Вернутся к фанфику
3. Свидание
2 августа 2025, 22:43 Асфальт за окном переливался, как старая пленка: по нему не шли – он сам по себе тек, перенося людей из одного пункта назначения в другой. День давно уполз за крышу, но вечер все еще не наступал как положено – он замирал в подвешенном состоянии, как окно, которое заело на полпути. Словно воздух сам не знал, какой он должен быть – теплый или промозглый, липкий или сухой, ближе к июлю или к концу ноября.
Непонятно, что там с погодой – будто город вообще забыл, что она у него есть.
Аланас лежал на полу. Не от тоски, не от боли, а от того, что диван был слишком мягким, а кресло – слишком умным. Пол был ровным. Холодным. Без претензии на удобство и комфорт – это было в самый раз.
Телефон валялся рядом, экран вниз. На телевизоре YouTube показывал подборку из клипов, треков без видеоряда и лайвов, которые Аланас любил. То что-то злое, то тягучее. То до абсурда грустное – настолько, что он готов был расплакаться.
Песни шли в таком порядке:
— Arcade Fire – Year of the Snake . Она заиграла первой, когда Аланас еще не успел лечь. Просто включил шаффл – и несколько минут стоял и залипал на экран: одновременно психоделичные и безобразно будничные кадры вгоняли в тоску, но у песни была теплая тональность – и он не расклеился. Лег под конец, уставился в потолок.
— Pierce the Beil – Kiss Me Now. Безобразно романтичный видеоряд с ледяной скульптурой двух возлюбленных, которую со всех сторон окружили тепловые лампы. Аланас любил эту группу, когда был подростком, и теперь время от времени возвращался к их песням, когда хотел, чтобы все было «как прежде».
— Black Midi – bmbmbm. Трек дерганный, особенно в лайв версии, которая попалась в подборке. Споукен ворд и монотонный ритм вкупе с порой истеричным повышением голоса от вокалиста внушали тревогу целых пять минут и тридцать шесть секунд. Если бы слушал музыку громче – скорее всего, именно на этом треке соседи начали бы стучаться в дверь и просить выключить музыку.
— Just Mustard – I Am You. Уже не так тревожно, но мрак обволакивал. Именно на этой песне он встал и притащил пепельницу. Не смотрел на выступающую в студии группу в то плавном, то мерцающем синем освещении, которое в самый нужный момент становится красным. Лежал с закрытыми глазами.
— The Murder Capital – Ethel. Аланас видел этот клип много раз, но не мог считать его сюжет. Он совершенно не стыковался в его голове с текстом, но сцена с домработницей, которая начала танцевать перед семьей, пока те расслаблялись в гостиной отчего-то привлекала его внимание каждый раз. Сейчас он смотрел ее, приподнявшись на локтях. Глаза высохли настолько, что потом не хотели закрываться.
— King Krule – Molten Jets – Live On The Moon. Аланас не заметил, как полчаса слушал студийный лайв, на котором музыканты в костюмах космонавта и сотрудников NASA выступали в декорациях лунной поверхности с серыми булыжниками и с Землей на фоне.
— Radiohead – Exit Music (For a Film). Все видео начиналось с того, что Тому Йорку даже не давали свет – только микрофон, чернота и дыхание. Аланас знал, что его размажет, но все равно не переключил. Он лежал с закрытыми глазами, вцепившись пальцами в край футболки, будто это могло защитить от воспоминаний. К середине трека он перестал понимать, где песня, а где воздух в комнате.
— Doves – Ambition. Она звучала как-то совсем не уместно. Тягучая, как мед. Только вместо сладости на губах оставлял осыпавшийся пепел. Растянутый голос звучал так, будто его записывали через вату. Песня текла – не вела за собой, но плавно тянулась рядом, как человек, который тоже не знает, куда идти. Без кульминации, без запроса на внимание – только светлый холод. Дыхание на стекле.
Даже абсолютно случайный плейлист не дал однозначного настроения на этот вечер.
Собранный из углов и крыльев – то шептал, то кричал, звенел в голове до металлического привкуса. Ни одна песня не подходила, и каждая спорила с другой, как голоса внутри, которые никак не могут договориться о том, как будет чувствовать себя человек, который их слушает.
И, может быть, это было даже чуточку более честным, чем если бы все звучало гармонично. Потому что внутри так.
Пахло табаком, чуть подсохшей краской на подоконнике и остатками вчерашнего сидра, который, если честно, уже прокис, но выбрасывать его было как-то унизительно – словно признать поражение.
Все было по-честному скучно.
Скука не та, в которой «ничего не происходит». Заперлась мерзкая где-то внутри и объедает стенки - и ощущается это так, будто весь день убирался, но чище от этого не стало.
Иногда он представлял, как до него в этой квартире жил кто-то другой.
Кто-то, кто тоже курил на кухне, но стремался оставлять пепельницу на подоконнике.
Или семья, с покрывалом, натянутым на диван до пола, и лампочкой «теплый свет», купленной в DEPO. Может, тоже какой-то музыкант. Совсем молодой, с амбициями, идеальным слухом и мамой, которая время от времени привозила что-то типа картофельного пюре и котлет в контейнерах, домашнее печенье. А потом все ушло, исчезло… и остался только скрип половиц. Вечно поломанный звонок у входной двери.
Он представлял, как мальчик в серой футболке и носках с дыркой на большом пальце сидит с гитарой у стены, гоняет одни и те же четыре аккорда, курит прямо в открытое окно, пока его мать в соседней комнате рассказывает кому-то, что еще чуть-чуть, и у ее сына «все пойдет, как надо». А потом ничего не пошло. Мальчик уехал. Или остался, но уже в другом теле. Может быть, у него теперь голос хрипит от ночной работы в супермаркете. А может – он пишет песни, но никогда их не играет, и просто складывает в стол. Может быть, у него сейчас дети, жена и кошка, которая гадит мимо лотка. Живет, наверное, где-то в Висоряйе, мать – уже мертва. И здесь от них ничего не осталось.
Может быть, там была девушка – та, что вечно сушит волосы в прихожей, звонко смеется в трубку, отчего-то всегда ходит по кухне в кроссовках. От нее остались только два следа от подошв на линолеуме.
А может – пара. Со сломанным телевизором, криками по пятницам и сексом по воскресеньям. Время от времени она плакала в ванной, а он чесал затылок и молчал, и когда они съехали – в стене осталась только вмятина от ключей, брошенных с размаху.
Жильцы уходят, умирают. А след остается – в виде сломанной дверной ручки или жирного пятна на выключателе. И самое странное, что никто не знает, когда именно этот след перестает быть чужим, и вместо этого – становится частью тебя.
Аланас ловил себя на том, что уже не удивляется, когда открывает шкаф и чувствует, как чистые вещи пахнут не им. Что ловит взгляд в зеркале и не узнает свою собственную позу. Что под ванной стоит чья-то стопка стаканов для рассады, и он понятия не имеет, почему не выкинул их до сих пор.
Он и сам сейчас себе кажется всего лишь следом.
Не живет, не исчезает – просто становится частью этой квартиры, занимает в ней место.
Непонятно, зачем.
Разглядывает потолок – он не просто белый, а с потеками, с облезшими полосками клея от бывших гирлянд, с маленькой трещиной, которая начиналась почти под лампой и катилась в сторону стены, как тайный маршрут для бегства реальности.
— Когда-нибудь она дорастет до окна, — подумал он, — и все вывалится наружу.
Ему не хотелось думать. Но мыслей все равно было много.
Не про важное – про соринки, звуки, про «что бы съесть, если не хочется есть».
Поднял руку, посмотрел на ногти. Один был криво обломан. Аланас не помнил, как это сделал. Может быть, давно. Или только что. Все это время в соседней комнате тихо урчал холодильник, как будто в нем что-то стонало сквозь пластик и металл.
Последние дни были немного похожи на поломанный ритм – вроде и шевелятся, но в абсолютно рандомные моменты укладываются навзничь и лежат с закрытыми глазами. Он ездил на репетиции, залипал в рилсы и тиктоки, как будто глушил более важные мысли мемами с котами и гитарными туториалами низкого качества. Прокручивал в голове воспоминания, будто старые записи, которые никогда не снимал. Сидел с друзьями на ступеньках у студии, обсуждали как будто музыку, погоду, политику, смысл жизни – а на самом деле просто приклеивались друг к другу так сильно, чтобы не распасться. Было ощущение, что мир чуть-чуть размазало. Как будто фокус сбился.
В этот момент раздался звук уведомления.
Четкий. Родной. Прямо тот самый – короткий, сухой, с легким вибро-послевкусием.
Аланас не сдвинулся. Посчитал до трех.
Перевернулся на бок, взял телефон, разблокировал.
Ничего.
На экране блокировки – пусто. Ни новых сообщений, ни пропущенных. Чисто.
Он поднял бровь. Провел пальцем вниз – обновил.
Проверил настройки. Проверил «архив» и даже «запросы». Везде пусто.
— Окей, — сказал он сам себе. — Это глюк.
Он сел, накинул на плечи худи, потер шею. Потом снова лег – уже спиной к телефону.
Звук был слишком реальным, и оставил в разуме какое-то подобие наваждения. Не галлюцинация, не эхо… как будто кто-то прислал что-то в другую версию этого вечера.
Такой бред. Странный.
Фоном в голове щелкнуло: «может быть, Лукас?» – в первую очередь от того, что у него сейчас все относилось к категории «может быть, Лукас».
Не спится ночью – может быть, Лукас думает о нем.
Стук в дверь – может быть, Лукас пришел.
Точно не курьер, который должен был привезти пиццу еще полтора часа назад.
Плеск воды в трубах – может быть, Лукас смывает мыльную пену с запястий.
Запах дезодоранта в троллейбусе утром – может быть, Лукас где-то рядом.
Тот парень, похожий спиной. Голос в толпе, гудок машины, мимолетное касание локтем в проходе – здесь каждое «может быть» вызывало резкий скачок пульса, а потом, когда не он – падение. И сейчас было такое же.
Порой вообще казалось, что весь город – это одна гигантская модель Лукаса. Со всеми этими отражениями, видениями, голосами, одеждой. Мальчики с такими же ушами. Девочки с такими же стрижками. Жесты, позы, движения губ, монотонный голос. Но ни один ему не принадлежит – от этого тошнит. Как будто внутренняя чуйка просто взяла и перестала даже пытаться словить баланс.
Лукас в последнее время писал мало – даже меньше, чем обычно. Их общение в последние несколько недель превратилось в посредственное перекидывание временами и местами, типа: «сегодня в семь иду на репу, ты будешь?», или «у меня есть свободное время завтра в пять, могу показать новые демки, приезжай ко мне». Аланас был. Лукас приезжал. Чаще они даже обходились без Йокубаса и Эмилии, но в этом не было ничего такого, по крайней мере, со стороны Лукаса – он обычный, без подстав и глюков в реальности. Между ними снова ничего не было – кроме сотрудничества и дружеских подколов, но каждый раз, когда они расходились и хлопали друг друга по плечу на прощанье – в Аланасе включалась сирена. Не громкая, не мигалка – а что-то типа совсем древней и нераскопанной штуки, которая дергала за нить позвоночника.
Еще один звук уведомления. Аланас поднимает телефон сразу же, и экран еще не успевает потухнуть. В мессенджере – тот самый «может быть, Лукас», только без приставки «может быть». Голосовое сообщение длительностью 00:31, и Аланас только носом шмыгнуть успевает за то время, которое уходит на его прогрузку.
Слышит:
«Э-э-э… я проспал весь день… и че-то, блин, не знаю… крыша едет вообще. Не хочешь… не знаю, просто повисим вместе сегодня?»
Голос сонный – зевает, скребется, будто Лукас до сих пор лежит, уткнувшись в подушку, и говорит не в телефон, а в чужое плечо. Слышно, как он чешет затылок, вздыхает. Немного тянет буквы и много думает. В конце голосового, кажется, кто-то кашляет на фоне. Он переслушивает еще раз – и кашля больше не слышит.
Усилие над собой – и Аланас уже может разлепить пальцы и положить телефон обратно на пол. Все еще нет желания вставать – просто лежит и чувствует, как серое вещество в голове медленно плывет из точки А в точку Б перетекает, а потом – обратно. Потолок над ним трескался – незаметно почти, но методично. Как будто делал это в такт его внутреннему состоянию – душа у него тоже трещинами покрывалась.
Колени затекли, но не болели. Спина отзывалась тихим гудением, как будто ему было не двадцать три, а все пятьдесят шесть.
Он дышал. Без энтузиазма, но дышал.
Где-то под ребрами – импульс встать. Не в виде идеи, а просто как движение. Как будто завелся моторчик, вырабатывающий вялую тягу – нужно было просто сесть. И Аланас поддался. Не «взял себя в руки», а просто перевернулся, подогнул одно колено и выпрямился, как будто случайно, потом сел. Почесал затылок. Ладонь была прохладной, и тело слегка холодом обдало – странная реакция, но отчего-то в моменте он об этом не подумал.
Повел плечами вперед, назад, проверяя, не болит ли, не щелкает ли, не разваливается ли по частям. Все держалось, вроде бы.
Появилось ощущение, что за ним кто-то наблюдает. Комната?
Не одобряла, не подбадривала, а просто проверяла, живой ли он, здесь ли.
Да, здесь. Ссутулившийся, чуть потный, с отдавленной щекой, в разных носках. Здесь, правда. И щетина колется, когда он проводит ладонью по лицу, чтобы проверить, не сотрется ли оно. Веки тяжелые, как мокрые тряпки, а во рту – странный привкус, будто кофе, сигарета и забытая фраза собрались в одну букву, которую нельзя выговорить.
Зевнул лениво, но внутри ничего от этого не щелкнуло. Только голова еще более мутной стала, но это уже было похоже на возвращение к жизни.
Потом получилось встать. Сперва на четвереньки, как кот или древний старик, который по чьей-то абсолютно абсурдной прихоти оказался в молодом теле и теперь не может привыкнуть к своим новым возможностям. Потом на ноги – через тяжесть, с руками на коленях, с коротким и сдавленным выдохом.
Комната покачнулась. Или он?
Краем глаза заметил, как на кухне моргнула лампочка. Где-то щелкнула батарея. Экран телефона загорелся и снова потух. Казалось, что окружение пыталось разговаривать с ним. Говорил что-то типа:
Ага, ты в игре. Не радуйся особо.
Аланас прошелся по комнате – не целенаправленно, а как будто вспоминал, где именно на местной системе координат сможет столкнуться со своим телом. Наклонился, взял пепельницу. Позалипал в натюрморт из сигаретных огрызков и пепла – и на кухне вытряхнул это все в мусор. Пепельницу оставил на подоконнике.
Окно, кстати, было мутным. Изнутри, потому что его давно никто не мыл. В уголке – паутина, в ней – ни паука, ни мухи, просто сплетение тревоги. Открыл створку – с хрустом, противным скрипом, как будто это был не механизм, а разочарование в нем.
Воздух снаружи немного лучше был – тоже мутный, но зато прохладный.
В гостиной на столе – ноутбук в спящем режиме. Аланас на секунду задумался о том, что это все как метафора выглядит, и пальцем по тачпэду поводил, чтобы иллюзию пробуждения создать. Проснулся, да. Но толка в этом не было никакого.
Телефон лежал там же, где Аланас его оставил – экраном вниз, как обиженный. Он поднял его, будто не хотел – просто так, из вежливости. Разблокировал. Посмотрел последние уведомления и не увидел в них ничего интересного. Только все то же самое голосовое от Лукаса, все еще с этой странной, слишком правильной длительностью – 0:31.
Переслушивать он не стал. И так уже впаялось в голову.
Он ткнул пальцем по микрофону – и вдруг осознал, что уже слишком долго не записывал голосовых. Немного постоял, потом заговорил:
«Да, давай. Только… захвати с собой что-нибудь с собой поесть, а то у меня в холодильнике только лед и бутылка водки», — 0:16.
Помолчал секунду – как будто что-то еще хотел добавить, но не был уверен, стоит ли.
Потом – все же продолжил:
«… если что, у меня снова умер домофон. Позвони, как будешь на подходе – я дома», — 0:07.
Отпустил кнопку микрофона. Посмотрел на экран.
Пока у сообщения была только одна галочка, означающая, что оно уже отправлено, но пока что еще не дошло до адресата, Аланас почувствовал себя так, будто все еще может быть неплохо. Хоть немного. Хоть сегодня.
И все, сообщение доставлено. Прочитано.
Экран мигнул, и рука с телефоном все еще осталась висеть в воздухе, будто собиралась на всякий случай ждать ответа. Его не было. И Аланас ушел принимать душ.
В ванной было как в аквариуме, только не хватало рыб – все чуть-чуть затянуто в пар, плитка липкая на ощупь, как чужой лоб.
Аланас включил воду – не сразу горячую, не сразу правильную. Ту, которая сперва была ледяной, потом странно хрипела в трубах, как старик, которому очень трудно подняться с дивана для того, чтобы выйти на балкон да покурить. Он стоял босиком, смотрел в зеркало, запотевшее ровно настолько, чтобы в нем можно было стать кем угодно. Даже не собой.
Широкие плечи. Шея – как будто вытянута сильнее обычного. Неровное лицо, как будто кто-то попытался нарисовать его по памяти, но забыл абсолютно все детали. Он провел по зеркалу ладонью, но след остался только на секунду – пар все снова вернул в анонимность. Наверное, так даже лучше.
Он разделся медленно, по привычке. Не в том смысле, чтобы для кого-то – просто не любил резкие движения наедине с самим собой. Стянул футболку, задев подбородок, штаны тоже – сбросил в стиральную машинку.
Вода – как одобрение. Плотная, тяжелая, с характером. Он встал под струю и не двигался, пока лопатки не начало жечь. Потом выдохнул. Потянулся за гелем. В нос ударил запах эвкалипта и… груши? Или огурца? Все вместе пахнет чужим, но все еще приятно.
С закрытыми глазами он представил, как Лукас тоже принимает душ.
Как он, возможно, делает это сейчас – в своей ванной, где все аккуратно, минималистично и стерильно. Остатки уюта, устроенного его бывшей, в последнее время почти исчезли, и Лукас снова стал собой – с хаосом внутри и кристальной чистотой вокруг.
И в этом было что-то раздражающе милое.
Аланас смысл пену. Остался под струей еще минуту. Или пять. Не был уверен. Вода все еще текла, когда он выключил мозг. И только потом – кран.
Он вышел. Завернулся в полотенце. Просто стоял босиком на холодной плитке – в голове вдруг стало слишком мыслей. Как будто шум воды смыл все лишнее, и теперь осталось только вот это – гул, ожидание, предвкушение, чуть-чуть страха.
Вернулся в комнату. Оделся.
Телефон мигал, оповещая о пропущенном звонке.
Один.
Не Лукас.
«Кто-то из учеников», — мелькнуло в голове, и да – точно, он забыл, что обещал одному пареньку глянуть его песню. Юргас. Подросток, чуть за четырнадцать, со звонким голосом и тяжелыми пальцами. Звук не чувствует – но зато упертый.
Аланас выключил телевизор и перезвонил.
— Сорри, не видел. Ты звонил?
— Да, — голос в трубке был чуть сорванный, как после простуды. — Я скинул тебе куплет. Не могу понять, как его лучше связать с припевом. Там что-то не клеится.
Он сел на подлокотник дивана, выдохнул.
— Ща открою. Дай секунду.
Ноутбук ожил. В мессенджере – сообщение от Юргаса, голосовое. Аланас включает его, не думая, не подключаясь к колонкам или наушникам.
Песня сперва шла тихо – началась с шуршания. Немного фальшиво в переходах, но в целом – с этим можно было работать.
Аланас переключил звонок в режим видео, и облокотил телефон на экран ноутбука. Подросток сделал то же самое.
— Это звучит… странно, — с видом эксперта говорит он, стараясь не быть слишком резким и категоричным. — Но вот эти строчки, типа… «потолок выше моих надежд, разве я о многом прошу» - по-моему, звучит охрененно.
— Правда?
— Ага. Только после нее ты сбиваешь ритм – хочешь, покажу, как его подтянуть?
Тот кивает.
Аланас берет гитару – акустическую, поцарапанную, с которой когда-то начинал. Проводит пальцами по струнам, неловко пробует перебор. Строй у них так себе – но сейчас и так пойдет.
Его голос становится мягче – он не осознает, что тембр меняется, пока объясняет.
— Вот, смотри: если так… — он поет вполголоса часть текста, которую запомнил, и вставляет забавное «м-м-м» каждый раз, когда дело доходит до слов, которые вспомнить не смог, — и немного больше воздуха на «потолок», ок? Понимаешь?
И Юргас понимает. Они еще около получаса болтают про заработок на стримингах, про музыку в целом, про металлические струны. Про руки, которые болят, но не жалуются. Потом – «все, меня мама зовет», и линия обрывается.
Он не сразу понимает, что снова остался один. Пока разговаривал с учеником, звук был теплым, человечным, почти спасительным. Сейчас же – снова тишина, и от нее слегка звенело в ушах.
Он снова включил телевизор. Чуть громче, чем до этого.
Fontaines DC – Nabokov. Аланас бескрайне сильно любил эту песню во всем своем мраке – с дымчатым и призрачным вокалом на припеве, агрессивным и разочарованным – в куплетах. Перегруженные гитары, незамысловатый и повторяющийся текст про страдания и желание принадлежать – не валидно, но переключить не получается. С каждым ударом бочки – сердце будто спотыкается.
Аланас стоял, опираясь на стену, а потом просто пошел.
Без плана, просто от одной грани к другой, будто проверяя, держится ли комната до сих пор. Пальцы в кулаке. Кулак – в кармане.
Он не думал – или думал слишком много.
Обрывками:
«Он, может, уже идет»;
«Может, запутался в автобусах»;
«Может, не врубился в голосовое»;
«Может, я не то сказал»;
«Может, я вообще ничего не сказал».
Вспоминает, как Лукас тянется за наушниками, когда он сидит рядом. Снова видит солнечный блик на шее, чувствует, как пахнет его крем после бритья – немного аптеки, и немного мяты.
Он глянул на часы.
Прошло… слишком много.
Душ – 15 минут. Разговор – еще столько же. Сейчас было уже около десяти, а сообщение на экране длилось все столько же.
0:31.
Он снова включил то голосовое.
«Э-э-э… я проспал весь день… и че-то, блин, не знаю… крыша едет вообще. Не хочешь… не знаю, просто повисим вместе сегодня?»
Только слова разборчивые, и голос спокойный совсем, и как будто бы… улыбчивый?
Почти. Аланас знает, что его голос так звучит, когда он врет.
В прошлый раз голосовое звучало иначе.
Аланас вернулся на кухню и достал бутылку водки из холодильника. Не вспомнил, зачем это сделал. Не открыл. Поставил обратно. Засмеялся сквозь нос с мыслью:
Что за хуйня.
В ванной умылся.
Вода была холодной. Стало только хуже.
Вернулся. Сел. Встал.
Ощутил себя настолько сбитым с толку, что стало страшно.
Импульсивно схватился за телефон, быстро написал Лукасу сообщение:
«ТЫ ГДЕ»
Но не отправил – почувствовал, что это как будто бы… слишком? Вместо этого – позвонил одному из своих друзей. Не близкому – близким нельзя сейчас, потому что они все запоминают. Просто тому, кто всегда на связи.
— Эй.
— Ага, привет.
— Че делаешь?
— Да ничего. Туплю.
— Понял. Я тоже.
— Все окей?
Он хотел сказать «нет». Но промолчал.
— Все нормально. Просто скучно.
Говорили обо всем, что приходило на ум. Про последние релизы. Про то, что у кого-то под утро заглючила карта и его не пустили в клуб. Про учебу, про планы, про… вообще все.
В это же время – ходил по комнате из угла в угол, выходил на кухню. Высовывался в окно с сигаретой – смотрел, как на улице дети играют в футбол по непонятным ему правилам. Зависал, когда друг начинал задвигать ему про какие-то серьезные вещи, типа войны – стал бы он убивать за свою страну? Аланас сказал, что не стал бы.
Вспоминали локальные шутки. Типа режима невидимки при встрече с кем-то не очень желанным. Или про тесты – кто ты из Katarsis? Аланас до сих пор не мог привыкнуть к такому количеству внимания, но время от времени давал слабину и смотрел, что пишут в сети. Проходил эти тесты – и не разу в результате не получал самого себя.
И сейчас он смеялся. Иногда даже искренне.
А потом снова остался один.
Комната не казалась безопасной.
Она будто сжималась – тихо, незаметно. Не стены, нет. Пространство. Оно стянулось, как ремень, в который никто не влезает.
Он снова ходил – много, кругами.
Думал: если сделать пять кругов, то Лукас обязательно появится.
Если посмотрит в окно, то он обязательно его увидит.
Сделал все шесть. Посмотрел трижды – ничего.
Написал:
«Ты где?»
Отправил, сел. И все снова зависло.
Ответ пришел не сразу.
Аланас отчего-то заранее чувствовал, что не будет там никакого «уже на подходе» или «сорри, уснул, скоро буду». Будет что-то, что обязательно собьет его с толку.
Появится без вибрации – просто так, как баг в игре, из неоткуда.
«дома»;
«а че?»
Аланас несколько раз пробежался глазами по буквам, пытаясь сложить их в слова. Он будто бы и понял суть написанного, но отказался в этом себе признаваться. Гораздо приятнее было ловить замешательство в руки. И в голову.
Написал почти наивно:
«Когда приедешь???»
И почти сразу получил в ответ:
«в смысле»
Он перечитал.
Пальцы стали холодными, а ладони вспотели.
«в смысле» - если проговорить вслух, то эти слова будут звучать как плевок в душу.
Ломают, потому что логичны. Логика – вообще самый страшный нож.
Аланас не стал отвечать.
Просто посмотрел на экран. Потом – на часы.
Половина первого.
Нажал еще раз на то голосовое, которое Лукас прислал.
«Короче, только что был на свидании. Она просто невероятная. Я как будто, э… влюбляюсь? Думаю, что было бы неплохо познакомить всех с ней, потому что… ну, короче, я завтра тебе обо всем расскажу. Заедешь за мной пораньше? Кстати, она учится в твоем унике».
Оно длится 0:46.
Следом автоматически воспроизводится ответ Аланаса:
«Вау, бро, круто… типа, прям реально влюбляешься? С вот этими бабочками в животе? Или как обычно? Короче, расскажешь завтра на репе. Я пока с гитарой поколупаюсь», — 0:15.
И еще одно – следом:
«И че, на каком курсе учится?» — 0:04.
Ему вслушаться как следует пришлось для того, чтобы понять, что на последних двух голосовых звучит его собственный голос.
0:31 / 0:16 / 0:06
0:46 / 0:15 / 0:04
Прокрутил все еще несколько раз – от и до. Показалось, будто интонации меняются каждый раз – у них обоих. В голосовом Лукаса кто-то то смеялся на фоне, то просто шумел. Аланас не был уверен в том, что не спит и проживает это на самом деле.
«Сорри, попутал»;
«Завтра приеду пораньше».
Никакого ответа не ждал.
Да и вообще не питал особой уверенности в том, что эти ответы могут существовать.
Не здесь и не сейчас.
Мессенджер он закрыл, а телефон на стол положил снова вниз экраном, открещиваясь от него и вместе с тем – от всех переживаний. С него на сегодня хватит.
Комната как будто затихла в неловком положении, как человек, который застрял между правдой и тем, что выгоднее говорить.
Он достал сигарету и закурил, глядя в потолок.
Губы почти сжались.
Ни злости, ни паники – просто замешательство.
Окно на кухне не выпускало воздух – только втягивало его.
Ночь – ни звезд, ни плана, ни дороги. Только тишина, в которую капля за каплей падали чужие слова, каждый раз сказанные с разной интонацией.
Он затушил сигарету и швырнул окурок в пустую пепельницу – не попал.
Поднял, бросил снова – тот же результат.
Третьего раза не будет.
Он надел толстовку и лег, уткнувшись носом в руках. Глаза не закрывались сразу – не из тревоги, а просто потому, что система зависла.
Он не знал, во сколько заснул.
Не знал, в какое время проснется.
Может быть, этого вечера вообще не было.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!