Вернутся к фанфику

2. Бьет значит любит

13 июля 2025, 20:06
      В три часа ночи Аланас скидывает Лукасу картинку.       Рыба капля.       Без эмодзи, без контекста, но с подписью «ты».       У Лукаса – «не беспокоить», он не отвечает. Аланас откладывает телефон на тумбочку и засыпает.       Утром видит, что сообщение было прочитано через пару минут после отправки. Проснулся или не спал – кто знает? Но ответа не было.       Ему не обидно, не странно, не тревожно – просто немного смешно. Отсутствие реакции Лукаса само по себе реакция. Такая же, как его «м-м» вместо «ага». Как поджатые губы вместо смеха. Как «норм» вместо «спасибо». Это просто стиль общения.       Да и что он ожидал? Что тот напишет «хахаха», «лол» или что-то в этом стиле? Лукас такое не пишет. Он вообще мало что пишет.       Утром Аланас сидел в машине у подъезда Лукаса       Кофе в подстаканнике, на пассажирском сидении – смятая толстовка, провонявшая сигаретами и накануне залитая пивом. Радио молчит. Аланас ковыряет засохший лак,       которым одна из подружек зачем-то намазала руль. Сковырнуть не получается. Щурится от солнца, которое умудряется пробираться сквозь всю эту плотную индустриальную застройку – видимо, очень хочет жить.       Кофе воняет пересушенным молоком, но Аланас упрямо отпивает, потому что альтернатив нет. Он дошел бы до кофейни, но в этом районе найти что-то более или менее приемлемое по цене и качеству было гораздо сложнее, чем получить пиздюлей от местной гопоты за сережку в ухе. Он не боялся. Просто не настолько сильно хотел нормальный кофе.       Слушает, как по капоту мягко барабанит пыльца, принесенная ветром с каких-то дохлых тополей, и думает, что, возможно, это лето окончательно его уничтожит.       Телефон в кармане греется, но вибрации нет. Лукас не написал. Но и не опаздывает – обычно выходит точно по времени, как солдат, только в кэжуале, а не в военной форме.       Лукас выходит без спешки. С гитарой в чехле, рюкзаком за спиной, с наушниками на ушах, в толстовке с капюшоном, хотя сегодня термометр на кухонном окне показывал двадцать три градуса. Гитару – на заднее сидение. Рюкзак – тоже. Туда же по-хозяйски бросил и чужую толстовку, валявшуюся на переднем сидении – она его место занимала, но не должна была.       Хлопок дверью. Уже сел. Вместо приветствия – кивок.       — И че это за херня с рыбой? — наушники Лукас спускает на шею. На Аланаса смотрит только через зеркало заднего вида, но тот уже привык – тоже с ним так переглядывается.       — Ты реально похож, — вроде бы грубость, но Аланас едва заметно улыбается – не иронично, а потому что хочет. Шутит ведь.       — Окей, теперь я понял, как ты относишься ко мне на самом деле, — и Лукас тоже шутит – по-своему, с вот этим своим каменным лицом, которое казалось еще более не выспавшимся, чем обычно.       — Ты сам проснулся? Или опять всю ночь в потолок пялился? Лукас не отвечает. Только дергает плечом и смотрит в окно, когда машина отъезжает от дома. Несколько секунд они едут молча. Аланас ловит себя на том, что, как обычно, разговаривает вхолостую – с Лукасом это нормально. Тот больше слушает, чем говорит.       Да и говорить с ним – как курить с закрытым окном. Приятно, но немного душно.              На повороте Лукас все же выдавливает из себя:       — Вообще-то, в три часа ночи я уже спал. Лег в одиннадцать и сразу отрубился – прикинь?       — Не, пиздишь. Я проверил, когда ты прочитал.       — Может, телефон сам.       — Но та рыба – это все равно ты, по фактам.       — Окей.       Аланас усмехается, бросает взгляд через плечо – убедиться, что гитара не упала. Лукас вжимается в спинку сиденья, скрещивает руки. У него привычка так делать, когда не хочет разговаривать. Или когда просто неудобно.       Он один из тех, кто может молчать полчаса, и ты не поймешь, обижен он или просто думает.       Аланасу на это на это в целом наплевать. Он умеет нести любую беседу на себе. Главное – чтобы не ныла гитара, не ныл звукарь, и чтобы кто-то рядом смеялся время от времени, хотя бы чуть-чуть.       — Тебе нормально вообще в этом капюшоне?       — Не еби мне мозг.       — Я за-бо-чусь, — по слогам, для большей доходчивости, объясняет Аланас. — Вдруг ты перегреешь череп.       —  Это защита от твоих подъебов. Хватит.       На этом и закончили.       У входа на ступеньках уже сидел Йокубас. Курил и пялился в телефон – сегодня он приехал слишком рано. Непонятно, зачем – с его опозданиями уже все смирились. Давно.       Под ногами валялись окурки – два его. Или вчерашние.       — Доброе утро, рабочий класс, — Аланас хлопнул того по плечу.       — В пизду, — Йокубас морщится. — У меня соседи с раннего утра с дрелью трахаются. Я не спал. Я страдал.       — Ну, теперь мы с тобой в одном клубе, — отзывается Лукас, проходя мимо с гитарой.       Аланас кидает взгляд на их задрипанное помещение – по-прежнему облезлая дверь, по-прежнему запах пыли и старого металла. Как ни странно, но все это уже кажется уютным. Тело запоминает такие вещи. Как и то, где какие кнопки на пульте, какой розетке не доверять, какой усилок ведет себя, как подмоченный псих.       Они заходят внутрь.       Тяжелый воздух – будто с прошлого раза никто не открывал окно. Кто-то из жильцов этажом выше ругается – крики слышны даже через слои шумоизоляции.       Йокубас прикручивает свое железо. Лукас проверяет педалборд и возится с кабелями.       Аланас растягивается так, будто попал в спортзал.       Болтают о чем-то. Пишут Эмилии – она проспала. Йокубас открыл пиво, не желая ждать вечера.       — Сначала прогон или поковыряем что-то? — спросил он.       — Давайте пока погреемся. Без давления, — отвечает Аланас. — Я еще не до конца проснулся.       — А когда ты вообще просыпаешься?       — Когда ложусь, — парирует тот и хлопает по струнам.       Все началось без плана. Чуть размазанный ритм. Лукас в своей манере – чуть в стороне, но ровно. Бочка глухо отбивает метр, как старая собака, которой больше никакого дела нет, кроме как охранять забор. Они играют без особой цели: больше для мускулов, чем для ушей. Несколько аккордов, переход, попытки Лукаса абстрактное напевание того же мотива – но без толку.       Проходит минут пятнадцать. В голове легкий туман – слишком мало сна, слишком много старого воздуха.       И вот – сбой.       Не скандальный, не пафосный и не страшный, даже не сразу заметный. Просто в какой-то момент Лукас начинает играть одну из своих партий неправильно. Он сам этого вроде бы не замечает. Аланас замирает, поднимает взгляд       — Стоп. Подожди. — Он жестикулирует – быстро, резко, как обычно. — Ты че сейчас сыграл?       Лукас моргает.       — То же самое, что и всегда.       — Не-а. Это не тот переход, — Аланас поднимается с табурета. — Там же с седьмой, не с пятой. Ты всегда так играл.       Лукас смотрит на гриф. Потом на Аланаса. Потом на гриф.       – Я всегда играл с пятой.       — Не, бро, херня, — Йокубас тоже встревает. — С седьмой. Ты всегда делаешь этот переход. И уже кидал этот кусок в чат.       — Чего? — Лукас смотрит на них, не раздраженно, не агрессивно, но… сбито. — Я не скидывал. Я вообще это играю впервые.       — В смысле? — Аланас хмурится, — ты присылал этот кусок на днях. У тебя еще чайник на фоне свистел.       — Это не я, — спокойно, уверенно.       — Лукас, — Йокубас говорит тише. — Тебе все тогда написали, что кусок крутой и надо его запомнить.       — Первый раз слышу.       Наступает странная пауза. Из тех, которые не относятся к категории «гробовая тишина», но внутри у всех будто становится тише. Каждый ждет, что кто-то сейчас скажет «блин, я шучу» или хотя бы хмыкнет.       Лукас не хмыкает.       Он смотрит на всех, как будто они прикалываются. А они – будто он сошел с ума.       — Наверное, тебе приснилось, — спокойно отчеканил Лукас.       — Не мне. Нам, — Аланас не знает, то ли смеяться, то ли… что вообще. И к чему.       — Ты уверен, что с тобой все в порядке? — бросает Йокубас, но без яда, без наезда. Просто… странно.       — А вы? — Лукас кидает в ответ, с тем же интонационным вакуумом. Ни злобы, ни обиды. Просто вопрос.       Они переглядываются. Никто не знает, что сказать. Все, как на спектакле, где забыли слова.       Пауза затягивается. Йокубас потирает лицо. Аланас вглядывается в гриф, будто ищет ответ в ладах. Лукас стоит, чуть наклонившись вперед, и слегка дышит, как человек, только проснувшийся и не совсем уверенный в том, где он.       Каждому из них в этот момент мир показался чуть более разболтанным, чем был на самом деле. Будто шестеренки вдруг начали вращаться в разные стороны.       Эмилия пришла чуть позже – всклоченная, с рюкзаком и в огромной кофте. Без «привет», просто: «вы уже начали?»       Они поковыряли несколько песен. Не напряжно. Просто разыгрывались. Никто не возвращался к странному моменту. Слишком странный. Лучше оставить в тени.       Разошлись под вечер. Лукас остался убирать кабели, но по итогу еще несколько часов заваливал общий чат новыми наработками разного уровня паршивости.       Ему никто не отвечал.       В следующие дни все слегка изменилось. Аланас стал чуть реже писать Лукасу. Лукас же – чуть чаще. Они не обсуждали это, оно… просто происходило. Все вроде бы нормально, по-прежнему. Но как будто пальцы дрожат чуть заметнее, когда держишь гитару.       А потом – концерт.       Воздух прогрелся, и лето наконец-то стало теплым. Воздух теперь пахнет потом, пивом и амбивалентностью. Лукас и Аланас с раннего вечера зависали где-то на веранде, во внутреннем дворе хипстерского бара, который все ненавидят, но все равно сюда приходят – потому что сцена большая, потому что свет нормальный, потому что здесь кто-то из знакомых когда-то давным-давно разбил гитару об усилитель. История стала легендой, но усилитель все еще жив.       Когда выступление начинается, на бэкстейдже и внутри бара – толпа своих. Кто-то накурен, кто-то жадно поглощает картошку фри из большого пакета, кто-то на коленке чинит джек, будто собирает бомбу.       Аланас тут – в своей тарелке. Он быстро, как будто по по тайному маршруту, перемещается между группками людей – то хлопает кого-то по плечу, то смеется, то берется за чью-то чужую гитару и выдает пару неуместных аккордов. Все на это ведутся. Он будто лампа в темной кухне – не слепит, но вокруг него тепло.       Лукас сперва держится. Смеется негромко, кивает, стоит чуть поодаль. Наблюдает за Аланасом. Но с каждым новым пластиковым стаканом его центры тяжести смещаются. Он начинает виснуть – на шее, на локте, на голосе Аланаса. Все чаще тянется к нему, то приобняв, то уткнувшись лбом в плечо, то просто зависая рядом, не говоря ни слова. На это никто не обращает внимания – Лукасу вообще незаметным стать настолько же просто, как и все взгляды на себе собрать – пришлось научиться стоять по обе стороны камеры.       Он снимал какие-то короткие куски видео на телефон, когда их друзья вышли на сцену. Увлеченно. Даже очередной стакан пива отдал кому-то едва знакомому, кто стоял рядом с ним.       — Эй, бро – может, поживешь уже в моменте? — говорит Аланас, выныривая из какой-то очередной истории. Усмехается, пытается перевести все в шутку. — Без камеры, без тиктока, без блядской документалки, которую ты все равно не смонтируешь. Ну?       Лукас смотрит на него. Чуть мутным, но внимательным взглядом. Потом прячет телефон.       И правда. Прячет.       Но не уходит.       Просто стоит рядом – тише.       Аланас чувствует, как его плечи слегка напрягаются. Не от Лукаса как такового – от его зависания, его нежелания раствориться, как все. Слишком тесно. Аланасу все больше приходится «выправляться» - оставаться веселым, оставаться легким, держать ритм тусовки и при этом аккуратно держать Лукаса подальше самоуничтожения.       И он почти справляется. Почти.       До того момента, пока Лукас не отлипает – уходит к бару. К девушке.       Она – рыжеватая и шумная, в кругу своих подруг. Смеется громко.       Лукас подкатывает к ней с фразой, которую Аланас не слышит, но видит, как тот встает к ней слишком близко, как склоняет голову, как улыбается – вот той своей улыбкой, которую Аланас всегда считывал, как фальшивую. Или не всегда. Но теперь – точно.       Он не подходит, хотя мог бы поймать кого-то из ее подруг. Просто наблюдает. Замирает. С улицы слышно музыку, кто-то орет на фоне, кто-то здоровается. Но он не двигается.       Пока она не улыбается Лукасу в ответ – вежливо, холодно.       Он по ее губам читает:       — Не мой тип.       Она разворачивается.       Вот и все. Без крика, без конфликта. Просто – не светит.       И Аланас чувствует, как в груди становится легче. И сразу же – тяжелее.       Потому что Лукас стоит, не двигаясь. Потому что он потратил на эту попытку все свое хмельное обаяние. Потому что он снова, как тогда, на репетиции, не понимает, что только что произошло.       И снова не хмыкает.       Аланас подходит к нему, не спешит.       — Пошли, — говорит он.       — Куда?       — Просто… пойдем.       И Лукас не спрашивает ничего больше. Просто идет. В момент.       Дома у Аланаса они пили. Уже не смешно. Уже много. Сначала Аланас сказал, что курить можно только в окно, но позже – сам же из-за стола не вставал и сигареты – одну за другой – метал, пепел стряхивая прямо в пустую бутылку – и бычки в нее же скидывал.       Пахло табаком, пивом и усталостью, которая не от тела – от всего.       — Она, кстати, ничего была, — лениво бросил Аланас. — Та, в баре. Ты хорошо начал. Даже удивительно, учитывая, как ты обычно… ну, в смысле, твоя подача.       Лукас чуть скосил на него взгляд.       — Ты про кого?       — Да про ту, которая такая… рыжеватая. К которой ты подходил. Ну, перед тем, как она тебя отшила. Че она тогда сказала?       Лукас моргнул. Медленно, как будто фокус сбился.       — Это сейчас что было?       — Да ничего, — пожал плечами Аланас. — Просто. Базара нет – попытка была неплохая. Почти сработало.       — Ты, типа, прикалываешься?       — Просто наблюдение, бро, — Аланас говорил спокойно, отхлебнул пиво. — Без злобы. Просто подъеб – или только тебе можно?       Лукас замер на секунду, а потом резко поднялся из-за стола.       — Тебе вообще, блядь, какое дело?       — Да никакого, — мягко. — Просто ты как будто стараешься кому-то что-то доказать. А я сижу, смотрю – и думаю: интересно, кому? Юрате? Да ей похер. Давно.       — Ты что за херню несешь? Что ты хочешь? Нахрена ты лезешь? — Лукас почти зубами проскрипел – его замешательство выражалось странным образом. Он слишком много думал, и эти мысли будто бегущей строчкой в его глазах отражались – и Аланас не осмеливался их перебить. — … или ты все это время… блядь, ревнуешь, что ли?       Аланас не двигается. Глаза – ровно на Лукасе. Ни дерга, ни взрыва.       — Я не ревную.       — А хуй там! — Лукас размахивает рукой, взрывается. — Все время ко мне лезешь с этими своими «в моменте», с шутками, с подколами, блядь. А сам сидишь – только смотришь. Типа не в игре, но всегда рядом.       — Успокойся.       — Да это невозможно просто! Ну какого хрена – я вообще не понимаю, что у тебя в голове! Ты, блядь, все время делаешь вид, что тебе насрать, но при этом вечно несешь эту херню.       Аланас мягко вздыхает. Поднимается. Не быстро – спокойно.       — Выдыхай.       — Чего?       — Просто… выдохни, Лукас.       Тот выдыхает.       На мгновение – как будто правда отпускает.       — Теперь бей. Смело.       Первый удар – несмелый. Почти неловкий. Щека Аланаса дергается в сторону, но он остается стоять. Не шевелится.       Второй – в грудь. Глухо.       Третий – в плечо. Чуть злее.       Лукас уже не может остановиться.       Аланас ловит его руки, когда удары становятся слишком резкими. Сжимает запястья – не больно, но твердо. Без угрозы – только контроль.       — Все, хватит, — звучит, когда Лукас продолжает не руками быть, но пытается толкаться – всем телом, головой в грудь, словно баран упрямый – в ворота.       Он дрожит. В плечах, в пальцах. Накатывает что-то – не злость, не бешенство, но что-то совершенно другое. Ближе. Грязнее. Замирает – вот так с головой, уткнувшейся в его грудь.       — Если хотел поцеловать, то мог бы просто сказать.       — Не начинай, — у Лукаса голос сбитый, напряженный.       — А если хочу продолжить?       Пауза. Очень долгая. Густая.       Лукас дышит тяжело, неровно, воздух будто не вмещается в легкие, будто в груди застряла волна, которая никак не может схлынуть. Его лоб прижат к футболке Аланаса, ткань которой уже влажная от пота – или от дыхания, кто теперь различит. Он не шевелится, но и не отпускает. Аланас ощущает каждую волну дрожи, напряжение – в запястьях, которые он все еще держит, в груди, что колышется в каком-то странном ритме – сбитом. И в этом ритме – не злость. Тяга несформулированная, но пугающе честная.       Аланас смотрит вниз, на него. И в нем нет злорадства. Ни малейшего. Он бы никогда не признался, насколько сильно хотел, чтобы Лукас наконец сорвался. Хоть как-нибудь. Хоть через кулаки, хоть через этот бессмысленный упрямый напор. Потому что иначе до него было не достучаться.       Он разжимает пальцы. Медленно, как будто отпускает что-то большее, чем просто руки.       Лукас не отходит. Свободные руки, вместо того, чтобы опуститься и выпрямиться «по швам» - на чужие бока укладываются, пальцами ткань сжимают так, будто сейчас потянут и разорвут. Выпрямляется, но очень близко – настолько, что между ними почти нет воздуха. Лица на расстоянии дыхания и разницы в росте. Аланас чувствует, как Лукас смотрит ему прямо в рот, и сам делает усилие – не опустить взгляд, не сделать глупость. Но импульсы уже соскальзывают с тормозов, и в них обоих – пустота, которую давно следовало бы заполнить чем-то.       Их губы не встречаются. Не сразу. Все это похоже скорее на сползание – Лукас будто тянется, но не знает, зачем, Аланас будто ловит это движение и отвечает, но без напора. Только позволение.              Их лбы почти сталкиваются. Губы – вскользь, на секунду. Не как поцелуй. Как проверка.             Но Лукас уже тянется дальше, ближе, и это не про поцелуй вовсе. Футболку Аланаса в кулаке сжимает, лезет под нее руками, будто больше не может терпеть одежду. И Аланас – сам не замечая – помогает: снимает ее через голову, не спеша, с какой-то странной нежностью, будто делает это не для условного врага, который только что бил его, а для того, кто давно хотел, чтобы он разделся.       Тишина стоит странная. На фоне – жужжит холодильник. За окном – шум редких машин. Но здесь, в кухне, будто замкнутая капсула – только кожа, дыхание, тепло. Аланас кладет ладонь на затылок Лукаса, притягивает ближе. Тот зажимается в нем всем телом, руки у него будто безвольные сперва – но потом в бедра вцепляются, тянутся к ремню, и этот момент – почти шок: не от того, что происходит, а от того, что они оба позволяют.       Они касаются друг друга почти одновременно – через ткань, через молнию брюк и резинку спортивных штанов, как будто на ощупь восстанавливая границы. Как будто исследуют не что-то, что исследовать не стоит, а что-то давно назревшее.       Аланас гладит его бедро, проводит пальцами по животу, но все резко как-то, не бережно совсем. Это не ярость. Не похоть. Это – как будто… компенсация за месяцы невысказанного. За все, что нельзя было назвать. Компенсация за эту неполноценную драку. Аланас мог бы двинуть Лукасу в ответ, чтобы тот успокоился – но побоялся, что сделает слишком больно. Их движения не идеальны, не отточены, но в них – правда. Живая, горячая, напряженная правда.              Дрочить себе всегда проще, чем кому-то. И дело не в «не понравится», «а вдруг не кончит», а в том, что будет дальше. После того, как чужая рука окажется в твоих штанах, а ты не попытаешься воспротивиться. Или твоя собственная – на чужом запястье, задавая темп, жесткость, направление. Потом – на его члене. Что будет дальше? Что вообще может быть?       Лукас доводит его до конца раньше. Единственный стон среди приступов тяжелого дыхания – глухой, сдавленный и смущенный. Лукасу нравится, как хаотично вздымается грудь его друга. Как он на колени готов опуститься, и уже подается, лишь бы только взгляд не отводить и не смотреть в упор – но Лукас за плечо его цепляет, тормозит и сквозь зубы цедит, будто понял, Что Аланас Собирается Сделать:       — Нет. Только руки.       Аланас ничего не отвечает – ни словом, ни взглядом. Он просто стоит. Дышит тяжело.       Чуть более рассеянный, рукой сжатой по его члену водит, пока тот горячо и тяжело лбом в его ключицу тычется, как крепко, до белеющих костяшек, пальцы его запястье сжимают. Движения – неровные. Грубые, но без злобы – только остатки напряжения, которое искривляло обоих, как излом в позвоночнике – до этой минуты.       Они не говорят. Не смотрят. Не прикасаются – кроме того, что уже неизбежно. Только руки – и в этом есть что-то принципиальное. Как будто Лукас отчерчивает границу – последнюю, которую пока не готов пересекать. И Аланас слушается. Молча. Почти с уважением. Как человек, который знает, что самое важное – не взять, а дождаться.       Тишина вокруг становится толще. Даже холодильник вдруг замирает. Мир на долю секунды вырубается – остается только Лукас, стоящий вплотную, с напряженной спиной, с горлом, по которому скачет сухой глоток. Он вздрагивает, только один раз – будто резко вдохнул и не смог выдохнуть. А потом – второй. И третий. И все, что дальше – только движение в его теле, чуть заметная судорога в пояснице и разом ослабевшие руки, которыми до этого он запястье Аланаса сдавливал.       Он не говорит ничего. Только резко вдыхает – и этим вдохом завершает все. Его лоб падает на плечо Аланаса – не как жест привязанности, а как бессилье. Как признание. Как благодарность, которую не проговорить.       Они стоят так, пока пульс не выравнивается. Никто не обнимает. Никто не оправдывается. Это все еще поле боя, только драться больше нечем. И незачем.       — Абсолютные придурки, — Лукасу трудно дается это признание, потому что все еще зол и шокирован, но думает, что сейчас лучше со словами, чем без них.       — Ага, — отвечает Аланас. Полные.       И тишина возвращается. На этот раз – уже спокойная.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!