10. Всё, что осталось от неё.

На площади перед колледжем было многолюдно — студенты возвращались с занятий, обсуждали лекции, кто-то смеялся у лестницы. Оливия стояла в кругу знакомых, когда к ней подошёл Скотт. Его лицо было серьёзным, решительным, глаза — чуть покрасневшие, будто после бессонной ночи. "Можем поговорить?" — тихо, почти ласково. Она растерялась. "Здесь?" "На минуту." Они отошли в сторону. Но и в стороне взглядов хватало. Среди них — и один, что вонзался, как нож — взгляд Вена. Он стоял у стены и наблюдал. Молчаливо. Напряжённо. Готовый взорваться. Скотт провёл рукой по затылку. "Я не верю, что ты выбрала его… вот так просто." — Он шагнул ближе. "Я знаю тебя. Знаю, как ты сомневаешься. Как ищешь тишину. А он не про тишину, Лив. Он про гром, про хаос." "Скотт…" "Он не для тебя," — голос дрогнул. "Он не тот, кто будет оберегать. Ты просто... запуталась." "Ты не можешь решать за меня," — сказала она, отступив. "А он?" — Скотт резко взглянул в сторону Вена. "Он не решает за тебя?" Оливия замерла, когда Скотт вдруг схватил её за талию и поцеловал. Не нежно — напористо, с отчаянием, будто в этом поцелуе он пытался вернуть не её, а всё прошлое, которое ускользнуло. Она оттолкнула его сразу, но этого было достаточно — достаточно, чтобы Вен всё увидел. Он подошёл быстро. Без слов. Его лицо застыло, руки дрожали, будто он сдерживал себя из последних сил. "Что это было?" — глухо спросил он, не глядя на Оливию. "Это не…" — она хотела объяснить, но Скотт усмехнулся: "Поцелуй. Если ты не понял." Вен шагнул к нему, но остановился. Мышцы под кожей натянулись, как канаты. "Сделай это ещё раз — и я забуду, что умею сдерживаться." "Угрожаешь?" "Предупреждаю." Оливия встала между ними. "Хватит!" — крикнула. "Вы оба не правы!" Тишина. Сотни глаз. В ней — стыд, злость, и то чувство, что сейчас всё рухнет. Скотт отступил, но взгляд бросил — тяжёлый. "Ты когда-нибудь поймёшь, кто по-настоящему тебя любил." А Вен стоял, не шелохнувшись. И только глаза выдавали — в них горела ревность, обида… и страх. Страх потерять её навсегда. На глазах Оливии выступили слёзы. Она оттолкнула обоих, сжалась в себе, закрыв лицо руками, и, не оборачиваясь, побежала в здание колледжа. В комнате Вена она действовала на автомате — собрала вещи, краски, аккуратно скрутила полотна. Когда она потянулась к двери, Вен уже стоял там, молча, с прижатой к косяку рукой. Девушка замерла и, не поднимая взгляда, выдавила: "Вен… я не хотела, чтобы он меня поцеловал…" "Я знаю," — тихо ответил он, делая шаг вперёд. "Он придурок." Он хотел обнять её, но Оливия отстранилась — резко, почти испуганно. "Не сейчас. Мне нужно время. И… пока что… мы не можем быть вместе, Вен." Его словно окатило холодной водой. Всё, что они строили, всё, что было между ними всего несколько дней назад — рушилось на его глазах. "Лив… я не хочу тебя терять," — прошептал он, и в голосе его дрожала безысходность. Он снова протянул руки, но она лишь крепче сжала ручку чемодана. Вытирая слёзы рукавом, она прошла мимо него и вышла. Её душили страх и усталость. Стелла, которая искала пути к Вену. Скотт, который не мог отпустить. Сам Вен — с его вспышками ревности, с его страхом потерять, который сам же и разрушал всё. Оливия приняла решение: уехать. Вернуться домой. Просто побыть дочерью — той самой маленькой Ливи, ради которой отец всегда варил свою невкусную, но самую уютную кашу. Ей хотелось тишины. Хотелось забыть, что её кто-то ждёт, чтобы снова захотеть быть с кем-то не из страха — а по любви. Когда дверь захлопнулась за Оливией, тишина в комнате стала невыносимой. Вен остался стоять посреди её запаха, её полотен, её теней — и полной пустоты. Всё, что осталось от неё, — чашка с засохшим кофе, рисунок на мольберте и лёгкий след духов в воздухе. Он подошёл к мольберту, задержал взгляд на наброске, где угадывались его черты. Провёл пальцем по линии скулы, словно хотел стереть самого себя с её холста. В груди жгло. Всё вырывалось наружу — страх, вина, ярость, беспомощность. В одно мгновение он сорвался. Стул полетел в стену. Кружка с красками разбилась, оставив на полу алые и синие пятна, будто кровь и синяки. Он смахнул рукой всё со стола, распахнул шкаф и с грохотом захлопнул дверцы, будто хотел запереть не вещи — а боль. Кулак ударил по стене — один, второй. Кожа лопнула, но он этого не замечал. Он опустился на пол, сжав голову руками, и впервые за долгое время заплакал. Не тихо, не сдержанно — по-настоящему. Как мальчишка, потерявший самого важного человека, не зная, как его вернуть. "Чёрт…" — прошептал он, тяжело дыша. "Чёрт, Оливия…" Он остался там — среди разбитых предметов, капель крови и сломанных чувств. Но долго так сидеть не смог. Когда слёзы высохли, а сердце всё ещё билось, он встал. Лицо было закрыто злостью, руки дрожали от решимости. Скотт. Он знал, где его искать — возле библиотеки, где тот часто зависал после лекций. Вен не шёл — он шагал, как буря. И когда заметил Скотта на лавке, тот даже не успел подняться. "Нам нужно поговорить," — голос был тихим, но в нём звенело стальное предупреждение. "О, ты пришёл угрожать?" — Скотт поднялся. "Или хочешь реванша?" Вен подошёл почти вплотную. "Слушай внимательно. Я кем угодно могу быть, но я никогда не трону девушку, если она не хочет. А ты воспользовался моментом. Ты поцеловал её у всех на глазах, зная, что она этого не хочет. Ты сделал это специально. Это подло." Скотт дёрнулся, но Вен не дал ему ни шанса. "Всё заканчивается. Ты к ней больше не подходишь. Не пишешь. Не ищешь. Она — не твой способ возвратить прошлое. Ты её потерял. И если ещё хоть раз попытаешься причинить ей боль — я забуду, что такое сдержанность." Они смотрели друг другу в глаза. Долго. Тяжело. Скотт опустил взгляд. "Думаешь, ты лучше?" — выдохнул он. "Она же и от тебя сбежала." "Возможно. Но я хотя бы не заставляю её бояться меня." Он развернулся и ушёл, оставив Скотта на лавке, впервые без слов. В тот вечер Вен не чувствовал себя победителем. Но впервые — человеком, который выбрал честь, а не разрушение.

***

Оливия приехала поздно вечером, и Дональд сразу вышел навстречу, в тёплом свитере и с той самой улыбкой, в которой было всё: усталость, забота, и бесконечная любовь к дочери. София тоже встретила её тепло, но чуть сдержаннее. Они не были близки, но между ними не было и вражды. Просто две женщины, которые понимали, что у каждой — своё прошлое, и своё место рядом с Дональдом. Оливия почти сразу зашла в свою старую комнату — пыльная, но уютная. Всё было на месте: книги, рамка с фотографией мамы, даже плюшевая сова на полке. Но внутри у неё всё было скомкано, как смятая простыня. На следующий день, после долгой прогулки с отцом, София пригласила её на кухню. Она наливала чай и смотрела на Оливию с лёгким беспокойством. "Ты совсем похудела," — сказала она, не глядя. "В колледже кормят плохо?" "Это не еда," — слабо улыбнулась Оливия. "Это... всё остальное." София села напротив, сложив руки на столе. "Расскажи, если хочешь." Девушка поколебалась. Потом глубоко вдохнула: "Мне кажется, я теряю себя. Всё начиналось так красиво... Вен был другим. Он вдохновлял, оберегал. А потом — начались вспышки, ревность, давление. И я стала бояться, что он повторяет судьбу отца." София села тише, как будто боялась спугнуть её откровенность. "Он не повторяет его судьбу, Оливия, как и ты не повторяешь ничьей судьбы. У тебя — своя." Оливия кивнула, не отрывая взгляда от кружки. "Я уехала, потому что не могла больше дышать. Там все смотрят. Все знают. И я не знаю, чего хочу больше — покоя или любви. С Веном… это не покой. Это ураган." София чуть улыбнулась: "А ты умеешь жить без ураганов?" "Наверное, нет…" — прошептала Оливия. "Но иногда мне кажется, что он так похож на папу до того, как он встретил тебя. Грубый, резкий… хороший внутри, но колючий." "Может, ты именно это и полюбила," — мягко сказала София. "Потому что ты сама — огонь. И ты ищешь не того, кто тебя успокоит, а того, кто выдержит твой свет." Они замолчали. "Только, Оливия," — добавила София, "не забывай: тот, кто выдерживает твой свет, не должен тушить его." Слёзы подступили к горлу, но Маларки младшая сдержалась. Только кивнула. "Спасибо, София. За то, что выслушала." "Я всегда тебя выслушаю. Ты — часть семьи. И ты не одна." Оливия улыбнулась — по-настоящему. Может, не всё потеряно. Может, любовь — это не там, где легко, а там, где честно.

***

Он не знал, что хуже: воспоминания о её прикосновениях или пустота, в которой их больше нет. Комната, где раньше пахло краской и её мятным шампунем, теперь казалась нежилой. Он пытался выветрить её аромат — проветривал, менял постель, даже перенёс матрас к стене. Но запах — этот тёплый, едва сладковатый, как из детства — всё равно был. В нём жила тоска. Вен пил. Много. Глупо. Жадно. И всякий раз — с одной целью: забыть. Хоть на вечер. Хоть на несколько часов. Чтобы в голове не звучал её голос, не мерещились глаза, не тянуло пальцами по воздуху, будто он всё ещё касался её кожи. Вечеринки стали отдушиной. Или, скорее, болотом. Там его ждали. Там не спрашивали. Там наливали и хлопали по плечу. "Ты же Хикс", — говорили они. — "Тебя ничего не берет". Но брало. Ещё как. В один из вечеров, когда глаза уже слипались от усталости и водка в голове устроила качели, он оказался в тёмной кухне. Кто-то поставил музыку. Кто-то выключил свет. А потом — Стелла. С её тонкими руками, с её помадой, с её губами, которые вдруг оказались на его. Он не сразу понял. Не сразу оттолкнул. Он был пьян. И слишком устал от одиночества. Но когда осознал — отшатнулся резко, будто его обожгло. "Ты чего?.." — удивилась она. Он смотрел на неё, как будто впервые. "Нет, Стелла… Не ты. Не сейчас. Не вообще." Он ушёл. Не попрощался. Просто захлопнул за собой дверь, вышел на улицу, сел прямо на бордюр и закрыл лицо руками. "Оливия…" Её имя вырвалось шепотом, с болью, как рана, которая не заживает. Он ненавидел себя. За поцелуй, за слабость, за попытку найти её в ком-то другом. Но хуже всего было то, что Оливии рядом не было. Чтобы простить. Чтобы услышать. И в этом одиночестве — он впервые по-настоящему почувствовал, что теряет не девушку. Теряет своё сердце.

***

Дождь моросил с самого утра. Мелкий, нудный, будто отражал состояние Вена — мутное, напряжённое, выжидающее. Он стоял у ворот дома Маларки с опущенной головой, держа в руке старую зажигалку — ту самую, что Оливия вертела в пальцах, когда скучала. Она больше не отвечала на письма. На звонки. Она исчезла из его мира, оставив только эхо и незакрытые двери. Он долго не решался нажать кнопку звонка. Но всё же — нажал. Открыл Дональд. Он постарел за это лето. Или просто Вен раньше не смотрел ему так в глаза. Глаза, в которых был океан — глубокий, непредсказуемый, с камнями на дне. "Здравствуйте… сэр," — начал Вен сдержанно. Пауза. "Она здесь? Мне нужно с ней поговорить. Я... я был дураком. Я всё испортил. Но я люблю её." Дональд не отводил взгляда. Затем тяжело вздохнул и слегка прищурился. "Я знаю, кто ты. И знаю, как ты смотришь на мою дочь." "Тогда дайте мне шанс сказать ей всё. Хоть слово. Хоть минуту. Я…" "Нет." Одно слово. Без злобы. Без крика. Как стена. "Почему?.." — Вен шагнул ближе. "Она же взрослая. Это её решение." "Да. Но сейчас — её выбор быть подальше. И моё дело — защитить это пространство." Хикс опустил голову. Он сжал ладони в кулаки. "Вы ведь были на моём месте, правда? Знали, каково это — молчание с другой стороны. Я прошу… просто передайте ей: я не уехал. Я жду." "Она знает," — спокойно ответил Дональд. "Но если ты действительно любишь её — оставь её в покое. Дай ей выбрать без давления." Молчание между ними повисло, как густой воздух перед бурей. "Я больше не тот, кем был," — прошептал Вен. "Но, видимо, это уже не важно." Он повернулся и ушёл. Не хлопнув воротами. Не бросив взгляд на окно, за которым могла стоять Оливия. Окно гостиной было слегка приоткрыто — воздух пах мокрым деревом, ветром и чем-то знакомым, чуть жгучим. Оливия стояла за тяжёлой гардиной, не шевелясь. Смотрела. Вен. Он действительно приехал. Он стоял у калитки, мокрый, растерянный, упрямый. Его руки дрожали, когда он говорил. Отец держался спокойно, даже мягко — но твердо, как стена, которую не сдвинешь словами. Она не слышала их разговора, но понимала всё. Каждое движение, взгляд, паузы между фразами — будто язык, знакомый только им. Он всё ещё носил куртку, которую она выбрала ему весной. Он всё ещё держал зажигалку, которую однажды забрал с её письменного стола и не вернул. Он всё ещё... был тем, кого она любит. Но она не вышла. Не потому что не хотела. А потому что боялась. Боялась, что если выйдет — снова растворится в нём. А она только начала дышать сама. Без него. Когда он отвернулся и пошёл прочь, ей захотелось крикнуть. Выбежать. Закричать: "Я тоже скучаю!" Но тело не слушалось. Грудь горела. В глазах стояли слёзы. "Ты видела," — спокойно сказал отец, войдя в комнату. Она кивнула, не оборачиваясь. "Иногда мы должны быть жестокими, чтобы дать другому вырасти." "Он уже вырос," — прошептала она. "Но, кажется, теперь расти должна я." Дональд подошёл и положил руку ей на плечо. "Ты всё ещё любишь его?" "Да..." - прошептала девушка.

***

Возвращение в колледж не было ни облегчением, ни началом чего-то нового. Вен чувствовал это с первого шага в коридор. Взгляды скользили по нему, как лезвия: одни — с жалостью, другие — с осуждением, третьи — с холодным безразличием. Он шёл по направлению к своей аудитории, ссутулившись, опустив глаза, будто нёс на себе груз, который не видно, но ощущается каждой клеткой тела. "Хикс!" Парень поднял голову — и в ту же секунду получил удар в челюсть. Резкий, без предупреждения. Его качнуло, он инстинктивно сделал шаг назад, опираясь на стену. Перед ним стоял Скотт. Лицо напряжено, глаза сверкают, кулаки сжаты. "Это за неё," — процедил он. "За то, что ты с ней сделал." Возле них собрались студенты. Никто не вмешивался. Только тишина и недоумённые взгляды. Вен вытер кровь с губы тыльной стороной руки, не отводя взгляда. "Я не делал ей больно," — сказал он негромко, но чётко. "Она уехала. Из-за тебя!" — Скотт шагнул ближе. "Ей было больно! Ты разрушил её!" Вен только покачал головой. "Ты не знаешь, что между нами было. И не тебе судить." "А кому?!" — Скотт почти кричал. "Ты что, думаешь, что можешь появляться снова, будто ничего не случилось?" Он снова занёс руку, но тут в толпу протиснулась Стелла и схватила его за локоть: "Скотт, хватит. Правда." — Её голос был твёрдым. Мальчик сжал зубы, опустил руку и отступил. Вен стоял молча. Он не собирался оправдываться. Только посмотрел на пол, где выпала кисть Оливии, поднял её, и, не произнеся ни слова, пошёл прочь. У него тряслась рука, губа горела, но самое сильное — это жгло изнутри: он снова остался один. И теперь чувствовал это телом. Он не спал почти трое суток. Комната, в которой когда-то звучал её смех, теперь стала тише кладбища. Вен сидел на полу, прислонившись к кровати, окружённый вещами, которые должен был собрать — но никак не мог заставить себя начать. Рядом лежала её старая резинка для волос, случайно оставленная, и набросок: его портрет, нарисованный лёгкой, дрожащей рукой. Он не убирал его. Этот рисунок был последним прикосновением к ней. Он больше не мог. Ни жить в этой тишине. Ни видеть чужие взгляды. Ни слышать, как кто-то произносит её имя в прошедшем времени. Он уезжал. Сердце будто застыло — не от боли, от онемения. Но внутри оставалась одна мысль, острым куском стекла: увидеть её в последний раз. Дорога к дому Маларки была долгой. Обострившийся холод впивался в щёки, но Вен будто и не чувствовал его. Он прошёл знакомую улицу, которую когда-то пересекал рядом с Оливией, дошёл до забора, за которым был свет. Он стоял у калитки, как тогда — впервые. Но теперь в его руках не было цветов, только скомканный, помятый рисунок — её подарок, ставший его прощанием. Дверь открыл Дональд. Некоторое время они молчали. Смотрели друг другу в глаза. И в этих взглядах было слишком много недосказанного. "Я знал, что ты приедешь," — сказал Дональд негромко. "Но она не хочет тебя видеть, Вен." Парень сглотнул, выдохнул, не отводя взгляда: "Я не требую. Я только хотел передать..." — он протянул ему рисунок. "Это всё, что у меня осталось. И всё, что я могу отдать ей." Дональд принял бумагу. Развернул, взглянул — и что-то дрогнуло в его лице. Он не прокомментировал, только тихо сказал: "Ты причинил ей боль. Возможно, не хотел. Но сделал." "Я знаю." — Голос Вена был хриплым. "И я буду помнить это дольше, чем она." Некоторое молчание. Только звук ветра и лёгкий скрип старых досок под веранду. "Ты её любишь?" — вдруг спросил Дональд. "Я её чувствую, как пульс под кожей." — Вен посмотрел ему в глаза. "Но, может, любви недостаточно, если ты сам всё рушишь." Отец Оливии кивнул. Не соглашаясь и не споря. "Уходи, Вен. Не потому что я тебя ненавижу. А потому что сейчас ей нужно дышать без тебя. Если когда-то она снова выберет — это будет её выбор. Но не сегодня." Парень кивнул. Он не знал, упадёт ли он после этого, или, наоборот, станет легче. Но он послушался. Повернулся и пошёл обратно, по холодной пустой дороге, по которой не было больше света — только шаги в никуда. И где-то в доме за его спиной, в комнате наверху, девушка всё ещё держала под подушкой письмо, которое не решалась ему отправить.