звук, похожий на мое имя. Лилит смеется. — Ну что, Филомена? Будешь закапывать... или ляжешь рядом? Ее пальцы скользят к моей шее. Я падаю.

Ее пальцы...

На моих веках...

Закрывающие.

Навсегда.

Я открываю глаза. Каменный пол холодный под моей щекой, а лопата лежит рядом, будто только что выпала из моих ослабевших пальцев. — Сон? - шепчу я, но тут же понимаю - нет. Потому что Лилит стоит надо мной, и ее смех стекает по моей спине, как горячее масло. — Милая, - говорит она, ударяя лопатой по полу, - кажется, ты опоздала с решением. Я отползаю назад, качая головой. Нет, нет, нет. Но Лилит уже поворачивается, ее каблуки цокают по бетону, пока она идет к концу коридора. К тем клеткам.

Я слышу их еще до того, как вижу.

Дыхание.

Смешки.

Лязг цепей.

— Они не ели три дня, - говорит Лилит, проводя пальцем по ржавому замку, - и, кажется, обожают девочек, которые молятся. Когда замок падает, мои легкие перестают работать. Первый — высокий, с перевёрнутым крестом на шее, который теперь качается у меня перед глазами, как маятник, отсчитывающий секунды до конца. Его пальцы впиваются в мои щёки, раздвигая челюсти так широко, что я чувствую, как сухожилия натягиваются до предела. — О, бля... Посмотрите на эту невинность, — его голос хриплый, пропитанный табаком и чем-то гнилым. Его дыхание обжигает моё лицо — тёплое, влажное, пахнущее пивом, сигаретами и чем-то кислым, как протухшее мясо. Он плюёт мне в рот, и слюна — густая, липкая — стекает по языку, застревая в горле. Второй — коренастый, с кольцом в губе, которое блестит в тусклом свете, как глаз хищника. Он уже достаёт свой член — толстый, с пульсирующими венами, с каплей влаги на головке, которая дрожит от нетерпения. — Открой ротик, сестрёнка, — шепчет он, и его голос звучит почти нежно, если бы не пальцы, которые впиваются мне в бедро, оставляя синяки. Я пытаюсь сомкнуть зубы, но третий — молчаливый, с шрамами на костяшках — бьёт меня по животу. Воздух вырывается из лёгких, и я не могу вдохнуть, не могу крикнуть, только открываю рот в беззвучном стоне. И первый входит. Глубже. Грубее. До самого горла. Я давлюсь, слёзы текут по лицу, но он только смеётся и толкается ещё сильнее, пока его яйца не бьются о мой подбородок. Его член пульсирует у меня в горле, и я чувствую, как он расширяется, как слюна пузырится в уголках рта, как мой пищевод сжимается вокруг него, пытаясь вытолкнуть, но он не даёт — он заставляет меня принять его целиком. А Лилит... Лилит смотрит. Она стоит в тени, её губы приподняты в полуулыбке, и я знаю — она хочет, чтобы я умоляла. Но я не успеваю. Второй валит меня на спину, рвёт мою рясу, и ткань рвётся с таким же звуком, как и моя плоть, когда он вгоняет в меня два пальца, растягивая, готовя. — О, гляньте... Она уже готова... Он плюёт на свою ладонь, проводит по члену, и его слюна смешивается с моей влагой — я ненавижу себя за то, что там мокро, за то, что моё тело предаёт меня. И затем — он входит. Одним движением. До матки. Я кричу, но первый тут же затыкает мой рот своим стволом, и звук превращается в хриплый стон. — Тише, детка... Мы только начали.

Они входят в меня, как входят в мясо — без предупреждения,

без жалости, только с хриплым смешком и хлюпающим звуком разрываемой плоти.

Третий становится на колени между моих ног. Его пальцы скользят по моему анусу, и я чувствую, как его плевок — тёплый, липкий — проникает внутрь. Его палец входит, и боль — острая, жгучая — заставляет моё тело дёргаться, но они держат меня, не дают убежать. Они двигаются вразнобой, специально, чтобы я не могла привыкнуть. Первый толкается в моё горло, пока его головка не бьёт в самое основание, и я чувствую, как мой желудок сжимается, пытаясь вырвать его. Второй входит до матки, каждый удар заставляет мой живот вздрагивать, и я чувствую, как его член трётся о внутренние стенки, оставляя за собой жгучую боль. Третий растягивает мой анус двумя пальцами, смеясь над моими хриплыми стонами, а затем — меняет их на свой член. — Сука, да она горит изнутри! Он входит медленно, мучительно медленно, и я чувствую, как моя плоть рвётся, как кровь смешивается с его слюной, как всё внутри меня горит. Лилит склоняется надо мной, целует мое дрожащее веко. —Нравится? - шепчет Лилит, её горячее дыхание обжигает мою мокрую щеку. — Умоляй. И они перестанут. Мои губы дрожат. Глаза залиты слезами. Где-то глубоко внутри рвётся крик, но наружу выходит только хриплый шёпот: — П-прошу... Лилит... останови их... Она наклоняется ближе, ловя каждую дрожь моего голоса. Что ты предложишь взамен? — её ноготь рисует кровавую дорожку по моей шее. Я задыхаюсь. Знаю ответ. Тот, который она ждёт. — Всё. Всё, что ты захочешь. Лилит замирает. Затем щёлкает пальцами. Парни мгновенно застывают, их члены всё ещё во мне, но больше не двигаются. — Встань, - приказывает она. Я падаю на колени, чувствуя, как их сперма вытекает из меня, смешиваясь с кровью на каменном полу. Лилит протягивает мне нож. — Убей их. Лезвие блестит в тусклом свете. Рукоять тёплая, будто только что вынута из чьей-то груди. Первый парень с перевёрнутым крестом на шее смотрит на меня расширенными зрачками. — Ш-шлюха... — хрипит он. Я вонзаю нож ему в горло. Тёплая кровь брызгает мне в лицо. Его пальцы судорожно сжимают моё запястье, но я кручу лезвие, пока не слышу хруст. — Хорошая девочка, — шепчет Лилит. Второй пытается отползти. Его член всё ещё твёрдый, покрытый моими соками. Я бросаюсь на него, перерезаю сухожилия на ногах. Он кричит, когда я сажусь ему на живот и медленно, очень медленно, ввожу нож под рёбра. —П-пожалуйста... — пузырится у него во рту. Я поворачиваю лезвие, вспарывая живот до самого лобка. Его кишки вываливаются мне на колени, тёплые и скользкие. Третий уже на полу, истекает кровью из перерезанного горла — Лилит сделала это за меня, её длинные ногти блестят алым. — Закончи, - говорит она, кидая мне под ноги топор. Лилит говорит это слово так, будто оно уже впилось мне под кожу, будто его буквы выжжены раскаленным железом где-то в глубине моего черепа. Он падает передо мной с глухим металлическим звоном, лезвие сверкает, как оскал голодного зверя. Рукоять — тёмное дерево, испещрённое зазубринами, будто до меня его уже держали десятки рук, и все они в конце концов оказались в земле. Я поднимаю его. Тяжесть. Не просто вес железа и дерева — тяжесть решения. Третий парень лежит передо мной, его глаза — два чёрных бездонных колодца, полных ужаса. Он уже не может говорить, только хрипит, и слюна стекает по его подбородку розовой пеной — его лёгкие наполнены кровью. Я заношу топор. Удар. Лезвие вгрызается в запястье не с первого раза — кость сопротивляется, хрустит, но не поддается. Второй удар — и рука отделяется с мокрым, сочным звуком, будто рвётся туго натянутая ткань. Кровь бьёт фонтаном, тёплая, почти кипящая, брызгает мне на грудь, на лицо. Она попадает в рот — солёная, с привкусом меди и чего-то ещё, чего-то живого, пульсирующего, будто я глотаю саму его душу. Вторая рука. Он дёргается, пытается отползти, но его тело уже не слушается. Топор опускается снова, и на этот раз я чувствую, как лезвие прорезает плоть, скользит по кости, застревает. Приходится дёрнуть, выкрутить, и тогда — треск, и кисть падает на пол, пальцы ещё дёргаются, сжимаются в последней судороге. Ноги. Я бью по коленям — сначала одно, потом другое. Сухожилия рвутся, хрящи крошатся, и его крик — это уже не человеческий звук, а что-то животное, первобытное, вопль существа, которое уже даже не помнит, как звали его мать. Голова. Я становлюсь над ним, топор за спиной, и на мгновение вижу в его глазах *понимание*. Он знает. Удар. Череп — твёрдый. Первый раз лезвие отскакивает, оставляя лишь кровавую трещину. Второй — кость проламывается, и топор погружается в мягкое, тёплое, живое. Мозг — он розовый, почти нежный на вид, и пахнет железом и чем-то сладковатым, как гнилые фрукты. Я дышу. Тяжело. Глубоко. Воздух наполнен запахом крови, страха, смерти. Он густой, как сироп, липнет к лёгким, и с каждым вдохом я чувствую, как он впитывается в меня, становится частью меня. Лилит подходит сзади. Её руки скользят по моим, холодные, как мёртвая плоть, но в их прикосновении есть электричество, ядовитое и сладкое. Она прижимается к моей спине, и её губы касаются моего уха, шепчут: «Теперь ты моя по-настоящему», и её голос – как шёпот самой тьмы, как обещание, которое нельзя нарушить. Её пальцы сжимают мои, она говорит: «Скажи мне, кто ты». Я вдыхаю. Запах крови. Запах смерти.

Запах власти.

«Твоя», – шепчу я. И опускаю топор. Последний удар. Последний хруст. И тишина. Только моё дыхание, тяжёлое, прерывистое, и её смех, тихий, как шелест крыльев ночной бабочки. Я вся в крови. В их крови. В своей. Но теперь я знаю, кто я.

Её.

Только её.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!